Английская Роза, стальной кулак III

На Брауни беседа с монахом произвела удручающее впечатление – он вернулся недовольным, и Эндрю гадал, что еще Сантьяго успел ему рассказать. Наверняка, обещал вернуть Эндрю к духовному пути, но поскольку иезуит не верил в это сам, то звучал, видимо не очень убедительно. И только подтвердил худшие мысли Брауни о том, что его бывший господин притворством и ложью совратил бедного монаха для своих целей. И сам господин только и думает, что сбежать. Эндрю читал эти мысли на лице своего индейца, словно тот говорил все вслух. Раздражительный Брауни становился похож на тирана, мучившего заботой вперемежку с унизительными приказами. И Эндрю во всю ему подыгрывал в своей странной роли, будто бы он уже принадлежит своему бывшему рабу, но тот так и остался слугой для исполнения прихотей. Он не спорил, не бунтовал, не жаловался, когда Брауни заявил, что запрещает ему разговаривать с монахом и вообще поднимать на того глаза. Не отходил ни на шаг от властного индейца, как тот желал. Но про себя Эндрю думал, что не ожидал подобной скорости исполнения его планов, и не знал, что будет делать, когда они осуществятся. Присутствие Сантьяго упростило задачу, но Эндрю растерялся, когда понял, что пока не хотел бы ничего менять. Только вот сойти с пути было уже нельзя, поэтому, выждав момент, когда Брауни принес ему обед и заставил съесть все до кусочка, обратился к нему с просьбой. - Попроси дона Алварадо разрешения идти в конце процессии, милый друг. Если это сделаю я, он решит, что я хочу сбежать. Но ты этого не позволишь, и проследишь, чтобы я не отстал, правда? Брауни задумчиво прищурился в ответ: - А что же вы решили сделать? - А ты разве не хочешь, чтобы я больше времени проводил рядом с тобой, а не в разговорах с доном Раймондо? - Мне не понятно, почему этого хотите вы, - сказал Брауни. – Я же вижу, когда вы что-то задумали, мой Эндрю, но я не понимаю, что именно! - Ты так суров ко мне, мой друг, - усмехнулся Эндрю. – А если я просто не хочу злить тебя вниманием Раймондо? Можешь не верить, но мне оно ни к чему. А наши беседы могут изменить его мнение о моей коварной натуре даже против моей воли… - Конечно, не верю! Ни единому слову, кроме признания вашей природы. Эндрю перестал улыбаться, печально вздохнув: - Что ж, прости, что посмел просить… Я надеялся меньше уставать в седле, имея возможность иногда идти пешком или собирая по дороге травы, но ты прав, я не заслуживаю доверия и могу прекрасно обойтись. Он отвернулся, поправляя седло, зная, что победил. Даже если Брауни также хорошо знал его самого, и знал, что бывший господин играет с ним, он не мог противиться очевидному. Эндрю действительно ни разу не дал усомниться в своих намерениях после встречи, и Брауни порой наверняка жалел о своем зудящем желании помучить его. Хотя бы потому, что не понимал истинную причину этого желания. Но Эндрю был удивлен, что индеец стал еще более требовательным, стоило получить разрешение дона Алварадо двигаться в конце процессии рядом с вереницей фургонов. Покладистость Эндрю и его старания быть равнодушным к трудностям судьбы явно будили в душе бывшего раба только безнаказанность и жестокость. Порой Эндрю даже сомневался, что выдержит, если все станет еще хуже, но при этом испытывал какое-то непонятное мучительное удовольствие от своего положения. И не собирался останавливаться. Теперь они шли рядом с фургоном девиц, нестройно поющих песни, порой из фургона неслась брань или смех, но большую часть времени девушки по очереди сидели с краю, распахнув тент и обменивались с Эндрю улыбками. Одна из них, мулатка с красивым кофейным оттенком шелковой кожи на одной из остановок села рядом с Эндрю, вправив в его локон цветок чичипатля*. Вернувшийся с ужином Брауни заметил мечтательное беззаботное выражение на лице Эндрю, но ничего не сказал. Но, устроившись на ночлег, крепко, до боли прижал к себе. На следующий день, когда Телма, так звали девушку, начала от скуки петь незатейливую песенку, Эндрю стал подпевать ее. Это была одна из испанских колыбельных, которую любовница отца пела своему младенцу. Та гордая испанка не признавала кормилиц, и когда появление бастарда начало грозить репутации губернатора Мэдифорда, она покинула Порт-Ройял. Эндрю поймал недовольный взгляд Брауни и улыбнулся: - Помнишь донью Луизу, Брауни? Ты ведь уже был со мной? Ты должен помнить ее песни… - Замолчите! - Но почему? - Я прошу… Я приказываю вам! Эндрю подмигнул Телме и подчинился своему индейцу. Ночью или на стоянках к фургону приходили солдаты из отряда, но стоило Брауни отойти от Эндрю, мулатка оказывалась рядом, то расчесывая его волосы нежными пальцами, то задавая вопросы. - Кто этот злой индеец? – Спрашивала она. – Ты такой красивый… Это был твой слуга? Почему ты не выпорешь его за наглость? Эндрю смеялся в ответ, но когда их застал Брауни, виновато опустил глаза. Девушка успела поцеловать его, презрительно фыркнув в сторону индейца, прежде чем вернуться к палатке и ожидавшим своей очереди солдатам. Брауни поднял его голову за подбородок, встречаясь с взглядом, а потом дал пощечину. - Вот так, значит! – Крикнул он с ненавистью. – Так вам не нужны радости жизни? Я знал, что все это ложь! Эндрю с неподдельным ужасом смотрел в ответ, даже не приложив ладонь к горящей щеке, а индеец бросился к нему и жадно стал целовать в губы. Безучастность Эндрю привела его в еще большее бешенство: - Я отомщу вам за это! Отомщу за все! Я буду смотреть, как другие берут вас, я заставлю вас пожалеть обо всем. Как только мы вернемся, ни одну ночь вы больше не проведете в одиночестве, мой господин. А я – я всегда буду рядом. Вместе с каждым из них! - Зачем ждать? – Устало спросил Эндрю. – Здесь достаточно солдат, чтобы исполнить любые твои фантазии. Я все равно буду твоим. Я ведь уже твой. Брауни открыл было рот, но злость на его лице вдруг сменилась усмешкой. - А ведь вы правы, - он поправил тонкий шарф на шее Эндрю, за который больно тянул во время поцелуя. - Я знаю, кто исполнит мои фантазии здесь, - он провел пальцем по красному следу на щеке, заставив Эндрю вздрогнуть, - не бойтесь, вам понравится. ____ Они проезжали мимо деревень индейцев-христиан, которые не боялись отряда только потому, что солдатам не было нужны уводить с собой их жен. О развлечениях отряда дон Алварадо подумал заранее, поэтому с дисциплиной проблем не было, хотя испанские солдаты сильно уступали англичанам, по мнению Эндрю. Но их непредсказуемость и вспыльчивость, даже проявления диких нравов в смеси с набожностью, сравнивали счет. Скорее всего, думал Эндрю, причина кроется в смешении кровей – многие солдаты были метисами, и эта же потаенная первобытная дикость сверкала иной раз в эмоциях дона Алварадо. Эндрю уже успел пожалеть, что так скоро лишился его общества, но надеялся, что ненадолго. Унижения, которые он терпел от бывшего раба становились невыносимее, но все же недостаточно для необходимого шага. Брауни не напоминал о своей угрозе, но Эндрю кожей чувствовал его злое предвкушение. Хоть он и ждал чего-то подобного, против своей воли он чувствовал подступающий страх. Иногда в его мысли проникали образы прошлого, и Эндрю леденел от ужаса, что такое может повториться. А если что-то выйдет из под контроля? Если Брауни зайдет слишком далеко? Если действительно осуществит свое насилие над ним чужими руками? Сможет ли он потом снова пройти через свой личный ад? Разве он заслужил такие мучения? Но на утро Эндрю приветливо улыбался, словно с радостной покорностью ждал любого решения индейца. Он делал вид, что не подозревает о его задумке, которую выдала ему мулатка Телма, подслушав разговор Брауни с другими девицами. Его бывший слуга подговорил двух девушек соблазнить Эндрю после того, как он заставит его выпить отвар, лишающий воли и будоражащий кровь. Если соблазнить не удастся, то хорошо хотя бы сделать вид, что господин счастлив быть в их объятиях. Даже если его придется связать, чтобы он казался счастливым! А потом Брауни приведет того, кому Эндрю не сможет противиться. Девицы покинут палатку к этому времени, и не скажут ни слова ни управляющему, ни господину, даже если услышат шум, который не должны будут услышать. - Что же это задумал твой злой слуга, мой милый? – Спрашивала его Телма. – Почему ты не расскажешь об этом командиру отряда? Дон очень добр и не разрешает солдатам обижать нас, тебя-то он точно защитит! - Дон верит индейцу больше, чем мне, - ответил Эндрю. – Брауни сказал Алварадо, что будет следить за мной сам, чтобы в пути у него не было свидетелей и он мог делать, что пожелает. Меня ведь взяли в качестве заложника, не думаю, что командиру есть дело до тех, кого он считает врагами. - Какой же ты враг! – Она всплеснула руками. – У тебя нет ни шпаги, ни мушкета, нет даже маленького ножика! Зато как красиво ты рисуешь… Эндрю успел показать Телме наброски незнакомых ему растений, которые делал буквально за пару минут, когда появлялась редкая возможность. Брауни разрешал это. Но Брауни не видел рисунков углем, на которых сияли глаза мулатки с бархатцем в волосах. Однажды на рассвете он успел несколькими штрихами изобразить и гораздо большее, когда Телма позировала ему в лунном свете, сняв сорочку. Когда она посмотрела на рисунок, ее глаза наполнились слезами: - Я вовсе не такая! Ты… ты изобразил богиню, а не меня… Была уже поздняя ночь, все спали, когда они тайком встретились. Эндрю сидел с ней под раскидистым деревом недалеко от костра и заметил, как сбоку неслышно появилась тень. Тогда он прикоснулся к лицу девушки, будто бы собираясь поцеловать ее вместо ответа, но приподняв голову, она тут же увидела подошедшего и вскрикнула от неожиданности. - Чудесные бархатцы, - сказал индеец, плохо сдерживая гнев. – Но не слишком уж редкие. Разве вы никогда не видели таких цветочков, мой Эндрю? Отдайте мне альбом! Этот вы зря испортили. - Нет. Брауни подошел ближе и, схватив Эндрю за волосы, задрал голову, заглядывая в глаза. - Вы больше нравились мне послушным, но я всегда знал, что вы – жалкий притворщик. От боли Эндрю зажмурился, но Брауни уже отпустил его. - Но сегодня я буду добр к вам, как и вы были добры ко мне когда-то. Я сварил вам лекарство от тревог, на случай, если ночь окажется неспокойной. Кто же еще позаботиться о моем дорогом Эндрю, если не его любимый Брауни? Я готовил вам лекарство, пока вы тайком любовались бархатцами… Брауни резко обернулся к девушке, которая так и стояла, глядя на Эндрю с ужасом в глазах. - Поди прочь, шлюха! – Бросил он. Эндрю едва заметно покачал головой, словно пытаясь отговорить ее от чего-то, но она поняла все по своему и побежала прочь. Он вернулся с Брауни к месту их ночлега недалеко от фургона и палатки, где было непривычно тихо. Видимо, спать ушли даже самые выносливые любовники из числа солдат. - Пейте, - приказал Брауни, подав ему чашку с горячим, только что сваренным отваром. Эндрю слышал в аромате смесь знакомых ему снадобий, и успокаивающих, и будоражащих кровь, и даже ядовитых шаманских соков как Пейотль. Брауни умело пытался скрыть добавки, смешав все в шоколаде с порошком черного цветка лианной орхидеи*, видимо, припасенных заранее. Даже дон Алварадо был более милостив, не дав ему выпить одновременно отвар покаяния и счастья, что могло бы свести с ума. К тому же, прошлый раз Эндрю долгое время ел только постную пищу, но сейчас результат мог быть плачевным и непредсказуемым. - Я ведь не для того заботился о вас, мой дорогой, чтобы отравить? – Обманчиво ласково сказал Брауни, словно читая его мысли. – Я знаю, что вам понравится. Пей! Он отобрал чашку у Эндрю из рук и сам приложил к его губам, вынуждая повиноваться. Эндрю мог бы бросить ее на землю, мог отвернуться, но тогда все было зря. Зря он столько терпел, чтобы остановиться в последний момент… И он решил рискнуть: будь что будет. Брауни все равно исполнит то, что задумал, либо сейчас, либо потом, но сейчас у Эндрю хотя бы есть надежда на удачный исход. А может быть, он отравит его своим варевом или сведет с ума, тогда Эндрю ждет блаженство беспамятства, что тоже не худший вариант. Пряный напиток ударил в голову и по ногам, почти сразу его замутило. Одновременно бросило в жар, и защипало в глазах. Какое-то время Эндрю сопротивлялся действию отравы, словно барахтаясь на поверхности болота, но понял, что только теряет силы – нужно утонуть, чтобы всплыть, если получится. Еще через какое-то время ему стало весело и грустно одновременно, а жар, захвативший тело, стал похож на ласку. Эндрю чувствовал, что несколько чужих рук раздевают его и трогают голую кожу, но тело было словно онемевшим. Должно быть, Брауни переборщил с сонным порошком, - мелькнуло на краю сознания, - замечательно. Но следом его губ прикоснулась другая чаша, и Эндрю пил то, что было в ней, просто потому что горячая жидкость попадала в рот и ему приходилось глотать ее, чтобы не захлебнуться. Эндрю толкнул чашку от себя, вдруг всматриваясь в человека над собой. - Сантьяго? – Удивился он, почувствовал облегчение. – Как ты пришел?.. ты здесь?.. - Мне сказали, что ты звал меня, - ответил Сантьяго. – Я не верил, пока не увидел своими глазами. Ты ведь решился на это не из отчаяния? Ты действительно ждал меня? Эндрю не понял смысла слов, но только тогда заметил за спиной монаха склонившегося в палатке Брауни, который наблюдал за ним со злым удовлетворением. Чувства возвращались волнами, Эндрю постепенно понимал, что происходит: что он лежит совершенно обнаженный на куче пропахших сладкими духами тряпок, что жар и томление, которые терзали тело – это мучительное возбуждение, но страшнее всего было предчувствие еще большего ужаса, который таился во взгляде Сантьяго. Тот, словно не в силах больше ждать, обхватил голову Эндрю и прижался к его губам в поцелуе, полном жажды. И Эндрю захватила паника. Та же беспомощность, возбуждение и такой же страстный взгляд монаха был в подземелье, когда после пика жуткого вынужденного удовольствия он решил, что его убивают грязным извращенным способом. И страшнее всего было ожидание пытки, которая должна следовать за лаской возбужденной плоти. Эндрю понял, что задыхался от ужаса, а сердце не выдерживало бешеного ритма. Он пытался кричать, чтобы Сантьяго остановился, не трогал его, но в панике глотал воздух, которого не хватало на крик. Монах же, будто изголодавшийся зверь, набросился на него, останавливая свои жестокие ласки только чтобы в спешке снять с себя одежду. Он гладил его тело, сжимал, целовал, причиняя боль, потому что поцелуи походили на укусы, а пальцы царапали кожу, словно желая обнажить не тело Эндрю, а его душу. Сантьяго бы не услышал крика, уйдя в экстатическое беспамятство, даже если бы Эндрю мог что-то сказать. Эндрю чувствовал, что это конец, его сердце не выдержит, но никто не поможет на этот раз, и он ощущал на себе липкий жадный взгляд Брауни. Беспомощным движением он пытался зацепиться руками хоть за что-то, и случайно нащупал в складках снятой мантии Сантьяго ножны его кинжала, прикрепленного к поясу. Он схватил его, но тяжесть горячего тела монаха внезапно исчезла, а перед глазами встало лицо дона Алварадо. Эндрю как раз смог достать кинжал, когда тот приблизился, что-то неслышно говоря сквозь грохот шума в ушах. Алварадо смотрел на выставленный кинжал в его дрожащей руке, и Эндрю видел, что это не производило на него никакого впечатления. Он мог бы выбить его одним точным ударом, да и вряд ли у Эндрю хватило сил, чтобы проткнуть им кожаную кирасу и действительно ранить. Ужас того, что могло последовать после, был сильнее всего, что когда либо переживал Эндрю, этот страх был сильнее смерти. И он понял, в чем его единственное спасение, приставив лезвие к своему горлу. Но испанец остановился, больше не приближаясь, и получив небольшую передышку, Эндрю удобнее перехватил нож двумя руками. - Я не притронусь к вам, - сказал Раймондо, подняв перед собой ладони. – Вас никто не тронет, Андрес. - Я не верю, - ответил наконец Эндрю, хотя ему все еще не хватало воздуха. – Я предпочту смерть вашим издевкам… и насилию над собой. Лучше умереть. Он зажмурился, надеясь что сил хватит чтобы переборот боль, но этого мгновения хватило Раймондо, чтобы схватить его руку и вывернуть, отбирая нож. - Какое вам дело… зачем вы снова остановили меня? – Эндрю не пытался вырваться из жестких объятий, зная, что это невозможно, и говорил сквозь непомерную усталость, тут же навалившуюся на него. – Я давно должен был умереть, вы просто продлили бессмысленную агонию. - Это решать не тебе, - резко ответил Алварадо. - А кому, вам? Или бывшему рабу, которому вы отдали меня потехи ради? Эндрю слышал, как испанец выдохнул, словно смиряясь с неизбежным. - Прости, я был не прав… Я верил его словам. Я не мог представить, что он способен на такое. Я не поверил, даже когда ты говорил, что он хочет отомстить чужими руками, сделав тебя своей игрушкой. И когда он просил отправить вас в конец отряда, я считал это твоей прихотью, новым притворством, и только теперь понимаю, что Брауни двигала ревность. Эндрю вдруг рассмеялся от острого приступа, сменившего панику. Раймондо прижал его крепче, будто ожидая новой истерики. - Ревность! – Сказал Эндрю, отсмеявшись. – Брауни двигала ненависть ко мне, как вы и говорили, а не ревность, для которой вы не давали и повода. - Разве? – Раймондо за плечи чуть отстранил его, чтобы посмотреть в глаза. – Ты действительно считаешь, что повода не было? Эндрю снова заледенел, чувствуя подступающую панику, потому что взгляд Раймондо горел тем же безумием, какое недавно захватило несчастного монаха. Но вспышка вскоре угасла, и Эндрю едва не упал на ослабевших ногах, когда испанец отпустил его. - Оденьтесь, Андрес, скоро утро, и мы решим, стоит ли вам продолжать путь или лучше вернуться в аббатство. Я жалею, что так ошибался в своих выводах относительно вас. С легким кивком он вышел из палатки, а Эндрю сел на смятые тряпки, не зная, смеяться ему или позволить слезам облегчить душу. *Название Георгина(рус) или Далия(исп) цветок получит только сто лет спустя *черным цветком индейцы назвали ваниль