Английская Роза, стальной кулак III

На Ямайке в те редкие дни, когда Эндрю не мог найти себе места от волнения, он обычно уходил на прогулки в лес или запирался в комнатах, прославляя Бахуса и поминая Мессалину. После бессонной ночи и утреннего покушения он не мог найти себе места, но хорошего вина у солдат не было, а пить кашасу* – все равно что добровольно огреть себя обухом по голове, любовные утехи были недоступны, так что осталась только прогулка. Джунгли тревожили воспоминанием о местной хищной фауне, но сидеть на месте было совершенно нестерпимо, и Эндрю уговорил мулатку собрать немного еды для внезапного пикника. Конечно, практичнее было бы взять с собой оружие, но Эндрю не хотел ставить Алварадо в известность или встречаться с ним после случившегося. Поступок бывшего раба казался недостойным обсуждения, и Эндрю малодушно рассчитывал, что все это как-то образуется без его участия. В конце концов, это дон Алварадо выкупил Брауни у пиратов, пусть и отвечает сам за сбрендившего индейца. К тому же Эндрю не желал никоим образом влиять на решение дона о возможном наказании Брауни. Просто потому, что не верил, что Раймондо посчитает его проступок достаточно непростительным для серьезного наказания, и боялся разочароваться. Эндрю не считал себя в качестве заложника такой уж большой потерей для отряда дона, и не хотел знать, что за покушение на него назначат незначительное наказание. Дон ведь не отослал индейца обратно после всего, что уже случилось. Но готов был отправить Эндрю прочь… Ушли они не слишком далеко, пройдя вдоль берега до другой опустошенной деревни с остатками сгоревшей церкви на пустыре. Эндрю надеялся, что ягуар не зайдет сюда, и ему не придется жертвовать служанкой. Конечно, он не думал об этом всерьез, когда приглашал ее составить компанию, но воображение живо нарисовало картину, как Телма решает пожертвовать собой и стать обедом хищнику. - О, ты снова улыбаешься, - заметила девушка. – О чем ты думаешь, милый? Должно быть, это что-то на самом деле приятное, раз тебе весело после такого кошмара! - Да, я думал о тебе, - тут же честно ответил Эндрю, но почти сразу пожалел, заметив ее взгляд. - Не смущайте бедную девушку, господин Андрес. - В самом деле? - Рассмеялся он. – Телма, я считал, что между нами уже не осталось места смущению. Раньше ты была смелее. - Нет, я не настолько глупа, чтобы мечтать о мужчине вроде тебя, - фыркнула мулатка. – И я бы не посмела предлагать тебе любовь, если бы не дон Раймондо. - Что? Эндрю прекрасно ее расслышал, что ему требовалось время, чтобы не выглядеть слишком удивленным и оскорбленным. - Я же говорила, что дон очень добр и обо всех беспокоится, - объяснила Телма. – Наверное, он хотел помочь тебе забыть о неприятностях. Но сама я бы никогда не посмела, милый. Подумать только, а он провел бессонную ночь, поверил в расположение Алварадо! А испанец посылал к нему девицу, чтобы проверить? Неужели того, что устроил Брауни, ему было мало, мало унижения и ужаса, которые Эндрю испытал? Эндрю проглотил все, что хотел высказать о трогательной заботе дона и улыбнулся ей: - Почему? Я ведь сейчас никто и, в отличие от остальных, я здесь не по своей воле. Пожалуй, ты вообще единственная, кто считает меня «господином». Она покачала головой, улыбаясь, но не стала спорить. Эндрю, уже спокойнее, равнодушно поинтересовался: - И ты действительно рассказала дону, что я ни на что не способен? - Конечно, нет! - Значит, ты ему солгала? - Нет, я… Я сказала, что… тебя не волнуют подобные штуки и вообще, тут кругом грязь, солдаты, и лучше бы дону оставить тебя в покое. Вот. И вообще, может, ты и не привыкший к таким, как я. Эндрю сжал губы, с досадой вспоминая, как Раймондо поцеловал его. Он видел в этом поступке проявление жалости и понимания, а испанец все никак не мог поверить его словам?! Или теперь он, наконец, убедился? Эндрю и не подозревал, что его так заденет очередная попытка подловить его на лжи. Должно быть, он перестарался в искренности, и теперь она выглядит слабостью и фальшью, но все равно не вызывает доверия. Что бы Эндрю ни сделал, через такое предубеждение ему не пройти. Что ж, пора прекратить попытки. Раймондо явно предпочитал беседы, где Эндрю признавался в своем коварстве. Эндрю видел в нем участие, только когда несправедливо наговаривал на себя. Любопытно, если он вовсе прекратит оправдываться, Раймондо быстрее поверит? Эндрю помнил, как ему хотелось поддаться чужому жару, снова почувствовать себя живым, готовым наслаждаться, но не способным пробиться через свой внутренний холод. А если бы он смог, если бы ответил на поцелуй, то снова получил бы презрение? - Я сказала что-то не то? – Спросила Телма, озадаченная его хмурым молчанием. - Нет… - нашелся он. – Не совсем. Дело не тебе, и я не избалованный настолько, чтобы… Телма, все немного иначе. Я не чувствую радости не из-за условий похода или от того, что ты не из высшего общества, просто бывают душевные раны, которые нельзя исцелить подобным образом. Не знаю, есть ли вообще какой-либо способ. - Мы хоть попробовали, - пожала смуглыми плечами девушка, и он не мог не усмехнуться. По возвращении в лагерь Эндрю хотел навестить монаха, он тревожился о его ранении, но почему-то был уверен, что тот справится. Но прежде его пригласили к дону Алварадо, который ужинал на закате недалеко от берега, сидя в удобном кресле перед столом с яствами. Эндрю как обычно не чувствовал голода, к тому же переживания дополнительно лишали аппетита, но от вина отказываться не стал. Оно приятно затуманило голову, вечер казался прекрасным, а где-то за деревьями отдыхающие от караула солдаты развлекали себя музыкой. Он без стеснения смотрел на Алварадо, ожидая от испанца очередного испытания с мягкой улыбкой. - Вы что-то отмечаете? – Спросил Эндрю. – Скоро наступление? Он видел очертания строящегося галиота чуть поодаль, многие части привезли из Мериды уже готовыми, как например двенадцать весел или мачту, и скорость мастеров поражала. - Нет, корабль еще не готов. Вино для вас. Эндрю едва не подавился, и вместо того, чтобы изящно отпить из бокала, закашлялся, от чего вино пошло носом. Дон Алварадо, к счастью, не стал комментировать досадное недоразумение, а Эндрю решил не оправдывать свою неловкость, потому что причина, после стольких попыток напоить его дрянными отварами, казалась ему очевидной. А Раймондо пусть думает, что желает. - Вас не беспокоит судьба своего бывшего раба? – Поинтересовался вдруг испанец. - Я предпочитаю не задумываться о вещах, над которыми не властен, - Эндрю улыбнулся, снова расслабляясь в своем кресле. Раймондо все же остался верен себе. - И вы не желали бы ему наказания? - Вы спрашиваете меня о том, как поступать со своими… не знаю, кем был для вас этот индеец? Слугой? Шпионом? Мне все равно. Ваше право отпустить его или оставить при себе. – Эндрю снова взял злополучное вино, чувствуя поднимающуюся в нем досаду. Он не видел способа уязвить Раймондо в ответ, и это раздражало. – Если вас все же интересует мое мнение, спросите Брауни, как часто я наказывал его за проступки. И сколько раз я ударил его за всю его жизнь. - Ваше милосердие впечатляет не меньше вашей снисходительности к грехам того монаха, что воспылал к вам похотью. - А вы снова принимаете мое равнодушие за достоинство, - усмехнулся Эндрю. – Поэтому угощаете вином? - Нет. Я всего лишь забочусь о вашей деликатной натуре, вдруг вам будет тяжело с ясной головой увидеть своего несостоявшегося убийцу. – Раймондо небрежно махнул рукой куда-то в сторону. – Он на поляне у берега. Эндрю не смог ничего ответить на ироничное упоминание своей натуры, потому что к горлу вдруг подкатила тошнота, а перед глазами потемнело. Он справился с минутной слабостью только потому, что сидел в кресле. И вдруг понял, что никогда в его жизни не было столько пыток, увечий, наказаний, как за последние месяцы. Даже когда он спускался за изнанку жизни Порт-Ройяла, все вопросы его люди решали без его участия, а чаще – он добивался своего уговорами и лестью. Но после несложившейся казни Стального кулака его жизнь наполнилась чередой ужаса. И образ Брауни, его милого послушного индейца, оказался запятнан принуждением и насилием, а теперь вдобавок и казнью? - Он жив? – Спросил Эндрю. - Возможно. Он получил пятьдесят ударов и простоял на солнцепеке весь день. - Дьявол! – Не сдержался Эндрю, вставая с кресла. Перед глазами встала однажды увиденная в детстве сцена умирающего у столба чернокожего раба под палящим солнцем. Особенно четко Эндрю помнил иссушенные и растрескавшиеся губы несчастного и гул облепивших его спину мух. Распоротая кожа обнажила мясо, и мухи пировали, приближая гниение еще живой плоти. При мысли, что покалеченный индейский мальчишка, которого он когда-то спас, весь день страдал от такой же пытки, его мутило. - Так вам не все равно? - А вы ждете, что я смогу наслаждаться прекрасным вечером в вашем обществе, зная, что в десятке футов мучительно умирает… или уже умер человек? Каким бы он ни был, я знал его с детства… черт возьми, когда-то я спас его… Раймондо тоже встал, перегородив ему путь. - Одно ваше слово, Андрес, и о нем позаботятся. Вы этого хотите? Эндрю хотел оттолкнуть его прочь, или обойти, его раздирало чувство острой жалости и ужаса, но вдруг он опомнился. Словно увидев, кто перед ним, Эндрю понял, что снова угодил в чужую ловушку: Алварадо в очередной раз заставил его показать нечто, что он не готов был открывать. От этой мыслью вколыхнулось злостью, хотя в том, что он недооценил испанца с самого начала, Эндрю был виноват сам. Он не стал ждать, пока Раймондо напомнит ему, что судьба Брауни в его руках, пока не спросит, действительно ли ему не все равно. Раймондо хочет, что бы он просил, забрав обратно свои слова о равнодушии? - Да, прошу вас, дон Алварадо. Избавьте своего несчастного слугу от мучений. «И меня», - добавил он про себя. Но Раймондо не принял двусмысленный ответ, как рассчитывал Эндрю: - Таков ваш приговор? - Нет, я не желаю Брауни ни смерти ни страданий. Я вообще не желал ничего о нем знать после произошедшего, но раз уж вы вынуждаете меня быть его судьей – то прошу вас сохранить ему жизнь и избавить от боли. Эндрю развернулся и ушел, чувствуя досаду, уже привычную после встреч с испанцем. Если бы дон просто казнил индейца за покушение, и Эндрю был бы не в курсе, он легко выбросил бы из головы переживания. Но нет, Раймондо сделал его судьей! После всего, что натворил Брауни, вынудил Эндрю проявить жалость, о которой сам Эндрю и не подозревал. Ему действительно было больно услышать о страданиях своего бывшего раба, хотя излишнюю сентиментальность Эндрю в себе не замечал. Он помнил, что еще недавно с полным равнодушием слушал о похищении Уильяма Кроуфорда, читал требования с обещанными ему ужасами и, совершенно не испытывая никаких чувств, вызвался тогда отправиться засвидетельствовать его гибель. Но теперь чувства вернулись с новой силой, раз даже наказание индейца тронуло его так сильно. Эндрю почему-то жалел его, глупого и несчастного, одновременно испытывая отвращение к поступкам Брауни, презрение его падению, и все равно не мог не сострадать. Хуже было только то, что Раймондо снова застал его за подобными переживаниями, точнее, вынудил Эндрю обнажить их и признать. Он рассчитывал на иное. Поэтому к прежнему любопытству теперь примешивалась досада и жажда отплатить испанцу той же монетой. Эндрю чертовски устал идти словно на поводу у Алварадо, обычно все происходило точно наоборот – это он диктовал правила и вынуждал людей испытывать нужные эмоции. Единственным своим оправданием, как и прежде, Эндрю считал полную расстроенность чувств и меланхолию. Поэтому даже злость и досада его радовали, поскольку побуждали искать возможность прекратить игры Раймондо. Он не пытался больше избегать главу отряда или искать одиночества, напротив, теперь Эндрю заинтересовался делами лагеря и строительством галиота, и впервые с начала путешествия захотел посмотреть на жизнь солдат. Конечно, испанцы смотрели настороженно на англичанина, который до этого общался только с капитаном отряда, но Эндрю знал, как найти подход даже к самому вульгарному и тупому солдату. Начал он именно так – выбрал самого грозного и глупого на вид испанца-мулата, рассмешил его подходящим анекдотом, и под такой своеобразной протекцией продолжил успешное «наступление» на отряд. В конце концов, знакомый ему портовый юмор одинаково звучал на всех берегах Вест Индий, а баек Эндрю знал предостаточно. К тому же у солдат были ребеки и леоны*, а отсутствие практики фехтования Эндрю с детства сполна компенсировал музицированием, так что перепев на испанском пару пошлых куплетов, окончательно растопил солдатское предубеждение. Дон Алварадо не участвовал в вечернем отдыхе своих людей, что было Эндрю на руку. Потому что когда строительство корабля подошло к концу, солдаты устроили праздник на берегу, не посетить который дон не мог. К тому моменту только караульные оставались трезвы, но по словам принявших христианство местных индейцев, перед священным праздником майя-ица нападения с озера можно не опасаться. На острове тоже готовились к битве, но традиции поклонения духу, который должен будет защитить Тайясаль, дали передышку. Эндрю не пил, но был словно пьян от предвкушения своего небольшого спектакля. Ему легко удалось влиться в общее настроение, даже не нужно было пересиливать привычную отрешенность. Ему на самом деле впервые за долгое время нравилось быть среди людей, даже подобного общества, нравилось вызывать взрывы хохота незатейливыми куплетами под собственный аккомпанемент ребеки. От жары он, как и все, бросил камзол, оставшись только в липнущей к влажной спине сорочке, и среди других окружил кольцом бьющего в хуэутль* деревянным молотком воина-индейца. Испанцы, видимо, ничего не имели против подаренного индейскими богами инструмента, и Эндрю гадал про себя, как причудливо вплетались традиции метисов в католическую веру, и не была ли разгадка подобного разнообразия в происхождении самого дона Алварадо. Не успел он подумать, как барабаны смолкли, а дон появился собственной персоной. Он поздравил своих солдат без улыбки, но именно за строгостью речи в словах слышалась страсть, которую нельзя было скрыть. Дав напутствие к скорой битве, Алварадо, видимо, хотел уйти, но заметил Эндрю, который как бы случайно показался перед ним в просвете кричащих ответные возгласы солдат. На самом деле его сложно было бы не заметить, даже раскрасневшемуся и в неопрятном виде, Эндрю было далеко до смуглых черноволосых испанцев и метисов, к тому же он сильно уступал им в общей комплекции. И, пожалуй, несмотря на умение маскироваться в любом обществе, трудно было скрыть его примечательную осанку среди грубых мужиков – строго прямую спину при ленивой плавности движений. Эндрю легким кивком ответил на взгляд дона, снова беря в руки ребек будто собираясь вернуться к веселью, но Раймондо направился прямо к нему, и Эндрю повременил с новой песенкой. - Дон Раймондо, вы решили остаться с солдатами? – Спросил он сквозь шум и пьяный смех вокруг. - Стальной кулак всегда разделяет праздник со своими людьми, вы знаете? Место командира рядом с отрядом! - Но здесь не место вам, Андрес. Эндрю перестал улыбаться с сложил руки на груди, копируя позу Алварадо. - Вы беспокоитесь за нравы солдат в моем порочном обществе? – Спросил он так, чтобы быть услышанным только Алварадо. - А вас их нравы больше не пугают? - Их? – Эндрю оглянулся и развел руками. – Конечно, нет! В обществе этих прекрасных людей я чувствую себя в полной безопасности. Как никогда раньше. - Вы пьяны? Вам лучше уйти. Это приказ. Раймондо слегка прикоснулся к его локтю, показывая направление прочь с поляны. Эндрю подчинился, но за деревьями, где их не было видно ни с праздника ни со стороны караула лагеря, он остановился. - Прошу прощения за это недоразумение, - улыбнулся он, не поднимая глаз. – Мне стоило заранее узнать, что мне запрещено присутствовать на празднике. - Из соображений безопасности… Эндрю усмехнулся испанцу в лицо, резко сменив смиренный тон на нахальство, и тот запнулся. - Моей безопасности, дон Раймондо? В вашем отряде так много содомитов, готовых пойти на насилие над английским заложником? И мне стоит бояться, что кто-то из них обратится ко мне с непристойным предложением? Но, позвольте, как же такое может произойти без вашего ведома, ведь все они прекрасно знают, что я под вашей защитой… – Эндрю озадаченно призадумался, но тут же продолжил: - Если только вы сами не отправите ко мне в постель кого-то, как посылали недавно девицу. Кого же мне действительно стоит бояться здесь, Раймондо? Он слегка приблизился, чувствуя жар, исходящий от испанца. Это пьянило и страшило одновременно. Эндрю понятия не имел, что будет дальше, наслаждаясь одним только моментом своей внезапной власти. Ему казалось, что теперь он мог бы поцеловать, если бы захотел, это не пугало, как прежде. Эндрю даже хотел снова испытать первое мучительное мгновение, такое полузабытое, первое осторожное прикосновение, нежную игру, взаимное влечение. Словно это произошло бы первый раз в жизни… И он мог бы остановиться в любой момент. На губах Раймондо мелькнула едва заметная улыбка, но он владел собой достаточно, для того, чтобы это проявление было единственным. К досаде Эндрю, его нисколько не смутила близость, при которой они ощущали на губах дыхание друг друга. Раймондо прикоснулся пальцами к его шее, провел по скуле, и Эндрю судорожно выдохнул, чуть прикрывая глаза. - Бойтесь только себя, Андрес, - тихо сказал Раймондо. - Если кто-то проявит к вам… неучтивость, то это будет только ваша вина. Мне не в чем будет упрекнуть солдата… или кого-либо еще. – Едва не задевая выбившуюся из хвоста прядь, Раймондо склонился к его уху, проговорив еще тише: - Рискуйте дальше, если желаете, но потом вините только себя самого. Слова отрезвили, и Эндрю выругался про себя, жалея, что Алварадо снова так легко раскусил его шалость. Хотя какая уж тут шалость, Эндрю, словно очнувшись, вдруг подумал, что сам не знал, чего хотел на самом деле. Он даже не осознал своего желания, считая это игрой, в отличие от Алварадо. Предупреждение было настолько очевидным и недвусмысленным, что при мысли о тихих словах испанца на шее снова щекотало мурашками. Винить, кроме себя, действительно будет некого. Но Эндрю не знал, сможет ли теперь унять этот тревожный зуд. И как его унять?.. При этом Раймондо еще и запретил общаться со своими головорезами, что казалось совершенно несправедливым. Отвлечься будет совершенно негде. Эндрю вовсе не собирался искушать солдат, напротив, войдя в расположение нескольких самых сильных и опасных, он рассказал им достаточно грубых шуток как о портовых шлюхах, так и светских дамах, чтобы его не принимали за мужеложца, не смотря на внешний вид, манеры и мутные слухи. Но у дона Алварадо было право лишить Эндрю этого развлечения, и он им воспользовался, напомнив заложнику его место в отряде. Считая, что Эндрю не сможет не нарваться на пикантные неприятности, как унизительно! Впрочем, скучать ему не пришлось, теперь он проводил время у строящегося корабля. Эндрю не жаловался – собирать и зарисовывать образцы ему порядком надоело, пейзажами и набросками он изрисовал почти все альбомы, и требование дона Алварадо было как нельзя кстати. При этом Эндрю не обнадеживал себя мыслями об интересе к своей персоне, скорее подозревал, что главе отряда так было проще держать его под контролем. Едва заметной мыслью льстило беспокойство о нем дона, но, возможно, в этом жесте было желание досадить, или, еще хуже, Раймондо считал его слишком неразумным и подобная забота была скорее унизительной. Поэтому Эндрю держался отстраненно, не желая подтверждать его выводы и больше не пытаясь экспериментировать с выдержкой испанца. Только однажды он сам начал беседу, спросив о скором нападении на Тайясаль и его завоевании. - Что будет, когда вы вернете свой камень? Найдутся еще дела, в которых потребуется мое непременное участие? - Вы так сильно спешите покинуть нас, Андрес? – Раймондо отложил подзорную трубу, потому что приближающуюся лодку переговорщиков индейцев с острова уже было видно и так. – Все еще мечтаете попасть в аббатство? Я только теперь понимаю, какой правильный выбор вы сделали. Если я верну изумруд, вы сразу же отправитесь по своему духовному пути. А я прослежу, чтобы вас доставили в монастырь, поверьте. Эндрю не услышал в голосе привычной издевки, но досады от ответа не уменьшилось. Хорошо еще, Алварадо не стал напоминать о Сантьяго. Через мулатку Эндрю знал, что тот чудесным образом почти сразу пошел на поправку. Но в лагере ни монаха, ни Брауни по словам Телмы не было, а где они, узнать не было возможности. С девицами таких тем не обсуждали, с солдатами Эндрю разговаривать не мог, а спрашивать у дона не желал. Он желал сказать что-то ему наперекор! Например, что постриг – не для него. По мнению Алварадо это - правильный выбор?! Просто у Эндрю не было иного, но теперь ему хотелось не замаливать грехи, а найти занятие по душе. Вернуться в общество, собрать свои заметки о растениях и ядах Юкатана в сборник, возможно, написать о том, как применять влияющие на разум настойки в медицине или военном деле. Если Кроуфорд сможет выделить ему сумму с продажи плантаций на Ямайке, он даже попробовал бы вернуться в Старый свет... Если не в Англию, то отправиться в Европу. Или совершить путешествие по Африке, Азии, уехать на восток! Да что угодно вдруг показалось гораздо заманчивее монашеской робы и кельи. До которой дон Алварадо его лично собирается проводить. Трогательная учтивость! Эндрю вдруг отчетливо понял, что даже поездка с отрядом была интереснее, и если бы стоял выбор, он бы предпочел язвительные реплики Алварадо в вечерних беседах, чем постоянные молитвы и пост. Впрочем, сравнение было неудачным, потому что к беседам он привык и находил в них своеобразное удовольствие, несмотря на постоянно преследовавшее его разочарование в себе. Но когда Эндрю все же удавалось увидеть на лице Раймондо что-то кроме вечного хмурого равнодушия, хотелось большего. Ему казалось, что он близок к победе… И теперь испанец считает, что его место в монастыре?! Он сдержал свое возмущение, и не стал спорить, надеясь, что и недовольное выражение лица его не выдало. С острова на лодке прибыли трое послов индейцев правителя Кан-Эка. Эндрю было любопытно, что могут предложить островитяне, чтобы отсрочить неминуемое завоевание. Индейцы говорили на испанском, поскольку на острове было много беглецов и бывших рабов, сами послы тоже были крещеными, или по крайней мере носили кресты на груди кроме того, что был жрецом. Но между собой они иногда перекидывались фразами на разных наречиях. Вначале они предложили взять с собой миссионеров, чтобы послушать слово богов испанцев. И попробовать этим словом уговорить правителя Тайясаля сдать город без кровопролития. Предложение показалось Эндрю здравым, но Алварадо отказался. Он напомнил индейцам о предыдущих попытках мирно принять город под покровительство Испании. Оказывается, в прошлый раз миссионеров жестоко убили, а потом индейцы, переодевшись в монашеские робы, вернулись и напали на ожидавших в лодках солдат. Они не просто не хотели видеть миссионеров, они еще и убивали всех жителей вокруг озера, кто принял христианство, но отказывался бороться с воинами Испании. - Мы принесем в дар господину наш священный камень, если господин подождет до праздника лун, - поклонился верховный жрец Нох-петена. Ах-Чан, пожилой посол, добавил: – Мы просим только подождать неделю, и после праздника правитель Кан-Эк отдаст город без боя. Посол что-то еще сказал третьему спутнику на наречии Ица, и Эндрю отчетливо понял только фразу о «жертве Кукулькану» и луну во всей ее силе. - Вы примете их просьбу? – Поинтересовался Эндрю позже, забыв, что не собирался больше начинать разговор. - Возможно, - ответил Алварадо, глядя на темное озеро. – С этим народом нужно быть аккуратным. Этот чертов остров могли подчинить еще восемьдесят лет назад, но из-за неуважения к ритуалам жителей чиновников прогнали. Я не хочу повторять ошибку прежних завоевателей. - А если они лгут? А ритуал – это лишь предлог лучше подготовиться к вашему нападению? - Может быть. Но восемьдесят лет назад правитель Нох-Петена тоже был готов мирно подчиниться испанской Короне. Если бы монах-миссионер не разбил статую коня, которой поклонялись дикари на острове. Из Мериды посылали новые статуи для местных церемоний, но того первого коня индейцам подарил сам Кортес, поэтому замену они не приняли, разбив все новые статуи. - Тогда они не отдадут ваш изумруд так легко. Если индейцы чтут свои традиции и готовы были помочь Джо Риду всего лишь за камень, они не сдадутся без боя. Я скорее решил бы, что в праздник своего бога* они уничтожат вашу семейную реликвию, принесут камень в жертву, чтобы получить помощь в битве, и сохранить хотя бы город. Но не отдать вам все сразу. Алварадо вдруг пристально посмотрел на него, и Эндрю почти пожалел, что высказался. Звучало подозрительно, словно он пытается уговорить Алварадо начать битву. - С чего вы взяли, что они уничтожат камень? – Спросил испанец, явно решивший нечто подобное, потому что, как Эндрю уже понял, всегда ждал от него худшего. - Я понял это из разговора послов. Они собираются принести жертву боевому змею в полнолуние. – Эндрю вздохнул, и улыбаясь, едко продолжил: - Если они разобьют ваш драгоценный изумруд, вы решите потребовать с Кроуфорда другой компенсации, а я тогда не отправлюсь в монастырскую келью, где меня ждут... божественные объятия. Должно быть, Эндрю сказал это слишком двусмысленно, потому что взгляд Раймондо все же смягчился. - Прости, Андрес. Я не хотел, чтобы мои слова тебя задели. - Вам ведь не за что извиняться, я понимаю. Тяжело верить тому, кто лжет с первой встречи. - Ты ни разу мне не солгал. Эндрю уже научился различать оттенки чувств, ярких и глубоко переживаемых, но скрытых на лице Алварадо. И искренне улыбнулся в ответ: - Что ж, если вы так в этом уверены, Раймондо… то извинения приняты.