Английская Роза, стальной кулак III

Следующие несколько дней Эндрю лихорадило, он почти не выходил из фургона, мучаясь от последствий отравления напитком Брауни. Разговор с Алварадо был бы совершенно невозможен, и Эндрю не знал, что тот решил на счет него и не знал о том, что стало с индейцем. Телма приносила еду и питье, но Эндрю не мог ничего проглотить от тошноты, пока один из носильщиков-индейцев не передал для него листья коки. Нанятые дикари и рабы постоянно жевали их для большей выносливости, и Эндрю почти сразу почувствовал жажду и голод, а потом и силы, чтобы выйти наружу. Оказалось, что отряд уже прибыл к озеру и разбил лагерь на берегу на месте сожженной деревни. В деревнях до этого жили индейцы, принявшие христианство, и воины с острова уничтожили тех, кто не успел сбежать до прихода отряда дона Алварадо и отряда из Мериды, с которым дон объединил силы. Все это беспокоило Эндрю куда меньше желания смыть с себя дорожную пыль и сменить пропитанную лихорадочным потом одежду. Все остальное могло подождать, пусть потом делают с ним, что хотят, но только после омовения! Эндрю чувствовал себя грязным до отвращения и готов был прыгнуть в воду, не раздеваясь. Но мулатка, которая теперь взяла на себя все его заботы, уже успела выстирать от бурой дорожной пыли старый костюм и принесла кусок чудесного ароматного мыла. Эндрю принимал ее услуги как само собой разумеющееся, но надеялся, что позже обязательно поблагодарит и ее и того, кто дал ей такое задание. Но только позже… Эндрю испытывал некоторую неловкость при мысли о доне Раймондо. Он давно привык к проявлениям своей слабости, но ему было неприятно, что именно испанец стал свидетелем произошедшей неловкости. Конечно, Эндрю и рассчитывал изначально на нечто подобное, понимая, что словами дона Алварадо не переубедить, пока он сам не увидит обращение Брауни и унижения, которые Эндрю терпит. Но свои чувства, свою боль и стыд Эндрю тогда не учел. И, смыв пыль, пот и грязь чужих прикосновений, он все еще продолжал чувствовать себя испачканным. К тому же, его пугало воспоминание сдерживаемой страсти, которое он заметил в глазах Раймондо. Эндрю запоздало вспомнил, что все его любовницы и любовники были только англичанами и французами – нежные, деликатные, либо вообще замкнутые в своих собственных чувствах, но мягкие и отзывчивые к ласке, каким был спящий Кроуфорд. Сантьяго был единственным испанцем в его постели, и первый раз Эндрю позабавила его жестокость и агрессия. Добавило остроты, но подобные блюда хороши в качестве редкого деликатеса. Последний раз его всерьез напугал. Эндрю впервые встретил такую страсть, которую не мог контролировать, он не любил и не признавал насилие, а собственная беспомощность и паника добавила унижения ситуации. Он не знал, что напугало его сильнее: то, что это был именно Сантьяго, один из его палачей, или то, что монах не слышал его мольбы остановиться. Признание дона Раймондо вызывало тревогу еще сильнее. В нем не было сентиментальности юного монаха, которую можно было использовать, чтобы вызвать позже чувство вины или жалости, Эндрю вообще смутно понимал мотивы и желания Алварадо. А ведь он нашел свои слабости даже у Стального кулака! Не сразу, но Джо Рид перестал быть непробиваемой скалой, и если бы Эндрю тогда не был так раздавлен своими переживаниями, он бы вдоволь развлекся над его чувствами и испытал его терпение с помощью Уильяма Кроуфорда и его нежной дружбы… Испанец был совсем другим: сначала он был полон холодного презрения и издевок, затем последовали внезапная помощь и вспышка огня в глазах. Эндрю не предполагал, что разбудит в испанце настолько заметное желание, точнее, он вообще ничего для этого не делал. Эндрю даже задумался, глядя в маленькое зеркало, с помощью которого брился на берегу озера: что могло привлечь дона Алварадо? Отражение ему не нравилось, и он не мог понять, что именно изменилось. Эндрю улыбнулся себе прежней хитрой полуулыбкой, прикрыв глаза словно в неге, но почти сразу скривился от досады. Вместо порочного обещания ласки в зеркале отразилась болезненная просьба помощи и уныние. Как это могло вызвать какое-либо желание? Эндрю ведь и не рассчитывал на многое, он только надеялся убрать несправедливое презрение из глаз дона. К похоти состояние Эндрю не располагало. Был бы он прежним… без этих странных припадков паники и истерик, когда он сам мог легко воспламениться, он бы нашел способ разжечь взаимную страсть даже сквозь презрение, но сейчас Эндрю был жалок даже в собственных глазах. Он не пытался очаровать испанца, скорее он пытался выжить, поэтому во всех беседах был предельно честен. Если дона Раймондо возбуждает правда, то Эндрю явно переборщил с искренностью. Так что теперь он надеялся, что у испанцев будет полно дел с подготовкой к завоеванию города на острове, и про Эндрю никто не вспомнит. Он счастливо избежал бесед в последние дни пути из-за отравления, и был рад остаться одному, предоставленным только себе и своим альбомам. Правда, мулатка часто следовала за ним, но Эндрю, хоть и был благодарен за заботы, иной раз предпочел бы остаться один. А вот просить Телму об этом не мог, замечая, как сильно она старается ему угодить... Эндрю привык быть добрым и приветливым к слугам с детства, потому что ему нравилось внимание и симпатия каждого, кто его окружал, к тому же, когда-нибудь, даже слуги и рабы могли пригодиться в делах, где одного приказа окажется мало. Поэтому он не мог отказать девушке, когда она ласково целовала его, а затем, раздевшись, прижалась в палатке. Точнее, Эндрю не знал, что сказать, чтобы его отказ не выглядел оскорблением. Он ведь целовал ее раньше сам, когда хотел позлить Брауни, и рисовал ее обнаженной, но признаться в том, что больше ни целовать, ни рисовать, ни разговаривать с ней у него нет желания, было жестоко. Да и о такой служанке в джунглях можно было бы только мечтать, жаль было лишиться удобств. Эндрю решил, что она заслужила немного ласки в ответ. Да и он не испытывал страха и ужаса, и даже надеялся, что на любовь к женщинам его странные истерики и безразличие плоти не повлияли. Было бы прекрасно, конечно, любить, как раньше, всех, не только девушек, но при мысли о соитии с мужчинами его захватывала паника. Вдобавок, Телма была молода, свежа, и ее гладкая кофейная кожа нежно пахла ароматами цветов. Эндрю нравилось целовать ее, нравились ее ласковые руки, и нравилось чувствовать отголоски желания… Но чем больше он ласкал ее, тем сильнее его захватывал холод. Словно его плоть и его голова жили различными ощущениями, и вместо наслаждения от возбуждающего предвкушения, Эндрю испытывал ужас от предстоящих пыток, которые неминуемо настигнут на пике удовольствия. Когда ничего не вышло, он был полон разочарования в себе и при этом облегчения. Конечно, его умений хватило бы, чтобы доставить блаженство девушке, даже не испытывая возбуждения самому, он умел принести женщине счастье множеством способов, но это шло вразрез с его желаниями. Больше Эндрю не видел смысла радовать кого-то, не испытывая искренней страсти сам. А страсть его пугала. Теперь и не только к мужчинам, как это было ни печально… - Ничего страшного, - лепетала Телма, пытаясь его успокоить. – Наверное, ты очень устал? Такое бывает… Знаешь, сколько солдат приходят просто потрогать или посмотреть? Эндрю ничего не хотел об этом знать, поэтому сделал вид, что слишком утомлен и расстроен для ответов. Больше мулатка не делала попыток соблазнить его, и Эндрю, предоставленный сам себе, изучал деревья и растения, которые были незнакомы, гуляя по зарослям. Он заходил все дальше, пока не увидел среди зеленых листьев блестящий черный бок отдыхающей на ветке пумы. Эндрю тогда только понял, как далеко ушел от лагеря, имея при собе только плохо заточенный нож. Он попятился, надеясь, что зверь сыт и не станет преследовать его, а потом заметил за другим деревом солдата-метиса, который целился в пуму из мушкета и знаком показывал ему уходить прочь. Эндрю был рад, что к нему приставили охрану, хотя и раздосадован, что не заметил этого раньше. Он решил, что пора все же встретиться и поговорить с доном Алварадо. Не то, чтобы Эндрю хотел прояснить планы на свой счет – его вполне устраивала неопределенность, поскольку сам он не знал, куда бы хотел отправиться. Но он не хотел, чтобы дон думал, будто он избегает встречи, даже если именно это он и делал… Раймондо он нашел на расчищенном берегу, где полным ходом шло строительство галиота. Плоское дно его было готово, но до приезда отряда Алварадо солдатам из Мериды приходилось тратить слишком много сил на защиту от нападавших с озера индейцев, то и дело обстреливающих лагерь стрелами с лодок. Сейчас для защиты на берегу установили несколько пушек и индейцы не подплывали близко. При взгляде на испанца Эндрю снова ощутил угнетающую неловкость и отголоски стыда, и смог ответить на приветственную улыбку Раймондо, только едва кивнув. - Рад, что вы пришли в себя и наконец перестали прятаться в джунглях, - заметил Раймондо. - Не хотел вас беспокоить, - парировал Эндрю, - но не мог не поблагодарить за сопровождение, которым вы меня обеспечили в лесу и за помощь одной из девиц. - Не стоит. Наверняка вы привыкли к другим условиям пути. Но должен предупредить вас, Андрес, что совсем скоро все силы потребуются для боя, поэтому ваши дальние прогулки придется отложить. Местная фауна опасна для одиноких исследователей. Эндрю усмехнулся про себя подобной предусмотрительности, но не стал спорить. Когда-то на Ямайке он совершал походы до индейских деревень и при необходимости вполне мог о себе позаботиться, но к чему отказываться от добровольных благ? - По этой же причине, - продолжил испанец, - ваш обратный путь сейчас невозможен. Пока вам нездоровилось, время на принятие решения истекло. Так что аббатство подождет… или этот путь вас больше не прельщает? - Я должен был передумать? – Удивился Эндрю, хотя Раймондо был прав. При мысли о келье с братом Сантьяго по спине побежали холодные мурашки. Эндрю не вспоминал о произошедшем, не думал о монахе, как привык выбрасывать из головы неприятные мысли, но ни за что бы в этом не признался. - Значит, вас еще не отвратили от католической веры ее миссионеры? Эндрю не нравилось, куда ведет разговор, ему словно опять приходилось оправдываться или искать пути обхода острых тем, и взгляд Алварадо снова становился жестким и пронизывающим. Он жалел, что не стал избегать этой беседы дальше. Но Эндрю все же успокаивало, что Раймондо никак не проявлял того скрытого огня, который так напугал его. - Зачем вы взяли с собой четверых монахов, если настолько презираете их путь? – Попробовал перевести он тему. - Расскажу вам позже, Андрес. – Попытка не удалась. – Значит, вы простили слабость своего будущего брата? Очень по-христиански. Эндрю сделал вид, что не заметил ядовитую иронию. И подыграл, вздохнув: - Люди слабы. С зовом плоти тяжело справиться, особенно в юности. Каждый может ошибиться. - Также вы оправдываете и свои ошибки? – Спросил Раймондо. - Я не жалею о том, чего не могу исправить, - Эндрю хотел было добавить, что и не хотел бы ничего менять в прошлом, но остановил себя, задав встречный вопрос. – А вы, дон Раймондо? О чем жалеете вы? Алварадо помедлил перед ответом, глядя на него. - При нашей первой встрече, Андрес, у меня не было ни малейших сомнений в своем впечатлении. Я считал вас не слишком успешным притворщиком. Но обычно смысл притворства в том, чтобы спрятать изъяны, а не наоборот – за внешней порочностью скрывать душевную чистоту. Эндрю искренне удивился: - Чистоту? Боюсь, вас кидает в крайности. Да и не припоминаю, чтобы пытался скрыть от вас… недостатки морали при первой встрече, учитывая место, в котором она состоялась. - Поэтому притворство и показалось мне неудачным. Эндрю мог бы порадоваться своим успехам, судя по всему он добился расположения дона Алварадо, и, возможно, мог бы получить гораздо большее. Но почему-то от его ответа испытал только разочарование и досаду. - А если вы ошибаетесь именно сейчас? - С вызовом бросил он. - И теперь видите то, чего нет? Решив, что я так неумело лгу, вы теперь верите всему, что видите? На губах Раймондо мелькнула привычная улыбка с примесью горечи. Он в два шага подошел к Эндрю, и не успел тот отшатнуться, притянул к себе и поцеловал. Это не было похоже ни на ласку Сантьяго, просящую и одновременно жадную, ни на унизительные властные прикосновения Брауни, или вынужденные поцелуи благодарности с Телмой. Это было похоже на жар, пугающий но живой, и Эндрю мечтал бы принять его и насладиться, если бы не страх, заставивший его окаменеть. Он не мог даже оттолкнуть испанца, не чувствуя себя хозяином своего тела. Раймондо отпустил его через мгновение, и Эндрю понял, будто тисками даже сковало его грудь и он не смел вдохнуть до этого. - Я вижу, - сказал испанец, - что вам неприятны прикосновения. Если только мертвенная бледность – не ваше привычное проявление страсти. Или это все ложь? Я снова ошибаюсь, Андрес? Эндрю отвернулся, чтобы не чувствовать на себе слишком понимающий взгляд, он сам не хотел бы видеть в себе того, что видит Раймондо, снова чувствовать себя жалким и раздавленным, ему не нужна была помощь. Раймондо прикоснулся к его плечам теплыми ладонями, и Эндрю с ужасом подумал, что он захочет обнять его, или, повернув к себе, заглянуть в его лицо. - Прошу вас, - проговорил он, - вы обещали! Ладони чуть сжались, но затем Раймондо опустил руки. - Да, прости. – Эндрю слышал мягкие удаляющиеся шаги за спиной. – Этого больше не повторится. Не стоит беспокоиться. Эндрю вздохнул с облегчением, но ночью смотрел в звездное небо, не в силах заснуть. Он и до этого не хотел спать под тентом, или в фургоне, вдруг соскучившись по нормальной постели, но сейчас сон не шел по другим причинам. Эндрю думал о том, что было бы, не будь Алварадо столь верным своему слову. Он обещал не прикасаться к нему, и Эндрю не сомневался в своей безопасности, но жар, который он ощутил, нельзя было скрыть так легко. Поэтому, глядя на звезды, Эндрю пытался погасить свое внезапное любопытство. Он боролся между желанием рискнуть, и снова увидеть, как испанец станет сопротивляться своему обещанию, и страхом, что сам не готов к последствиям этого риска. Ему было интересно понять, насколько крепки границы самообладания Алварадо, и насколько сильна будет его несдержанность, и Эндрю будоражили эти мысли до бессонницы. Он вдруг словно вспомнил то забытое чувство, когда мысль зудит и мучает, но при этом наполняет существование хоть каким-то смыслом. Сможет ли он заразиться чужим жаром сам и снова стать прежним? А вдруг несдержанность в страсти испанца преодолеет его страх? Или, наоборот, заставит его страдать еще сильнее? Эндрю просидел без сна до рассвета, и решил искупаться в озере, подернутом сизой сумеречной дымкой. Плавая, он вспомнил, как отец настоял, чтобы он научился держаться на воде. Это произошло во время поездки из Англии в раннем детстве, когда его так измучила морская болезнь, что он не удержался и вывалился за борт, выскользнув из рук нянюшки и гувернантки. Он помнил это чувство, хотя и был совсем мал, чувство облегчения: наконец-то он покинул это ужасное судно с ослепительными парусами и бесконечной качкой, и одновременно беспомощности, когда соленая вода залила глаза и рот, а он камнем пошел вниз. Если бы не та случайность, отцу Эндрю бы и в голову не пришло, что ему стоит научиться держаться на воде. А теперь он наслаждался водой, чистой и пресной, и одиночеством, которое дарила тихая ночь перед рассветом. Впрочем, уже на берегу уединение прервали: рядом с его одеждой стоял Брауни, и Эндрю к своему неудовольствию испытал слишком сильное отвращение, чтобы достойно его скрыть. Но он вышел из воды без стыдливости, хотя и был обнажен, и одевался без спешки, как если бы был совершенно один. Он и чувствовал себя в одиночестве, потому что был уверен, что индеец не посмеет подойти к нему, а для Эндрю он все равно что перестал существовать. Но Брауни стоял посреди тропинки в густой высокой траве, и Эндрю пришлось пройти мимо него, когда бывший слуга вдруг упал перед ним на колени, цепляясь за полы незаправленной в кюлоты влажной сорочки. - Умоляю, господин… Я знаю, что не достоин целовать подошву ваших сапог, но позвольте… умоляю… хотя бы иногда… Эндрю скользнул по нему невидящим взглядом и прошел дальше, едва заметно одернув край ткани. Он подумал, что ему помогла бы помощь дона Алварадо, чтобы подобные недоразумения не повторились, и решал, каким образом мог бы попросить главу отряда, или стоило справиться самому? Возможно, ему стоит попросить у Раймондо катлас вместо охраны, и тогда испанец сам решит, какая помощь окажется эффективнее, учитывая, что бретер из Эндрю никудышный. - Вот оно ваше истинное лицо! – Внезапно бросил индеец ему в спину. – Лжец и притворщик! Жаль, что Джо Рид не довел дело до конца, но это сделаю я! Эндрю услышал угрозу, и полный злобы крик «Ненавижу!» но не успел ни увернуться ни сделать даже шага, как что-то снесло его с ног прямо в высокую траву, острую, словно лезвия. А сверху после глухого стона накрыло чужим телом, которое Эндрю в ужасе оттолкнул прочь. Но в рассветных сумерках он заметил нож, торчащий прямо из груди, и почувствовал липкую влагу на руках, хотя на черной ткани пятен было не видно. Эндрю вгляделся в человека, который принял на себя удар, и обхватил его лицо руками. Вместе с острой болью потери, которую он испытал неожиданно для самого себя, Эндрю с пугающей отстранённостью уже думал о том, как мог бы помочь несчастному. - Ты снова спас меня? – Спросил он с улыбкой, только чтобы услышать, что тот не теряет сознания. Затем обернулся, в отчаянии ища помощи, но наткнулся только на темный взгляд индейца. Он смотрел исподлобья, то ли выжидая момент для новой попытки проявить свою злость, то ли в нерешительности перед побегом. - Позови кого-нибудь на помощь! – Приказал ему Эндрю. – Живее, Брауни! Услышав свое имя, тот словно очнулся и тут же исчез в зарослях. - Андрес… - Прошептал Сантьяго хрипло, - позволь мне уйти с миром. Ты можешь простить меня? Прошу, прости… - Ты не умрешь, слышишь? Это царапина, Сантьяго, только не говори больше ничего, не трать силы. Эндрю жалел, что все его познания в ранениях были связаны с книгой Теофила Боне*, в данный момент совершенно бесполезной, и собственным изучением действия трав, но ему не нравился свистящий звук с которым тяжело поднималась намокшая грудь под его рукой и он догадался зажать рану. Носильщики и лекарь появились довольно быстро, но Эндрю успел склониться к монаху и сказать ему несколько слов, получив в ответ отчаянный взгляд. Потом он передумал, и решил, что был слишком жесток, но в тот момент на берегу эта мысль первой пришла ему в голову и показалась единственным спасением. Перед тем как Сантьяго выпустил его залитую кровью руку, он пообещал ему: - Ты получишь мое прощение и уйдешь с миром, если останешься жив. *Имеется в виду книга «Sepulchretum S. Anatomia practica ex cadaveribus morbo donatis» 1676г