Английская Роза, стальной кулак III

Очнулся Эндрю в темноте, лежа на кушетке, слыша, как где-то далеко внизу все еще идет празднество. Голова ужасно гудела, как с похмелья, и Эндрю медленно сел, приходя в себя. Это было отвратительное ощущение – словно он получил по затылку обухом, но при этом помнил прекрасно, что болезненный удар пришел словно изнутри, а не снаружи. Он очнулся с тем же ощущением злости, отчаяния и при этом беспомощности, которое накрыло его с головой. Словно видел перед собой Джо Рида, и тот снова вызывал те же чувства. Только теперь гораздо сильнее, чем раньше. Будто бы Джо Рид и в самом деле был причастен к его жутким воспоминаниям, будто он на самом деле виновен в том, что тогда произошло и теперь стал живым воспоминанием невыносимой боли. При мысли, что он зависит от воли этого человека и придется снова его встретить, тело словно покрылось ледяной моросью мурашек. Эндрю даже вскочил от испуга, охнув от боли в голове, и суетно стал думать, как поступить. Ему вдруг захотелось оказаться как можно дальше отсюда. То смутное ощущение тревоги при мысли об Англии и родном поместье, где он родился и играл в детстве, пересекло океан и настигло его здесь. Повинуясь страху перед непонятным ужасом, он вышел за дверь в освещенный свечами пустой зал, прошел через холл на террасу. Внизу во дворе гуляли гости, прямо под ним между фигурно стриженных кустов тошнило даму, а ее кавалер пытался задрать ей юбки. Эндрю отчетливо понял, что хочет уйти куда глаза глядят, просто выйти на улицу и раствориться в шумных улицах Тортуги. Он так и поступил, с тревогой спустившись по лестнице во двор, но на него не обращали внимания, и он пошел дальше, за выложенный камнем вьезд в грязный шумный город, шел, не разбирая дороги. Шум вокруг помогал приглушить крики внутри головы, помогал справиться с мыслями. Эндрю спускался по узким улочкам мимо таверн и открытых даже ночью лавок, мимо домов терпимости и опиумных и чайных комнат, пока впереди не почувствовал свежее дуновение с залива. Но прямо перед пристанями, в узком переулке он споткнулся на ровном месте, что-то резко отбросило его к каменному углу дома. В ужасе Эндрю почувствовал холодное лезвие на коже шеи. И за одно мгновение вдруг словно вернулся обратно на грешную землю из своих призрачных кошмаров, от которых пытался сбежать, но теперь попал в кошмар наяву. Он ведь никогда не ходил без охраны! Да, любые злачные места могли быть ему знакомы и понятны, но несколько человек из одетых в штатское гвардейцев всегда сопровождали его по всем переулкам Порт-Ройяла. Либо он переодевался соответственно трущобам, в которые спускался, чтобы не привлекать внимания. На Барбадосе он успешно притворялся нищим забулдыгой, стараясь впрочем, не выходить из приютивших его комнат после ужина. А здесь он был совсем один, как обычно без оружия, потому что не привык носить с собой бесполезной шпаги – тех тренировок, что он получил в качестве обязательного аристократического образования было достаточно только, чтобы изящно вытаскивать катлас из ножен, но никак не фехтовать, отстаивая свою жизнь! Напавших было двое, первый мулат с короткой густой бородой ухмылялся, сверкая золотым зубом прямо перед носом Эндрю, держа нож у горла, пока второй грабитель обшаривал его карманы, сапоги и пояс. - Куда же направляетесь, ваша Светлость? – Спросил мулат с усмешкой, накручивая между делом на палец завиток его локона. - Решили прогуляться перед сном? - Фиделито, этот разряженный говнюк насмехается над нами! – Раздалось снизу. – Он пуст! Упомянутый Фиделито склонил голову набок, спуская лезвие вниз, пока не подцепил им заколотую брошью шелковую ленту, которой Эндрю подвязал платок под подбородком. Это была, пожалуй, единственная вещь, которая могла бы представлять хоть какую-то ценность, простенькая серебряная брошь с камеей из сардониксовой ракушки, которую ему дал Сантьяго вместе с выбором нескольких нарядов. Мулат срезал ленту, сунув скромную добычу в карман, а затем потянул край платка, развязывая узел банта. Эндрю сглотнул, когда ткань натянулась под кадыком, а Фиделито наклонился к его шее и, щекоча бородой, шумно вдохнул: - Эти аристократишки так сладко пахнут, Бонни, чуешь этот запах? Такие чистенькие и сладкие, они наверно и потеют только от работы в постели. Правда, Светлость? - Да прирежь ты его! Возни больше, чем толку! Будет знать, как ходить по Тортуге без кошелька – это же оскорбление всех честных матросов! Бонни так разошелся, что сам уже достал нож, чтобы побыстрее отвлечь друга, но Фиделито всадил ему локтем в челюсть, даже не оборачиваясь. - Ну а к чему нам спешить, правда? Все аристократишки мужеложцы, зуб даю, Светлость нарочно вышел к нам погулять, да и приехал наверняка издалека и только что сбежал со скучного губернаторского праздника? Сняв бант, мулат снова прижал к голой шее лезвие, второй рукой отрывая пуговицы с камзола. - Стой смирно, Светлость, и тебе даже понравится. Обещаю потом прирезать нежненько, это я умею, ни один кабанчик не успевает хрюкнуть… Эндрю стоял, не двигаясь, но его трясло от ужаса, когда одежду стали рвать на нем в четыре руки, а самого его развернули лицом к стене. Он даже почти не заметил, когда что-то горячее полилось на спину, а Фиделито навалился сверху, хрипя с присвистом. Затем он упал к его ногам со спущенными кюлотами, а Эндрю боялся пошевелиться, почти слившись со стеной, пока торопливые руки надевали на него разорванную одежду обратно. - Господь, позаботься об их грешных душах, - успел он услышать прежде, чем его потянули, прижали к себе. - Куда ты ушел, Андрес? – Спросил Сантьяго на испанском. – Зачем ты ушел? Это я, я виноват… Эндрю смотрел, как он пытается застегнуть на нем жилет, поправляет камзол с оторванными пуговицами, из под которого торчит залитая чужой кровью рубашка. Оба напавших лежали в нечистотах под ногами, тот, что был Бонни - с воткнутым ножом в спине, мулат с перерезанным горлом. Руки у монаха были в крови и он бесполезно пытался стереть ее о черную ткань своей пелерины. - Не надо губить свою душу, Эндрю, - сказал он на английском. – Ты заслуживаешь счастья! Я был не прав, когда осуждал тебя за распутство, ты ни в чем не виноват, наоборот… Ты был прав с самого начала! Прав на счет меня, на счет нас, в каждом своем слове прав. Я был жалким грешником, который считал себя праведником на пути к благочестию, отрицая благословение божие, которое он дал нам, сотворив по своему подобию. Но ты открыл мне удовольствия, истинную благодать! Не из зла, а потому что искренне исповедовал свою веру! А я отплатил тебе жестокостью, я был с тобой таким же, как эти грязные свиньи! Сантьяго пнул тело, истекающее кровью. - Если я могу искупить свою вину, я буду служить твоей вере. Если это поможет вернуть тебе то, что мы отняли… Пойдем обратно? У меня есть средства, мы сможем уехать, куда ты захочешь. Я не оставлю тебя, Эндрю. Эндрю отрицательно покачал головой. - Нет? Но почему? - Я туда не вернусь. - Хорошо, - тут же согласился Сантьяго, - и не надо. Я сниму комнаты, если хочешь, завтра я договорюсь с сэром Уильямом, и мы сможем уехать. – Испачканными ладонями он прикоснулся к его щекам, почти невесомо, и приблизился. - Куда угодно, Эндрю. Куда ты захочешь… - Я не захочу, - ответил Эндрю, когда почувствовал на губах чужое дыхание. Сантьяго отстранился, опустив голову, но потом улыбнулся: - Хорошо, мы не будем спешить. Монах нашел комнаты в одной из самых дорогих таверн. Эндрю с отвращением снял прилипшую к спине одежду, пропитанную кровью мулата, он весь был испачкан ею. Вещи были испорчены либо порваны, разве что сапоги можно было не выбрасывать. Вымывшись, Эндрю их и надел, вместе с приготовленным для гостя баньяном из индийского ситца, по последней моде из журнала «Mercure galante». Чего только не встретишь во французском пиратском городе: Парижские журналы мод и принуждение к любви в нечистотах, и все за одну ночь. Он знал, что не сможет больше заснуть, за окном рассветало, и в голове была полная пустота, когда в его комнату зашел Сантьяго с подносом фруктов и вином. Он был в чужом орденском одеянии, видимо том, что хозяин смог найти для него среди ночи, и, когда он подошел к креслу Эндрю и опустил поднос за подставку рядом, Эндрю подумал, что не видел ничего более странного в своей жизни. На манто был вышит крест и две лилии, видимо, морские разбойники когда-то ограбили целестинцев из Франции, на кожаном поясе висели ножны с кинжалами, с которыми Сантьяго, как оказалось, неплохо управлялся, черный скапулир тоже был расшит по краям золотыми нитями и явно предназначался когда-то знатному священнику доминиканцу. Но самым странным было выражение лица Сантьяго, который сидел у колен Эндрю, и оно никак не могло бы соответствовать ни одному из орденов. Он налил вина для Эндрю и протянул ему, придвигаясь ближе, потом налил себе. Отпив из кубка, Сантьяго слегка задел прикрывавший колено край баньяна и полы соскользнули, оголяя ноги. Монах наклонился и поцеловал кожу, чуть разведя его колени. Эндрю смотрел отстраненно, больше наблюдая за самим собой, потому что ждал, что вот-вот его накроет паника. Он выпил еще вина, позволив осторожным рукам развязать пояс и распахнуть на нем халат окончательно. Вместо ужаса и паники он чувствовал полнейшее равнодушие и даже, к своему удивлению – стыд. Ему было неловко, что после всего, что когда-то между ними было, этот юноша все еще пытается вызвать в нем какие-то чувства, заботится о нем, но у него ничего не выйдет. Эндрю не стеснялся наготы перед ним, не стеснялся своей слабости, своих слез, он давно относился к Сантьяго, как к заботливой нянюшке. И теперь эта нянюшка целует ему колени, живот, боится притронутся, но ласкает нежную кожу, пытаясь разбудить в нем желание, а он чувствует только неловкость за эти бесплодные попытки. Эндрю вдруг понял, что настолько привык к монаху, что даже если тот захочет удовлетворить с ним свои желания, это не вызовет ужаса, как могло бы с любым другим человеком. Он смог бы потерпеть. В любом случае теперь Сантьяго делал бы это острожно, не так, как раньше, и уж точно не так, как было с той лейкой в подземелье… При внезапном воспоминании Эндрю дернулся и вдруг вскочил. - Нет, я не смогу. – Сказал он. - Я никогда не смогу тебе ответить. Ты очень добр ко мне, Сантьяго, но это выше моих сил. Я думал, что вытерплю, но… - Прости, прости, - перебил его монах, хватаясь голову. – Я не хотел тебя пугать. Я не хочу, чтобы ты подчинялся мне из страха или неволи! Я только надеялся, что смогу помочь… Он покачал головой, едва не вырывая себе волосы: - Нет, я опять лгу! Я хотел не помочь, я просто хочу тебя. Не важно, таким, как ты был раньше, или как сейчас… Даже сейчас я хочу тебя, я чудовище… - Нет, это не делает из тебя чудовище, - теперь Эндрю его успокаивал. – Наоборот – ты человек, наслаждайся своими желаниями. Для того ты и был создан. - Мои желания приносят только боль и страдания. Если я не могу помочь тебе, не могу служить вместе с тобой твоей вере, Эндрю, тогда мы можем стать братьями. Он поднял голову и глаза его словно засияли: - Ты можешь найти себя в нашем ордене, Эндрю! Давай поедем в Гватемалу, в наше аббатство, ты можешь посвятить себя Богу и науке о Боге, исцелить верой душевные раны. Я буду рядом и смогу помочь, чтобы ты не оступился. Мы поможем друг другу… Он не впервые предлагал такой путь, но раньше Эндрю даже не прислушивался к тому, что говорит испанец. - Хорошо. – Ответил Эндрю. - Я согласен. Он устал, ему надоело бродить без цели по своим кошмарам, он представил как возвращается жить на свои плантации – не в разрушенный особняк, а в старый дом в глубине Ямайки, чтобы жить там в одиночестве и глушить мысли кашасой, которую гонят из тросника его рабы. Пока не сопьется окончательно и не потеряет человеческий облик, или пока не сойдет с ума, что суть одно и то же. Эндрю не сомневался, что больше ни на что не способен, у него нет ни сил на желания хоть как-то думать о своей жизни. Рано или поздно он, предоставленный сам себе, попадет точно в такую же беду как этой ночью. Закончит свои страдания тем же, с чего они начались: грязью, болью, жестокостью. И раз уж этот человек предлагает что-то другое: и веру, и надежду, и любовь к Богу, то он согласен. Что угодно окажется лучшим вариантом. И кто знает, может быть, на этот раз путь окажется верным. *** Знакомый жар охватил тело перед пробуждением, сладкий, порочный, и Уильям потянулся в кровати, не открывая глаз. Ему нравилось просыпаться на грани томного ощущения, оставшегося с ночи, даже когда он боялся себе в этом признаться. Нравилось послевкусие жарких видений, то ли полусна, то ли опьяненной яви, эти всполохи потом будоражили весь день, а иной раз и дольше, если приходилось ждать их утоления. В этот раз ждать не придется, он бы и из постели не вставал, будь они на корабле в пути. Уильям сел на постели, наконец, обнаруживая себя в незнакомой спальне. И что было гораздо тревожнее, он совершенно не помнил, как кончился вчерашний вечер. Последним воспоминанием была беседа с Мэдифордом, который кажется вкрадчиво ему сочувствовал, хотя сам достоин был сострадания, и – провал, полный сладких видений. Уильям в ужасе понял, на что это похоже – точно также он когда-то просыпался в губернаторском особняке в Порт-Ройяле! Настолько было схоже странное порочное похмелье. Но на этот раз он даже был полностью раздет и лежал в постели, так что никаких сомнений в правдивости ощущений быть и не могло. Но мысль была совершенно невероятной, Уильям даже глаза протер. Эндрю не смог бы такого сделать, тем более здесь и сейчас, когда Джо Рид не отходил от Уильяма ни на шаг. Он поспешил встать и быстро привести себя в порядок, чтобы прояснить мысли. Наверняка он просто перебрал вина, как было часто последнее время, провел ночь вместе с Ридом, как бывало всегда последнее время, но смутная тревога не отпускала. Ему казалось, он что-то упускает, что-то важное. В комнате были только его вещи, ничего, что говорило бы о присутствии ночью Джонатана, и только подойдя к столику с приготовленным для него завтраком он заметил запечатанный конверт с подписью Стального Кулака. Уильям, ничего не понимая, взял его в руки, но понял, что боится найти там ответ. Иногда ему казалось, что он играет по слишком жестоким правилам. Словно раз за разом рискует все больше, отодвигая грань допустимого. А иногда Уильям понимал, что не может иначе – это Джо Рид не оставил ему другого пути, только вот эту тропинку, между смертельным водоворотом, где он потонет, сделав один неверный шаг и чудищем, готовым растерзать его на части. И он лавировал, отвоевывал то свою честь, то свободу, хотя желал совсем другого. Джо Рид требовал за любовь слишком высокую цену, но отказаться было и вовсе невозможно. Уильям и лауданум не желал пробовать слишком часто по той же причине – слишком уж легко было потерять себя, стать рабом опия, люди потом не могли обходиться без него вовсе. Как и он давно не мог жить без Джо Рида. Это было борьбой за выживание. Уильям знал, что либо его задушит этой любовью, либо он погибнет, отказавшись от нее. Возможно, он зашел слишком далеко, и это – его расплата. Он рискнул, когда пошел на сговор с Алварадо, но в тот момент ему казалось, что промедли он хоть день, то будет поздно. Иногда он ненавидел Рида. Когда вдруг складывал обстоятельства, понимал, что цепь случайностей, которые складываются вокруг него, всегда подчиняются чужой воле. И испанец дал шанс хоть ненадолго разорвать цепи. Иногда он жалел. В тот день, в трюме, когда Джо Рид все же спустился за ним на брошенный шлюп, он снова увидел в его темном взгляде свою смерть. Он готов был даже принять ее, как готов был с самой их первой встрече, когда Рид держал его горло стальными пальцами и приказал повесить на нок рее. И лучше бы он убил его в том трюме, потому что Уильям впервые осознал на самом деле, как глубок тот бескрайний океан, который Джо Рид предлагал ему в своем сердце. Он ведь просто не мог иначе, и не вина Джо Рида, что его любви так много, что в ней тонут обычные люди. Уильям раскаивался и потом, когда заметил тонкую серебряную прядь в густых каштановых волосах. Он ни разу не вспоминал о своих шрамах, полученных в этой борьбе – от плетей на спине, вывихнутых плечей, порой дававших о себе знать, среднем пальце, которого он лишился ради свободы… Но при виде той пряди болезненно сжалось сердце. Он не думал, что тоже оставляет следы, что его действия хоть как-то влияют на Рида. Уильям тогда решил, что не имеет права сопротивляться и бунтовать. Ему досталось просто слишком тяжелое счастье, он мог бы и потерпеть. Но рано или поздно приходил страх или сомнения. Он видел следы жестокости Джо Рида, хотя почти всегда закрывал на них глаза. Но иногда это было невозможно, и Уильям не мог вычеркнуть из памяти боль в глазах Эндрю Мэдифорда, настолько острую, что она ранила в самое сердце. Уильму казалось, что именно это рано или поздно ждет его самого. Можно сколь угодно закрывать глаза на нечеловеческую жестокость Стального кулака, оправдывать его огромной силой любви, на которую способно его большое сердце, но однажды Уильям станет таким же: сломанной куклой с пустыми глазами, как Эндрю. С застывшим страданием на лице и неловкой попыткой скрыть его вежливыми улыбками. А Джо Рид пойдет дальше, уверенный в своей правоте, он и будет прав, ведь Уильям сам виноват в том, что сломался рядом с ним… Он разорвал конверт, справившись с нерешительностью. Что бы не произошло ночью, будет даже любопытным узнать, куда опять его занесло! Но письмо только еще больше озадачило Уильяма. Он даже присел в кресло, пытаясь осмыслить послание Рида. И никак не мог собрать недостающие кусочки мозаики, которые привели к такому результату: Джо Рид просил у него прощения. Мало того, он ставил Уильяма в известность, что не будет больше вмешиваться в его судьбу. Он давал ему полную свободу в своих решениях, будь то желание любви или налаживания связей с испанцами. Все, что от него потребует преданность короне или своей чести. Если их интересы сойдутся – будь на то воля судьбы, если же нет, это будет решением коммодора Кроуфорда. Уильям почувствовал головокружение. На какое-то мгновение ему показалось все глупой жестокой шуткой. Снова урок от Джо Рида? Сейчас он войдет в дверь и со смехом поцелует его, сжав в стальных объятиях? Или наоборот, накажет за то нечто, что произошло во время его беспамятства? Уильям и представить не мог, что же такого он должен был натворить, чтобы после всего, что между ними было, Джо Рид вдруг дал ему это – право что-то решить. Он должен был выяснить истинную причину, иначе всегда будет ждать рифов под поверхностью. И единственным, кто мог бы прояснить ситуацию, был Эндрю Мэдифорд.