Английская Роза, стальной кулак III

Была только одна причина, по которой Эндрю хотел бы отправиться вместе с солдатами на корабле для захвата города. Ему неинтересна была война, рискованные битвы, он не хотел видеть, как будут стрелять из пушек по лодкам индейцев, пока те в ответ обстреливают испанцев градом стрел, и тем более не хотел бы поймать одну из них. Но Эндрю было бы очень любопытно посмотреть на дона Алварадо в бою. Ему казалось, это помогло бы открыть в нем то непонятное, что никак не укладывалось в голове, и возможно, именно об это он постоянно спотыкался, ища подход к испанцу. Что-то постоянно ускользало от Эндрю, а он всегда был уверен, что способен понять желания и мысли любого человека. Рано или поздно, ему действительно это удавалось, но Раймондо он не понимал. Вначале испанец казался равнодушным ко всему, полный какого-то горького разочарования, но при этом он замечал и помнил все, что когда-либо говорил Эндрю, и главное, понимал слишком хорошо даже то, что Эндрю говорить не собирался. Возможно, ему просто повезло развить в себе подобную проницательность, и это осталось бы незаметным качеством, если бы Алварадо своими острыми замечаниями или тонкими догадками не вынуждал Эндрю испытывать слишком яркие переживания, к которым он часто оказывался не готов. Сам же он за все время смог добиться от Раймондо только извинений пару раз и несколько не слишком удивленных взглядов. И то, довольно высокой ценой. Не говоря уж о моменте промелькнувшей в глазах испанца искры желания, которая больше напугала Эндрю, чем принесла удовлетворения. В другой раз он видел подобную страсть в Алварадо, когда тот говорил перед своими солдатами, словно война проявила в нем пламя, всегда скрытое и незаметное снаружи. Эндрю хотел убедиться в этом снова. Увидеть еще раз, что ему не показалось, что и тот первый поцелуй он не придумал себе сам, что Раймондо действительно может быть другим. Не с ним, так хотя бы во время боя, потому что Эндрю терял надежду когда-либо снова увидеть, как испанец потеряет при нем самообладание. Или хотя бы позволит почувствовать отблески того жара. Скорее уж в Эндрю каким-то чудом проснется желание, чем испанец снова откроет ему свое. Эндрю было унизительно вспоминать то чувство неловкости, которым его задело после праздника. Он хотел смутить испанца, но тот слишком легко подхватил его игру, и перевернул ситуацию, выставив флирт Эндрю за пошлое предложение, которое Алварадо не принял исключительно из жалости к его же, Эндрю, страхам. И сделал это так ловко, что Эндрю и сам почувствовал себя беспомощным и заблудившимся, да и неспособным вызвать хоть какой-то интерес. Но ведь настолько ошибаться он тоже не мог! Раймондо не мог остаться равнодушным, в нем должно было быть все, что Эндрю подозревал! И те несколько дней, что он провел на берегу рядом с испанцем, он наблюдал за ним, стараясь уловить все моменты, когда Алварадо выдаст себя. Он запомнил его лицо во всех выражениях и позже зарисовал в альбом пару набросков, пытаясь изобразить во взгляде жар, чтобы хоть так понять, что на самом деле могло бы его вызвать. Похоть? Гнев? Ревность? На рисунках не удавалось изобразить сходство, потому что похоть делала лицо дона Алварадо слишком грубым, гнев выглядел глупой усмешкой, ревность больше походила на разочарование. Эндрю пытался представить Алварадо перед своими солдатами и снова нарисовал портрет, на этот раз ища линиями уверенность в прямом взгляде и дерзость – получилось гораздо лучше. Но чего-то все равно не хватало, хотя он уже любовался своими набросками, добившись точного сходства. Но, поймав себя на этой мысли, Эндрю усмехнулся над своими чаяниями. Как бы приятно не было предаваться фантазиям, ясно, что для него невозможны надежды. Да и вряд ли он достоин чего-либо в глазах Раймондо. Разве что страсти – возможно. Если бы только она не пугала Эндрю, превращая его в осколок льда с вершин Анд. А больше Эндрю предложить было нечего даже в лучшие времена, не то, что теперь. Он не верил в нечто большее, не верил в любовь, считая блажью и глупостью потребность в другом человеке. Почему-то перед глазами тут же встал образ Уильяма Кроуфорда, отсекающего себе палец, чтобы спастись от пожирающей его «любви» пирата. Или Сантьяго, чья любовь заставляла его терять себя. А ведь Брауни тоже говорил, что любит своего господина… Эндрю не понимал этого, он никогда не любил раньше и тем более не был способен на любовь сейчас. Поэтому он не смог бы обьяснить, что двигало им в попытке изобразить лицо дона Раймондо, и что он пытался в нем найти. А поскольку на готовый к захвату города галиот его не взяли, оставалось только гадать, как именно Алварадо ведет себя в бою, что движет им, что он испытывает, отдавая приказы на смерть? Эндрю наблюдал в подзорную трубу без малейшего волнения, словно смотрел на ожившие картины, а не на настоящий бой, начавшийся в середине озера. Первым залпом снесло несколько лодок индейцев, сквозь дым от выстрелов палубу стало не видно. Индейцы могли бы напасть на корабль и попытаться захватить его, пока солдаты перезаряжали пушки и мушкеты, но в конце концов, они были дикарями, и их поражение было предопределено. Эндрю подумал, как интересно было бы посмотреть индейский город, их быт и следы древней цивилизации, и что Алварадо скоро получит свой фамильный камень, а он снова будет предоставлен сам себе. В угрозу дона отправить его а аббатство, он не верил, надеясь в любом случае поступить по-своему. Теперь Эндрю казалось, что свобода не будет его тяготить, напротив, будущий выбор вдохновлял и казался простым и легким, несмотря ни на что. Он положил подзорную трубу на траву рядом с собой и улегся, глядя в беззаботное небо, пожевывая соломинку, но солнце прямо над ним загородила тень. И только после этого издалека раздались крики и шум. Индеец, загородивший небо, ткнул в его сторону похожим на пращу деревянным мечом с кремниевым наконечником, приказывая встать. К нему присоединились еще несколько, они привели двух девушек, подружек Телмы, а чуть поодаль Эндрю заметил лежащих солдат караула. Еще трех солдат, оставшихся в лагере, индейцы уже успели связать, и теперь решали, что делать с пленниками. - Они не подойдут, - сказал один из дикарей, указав на солдат-метисов. – В них есть наша кровь. - Но этот не воин, - другой дикарь ткнул мечом в сторону Эндрю. – У него даже нет оружия. Наверно, солдаты взяли его как женщину, - он презрительно скривился. - Ты кто? – Обратился к Эндрю первый уже на испанском. – Говори! Эндрю хватило знаний понять, что от его ответа зависит, подойдет ли он для чего-то или нет, но какой ответ дать, он не понимал. Возможно, вариант, который вызвал презрительную ухмылку, был наилучшим, если только индеец не решит его убить сразу после ответа. - Я приехал с дамами, - быстро сказал он. Потом вспомнил про ребеку и добавил: – музыкант для развлечения отряда. Первый дикарь вдруг поднял с земли один из его альбомов, где большую часть занимали изящные рисунки тушью растений и цветов. До портретов Алварадо угольным карандашом он не долистал, бросив альбом на землю. - Белолицый ученый, вор и лжец! Приехал грабить наши земли! – Бросил он на испанском и повернулся к другому дикарю: - Он чужестранец и его кровь нам поможет. Это большая удача! Даже лучше, чем воин. Ни один другой нам не подойдет. Кукулькан будет недоволен, что ритуал проведен раньше срока, но чужая кровь его успокоит и даст нам победу. Он еще раз оглядел Эндрю с головы до ног и удовлетворенно кивнул. Затем бросил другому: - Женщин возьми с собой, солдат убей. Эндрю отвернулся, когда индеец рядом со стоявшими на коленях пленными замахнулся ножом. Его повели к воде, где ждали несколько лодок. Видимо, дикари пробрались к берегу с ночи, дожидаясь, пока галиот со всеми солдатами отправится захватывать город, и лагерь, кроме караула, окажется пуст. - Если вы сдадитесь, вас пощадят, - сказал Эндрю, когда они плыли к острову. Но направлялись они не к пологой городской пристани, которую обстреливал галиот, а с другой стороны, к нависающим над водой скалам. Дикари проигнорировали его замечание, и Эндрю посмотрел на воду, оценивая шансы добраться до берега вплавь и сбежать в лес. Лодка шла очень быстро, вряд ли он сможет легко уйти, к тому же у индейцев были стрелы и дротики. Стоит ему попытаться, они легко догонят и другой возможности не будет. Эндрю не стал рисковать, надеясь, что получится воспользоваться случаем в том месте, куда они его доставят. Они подошли к почти отвесной каменной стене острова, где за одним из уступов показался темный проем входа в пещеру. Охранял вход вытесанный из камня оперенный змей с человеческой головой. В темном низком коридоре было светло от вставленных чадящих сальных горелок в разукрашенные глиной ниши, а затем – от яркого солнечного света, сверкающего на золоченых узорах. Из пещеры они попали в огороженный стенами колодец, посредине которого находился глубокий заполненный водой провал. Вода здесь была еще чище, чем в озере и сияла лазурью, отражая солнечные лучи. По одной из стен поднимались короткие нефритовые ступени, испещренные письменами, и если бы не дикари, собиравшиеся использовать его «чужестранную» кровь, Эндрю бы с удовольствием поразглядывал фигурки с узорами, украшавшими священный синод. Но теперь возможности сбежать не было, еще в лодке его схватили за руки и больше не отпускали. Эндрю оказался в ловушке, а ступени наверх были недостижимы, больше бежать было некуда. Когда они вышли из лодки, Эндрю увидел два алтаря прямо напротив пещеры, из которой они приплыли. Оба алтаря были еще в тени высоких стен колодца, но совсем скоро солнце достигнет их лучами и осветит то, что лежало на одном из круглых каменных постаментов. Даже в тени изумруд казался словно ненастоящим и светящимся из глубины, а его размер поражал воображение. Камень был размером с дыню, и Эндрю только теперь понял, что такое невиданное сокровище, должно быть и правда, стоило войны и завоевания города. А потеря семейной реликвии, да не просто камня, а столь роскошного действительно могла привести к мести любой ценой. На поверхности камня были вырезаны фигурки и иероглифы, которые сверкали все ярче, чем ближе подбирался к ним солнечный луч. Эндрю даже забыл о том, зачем его сюда привели, пораженный невиданной драгоценностью. Но дикари толкнули его дальше, к соседнему алтарю. Они отпустили руки, выставив свои мечи, и первый, видимо самый главный на испанском потребовал снять камзол и рубашку. Эндрю замешкался, потому что заледеневшие пальцы подрагивали и не слушались, и его начало трясти. Индеец приказал «Быстрее!», потому что тень отступила от алтаря, на котором лежал изумруд, и его глубокое сияние притягивало и завораживало. Зеленые блики от камня окрасили темные стены вокруг озера, и Эндрю вдруг стало смешно до слез. Подумать только, его кровь достойна окропить такую драгоценную жертву! Что бы сказал дон Алварадо, знай он раньше, какую роль суждено сыграть его английскому заложнику? Два индейца снова схватили его за руки, выворачивая их, принуждая лечь спиной на алтарь. Поза была крайне неудобной, алтарь был небольшой, и он словно повис на одной опоре, удерживаемый за вытянутые руки, а солнце сверху уже слепило глаза. Эндрю было страшно, но это был совсем не тот страх, испытанный в подземельях, не страх ужаса, боли и издевательств, воскрешенный Джо Ридом. Эндрю видел над собой занесенный нож, которым индеец проткнет ему грудь и достанет еще горячее сжимающееся сердце, но боялся он не боли, а чего-то большего. Особенно острой тоской закололо в груди от чувства, что все было зря. Словно он прожил бессмысленную короткую жизнь в забытьи, не поняв главного, и вот только недавно приоткрыл завесу, но теперь никогда не узнает, что же ждало его там все это время. Индеец занес над ним нож, а прямо над ним, на краю каменной стены стоял черный силуэт. Эндрю зажмурился, когда нож начал свое движение, и в этот же миг прозвучал выстрел, а следом – тяжелый удар с треском. Его руки вдруг оказались свободными, и, не удержавшись, Эндрю упал с неудобного постамента, царапая спину, видя перед собой только водопад сверкающей зеленой россыпи. Это изумруд раскололся под ударом огромного каменного молота, и мелкие осколки брызнули во все стороны. Еще несколько выстрелов раздались чуть позже, настигнув других индейцев в колодце, когда темных фигур сверху стало больше. Тот первый выстреливший солдат уже спускался по ступеням, и ослепленный солнцем Эндрю не сразу узнал в нем дона Алварадо. Он встал, оглядываясь, – рядом под жрецом растекалась лужа крови, пачкая осколки изумруда и брошенную сорочку Эндрю. Он замечал кучу ненужных деталей в ярком свете: бирюзовую воду в озере в центре колодца, в которую так хотелось окунуться в удушающей духоте, золоченые надписи вдоль каменных стен, тела убитых индейцев, что угодно, только бы не поднимать глаза на испанца. Потому что вместе с облегчением от спасения, он чувствовал себя виноватым. Словно получил второй шанс, но теперь не знает, что с ним делать и как оправдать ожидания. Алварадо остановился рядом, наступив на драгоценные осколки. - Ваш камень уничтожили, - сказал Эндрю, глядя вниз на носки его сапог. - Потому что я не мог сделать два выстрела одновременно. Эндрю поднял глаза сначала на разряженный мушкет, потом еще выше, встречаясь с Алварадо взглядом. - Не слишком ли высокую цену вы заплатили за мою жизнь, Раймондо? Он чувствовал не прошедшую до конца дрожь, когда все тело было в напряжении, но от тепла, вдруг разлившегося в груди, стало очень спокойно. Эндрю замер, тут же забыв, о чем спросил, потому что наконец увидел неуловимую разгадку в глазах Алварадо. То, что искал так долго, искру, которая разжигала пламя под неуязвимыми доспехами испанца. Она заключалась не в одном каком-то чувстве или желании, это был переливающийся огонь водоворота из боли, радости, голода, сочувствия, восторга, но главным было то, во что сам Эндрю не верил, и поэтому не замечал. - Нет, - ответил Раймондо на его забытый уже вопрос. Он протянул руку, и Эндрю сделал шаг, закрывая глаза. Он не верил, что это происходит на самом деле, что теплые руки обнимают его голую спину, прижимая к нагретой на солнце кирасе, и в ощущении тепла так спокойно, как не было никогда. Эндрю чувствовал себя слепой и оглушенной летучей мышью. Всю недолгую жизнь она жила в ночном шторме, где ее кидало порывами ветра во время грозы и било ледяными брызгами, бросало на ветви, где она не могла ни за что зацепиться, как вдруг случайно она упала прямо в теплое уютное дупло, и мир вокруг остановился. Словно подтверждая невозможность мгновения, совсем близко раздался настоящий раскат грома. В колодце не чувствовался ветер, но судя по быстро темнеющему небу, погода разошлась не на шутку. Эндрю понял, что пора отойти, вернуться из мира своих грез, поднять камзол, сделать хоть что-то. Когда первые тяжелые капли покатились с шеи на спину, он поднял голову с твердого теплого плеча, но Алварадо не отпустил его. Будто все это действительно не имело значения, не было рядом солдат, или они сами стали невидимыми для всех, в том числе для разбуженного Кукулькана. Эндрю посмотрел в глаза Раймондо и, повинуясь заполнившему грудь теплу, поцеловал его, приникнув к губам. Как будто не мог поступить по-другому, сделал то, что давно хотел и чего ему мучительно не доставало, но он не верил, что это станет когда-либо возможным. Что не придется притворяться перед кем-то или бороться с собой, потому что Раймондо все равно видел его таким, какой он есть. Даже таким, каким Эндрю не хотел бы никому показываться, а испанца он не стеснялся ни в наготе тела, ни в наготе чувств. Раймондо видел его настоящим и, несмотря ни на что, предпочел своему драгоценному изумруду, ради которого пришлось захватить последний независимый город майя-ица. Ливень выбивал пузыри на каменном полу колодца и на поверхности озера, но кончился так же внезапно, как и начался. Запах мокрых листьев, коры и земли* наполнил легкие до головокружения; этот аромат всегда казался Эндрю волнующим предвкушением и дающим надежду. Впрочем, голова должно быть кружилась совсем от другого, а не от свежести влажной земли после короткого ливня. Раймондо целовал его одновременно страстно и нежно, его жар не опалял, но давал острое незнакомое Эндрю ощущение, что он впервые не один. Что с ним наяву происходит именно то, во что он никогда не верил.