Английская Роза, стальной кулак III

Обратный путь казался словно короче в два раза. Джунгли были уже знакомы, Эндрю чувствовал себя спокойно и свободно, наслаждаясь приключением без утомительных мыслей, без тревог и косых взглядов бывшего раба, без неловких ожиданий Сантьяго, без предубеждения Алварадо. Пожалуй, ему было даже слишком спокойно, и подобное чудесное душевное равновесие грозило скукой. Если бы хоть испанец развлек его угнетающими прежде беседами – так нет же, теперь его общество доставляло только удовольствие, а общение не выходило за рамки приличий. Эндрю ценил подобные встречи только тогда, когда они вели к необходимому для пользы дела исходу, но в чем смысл милых ужинов, если они не ведут ни к чему? Ни к дальнейшему притяжению, ни к взрыву, никаких интриг или разочарований? Утомительная скука. Особенно досадовала Эндрю хваленая выдержка дона Раймондо. Эндрю страшно жалел о своем признании, о том, что рассказал о причине своих страхов, только потом осознав, что это окончательно лишило его шансов. Испанец, видимо, не испытывал теперь ничего, кроме жалости и сочувствия, убивающих на корню любую страсть. Занятно, что жестокости монаха-иезуита никакая жалость не мешала, а предводитель военного отряда не мог проявить желанную Эндрю жестокость, когда ему этого так хотелось. Шальной мыслью даже мелькнуло опоить Раймондо. Низко и подло, но он хотя бы перестанет жалеть бедняжку Эндрю. Возможно, снова начнет его презирать. Или даже войдет во вкус и перестанет сдерживаться. Последний вариант казался вовсе маловероятным, но Эндрю вдруг подумал, что это ему самому не хватает смелости. Возможно, это ему не мешал бы отвар для возбуждения в себе настойчивости и хотя бы фальшивой страсти вместо страха. Он вдруг понял, что такая простая мысль не могла прийти раньше просто потому, что отвары его заставляли пить другие. А если бы он мог помочь себе сам, зная, какого эффекта желает добиться, чтобы результат был под его контролем… Если бы можно было убедить Раймондо, что он покончил со своими страхами, что ему не нужно сочувствие и деликатность… И если бы все получилось, то когда-нибудь он смог бы обойтись без возбуждающих трав, туманящих сознание. Как было бы все просто без излишней заботы испанца! Но что-то в этой мысли, прочем, внушало сомнения. Возможно, именно досадное качество Раймондо и было причиной доверия, которое Эндрю ему оказывал. И именно из-за этого чувствовал уже приевшееся спокойствие. Он начал экспериментировать с теми травами, которые мог достать в джунглях, поймав даже несколько древесных лягушек, когда дорога шла мимо болот. Некоторые должны были быть ядовитыми, другие выделяли яд только от испуга, а в обычном состоянии вызывали лишь сказочные томительные видения. Только вот раньше Эндрю покупал готовый жабий секрет, а не пытался добыть его сам. Все же, имея свой домашний арсенал индейских порошков и ароматных масел, он бы давно справился с задачей, не сочиняя новых лекарств. Теперь же, когда отряд останавливался на ночь, он пробовал разными способами смешивать пыльцу, сухие листья и влажную слизь лягушек, попутно записывая в альбом рецепты. А потом просил Телму дать выпить ложку бальзама кому-нибудь из солдат и посмотреть на эффект. Девушка охотно помогала, поскольку Эндрю решил быть с ней честным и рассказал, что придумывает себе способ вернуть мужскую силу. Да и бальзама он давал совсем немного, чтобы действие не было слишком уж заметным. Никого из солдат даже не пронесло и не стошнило, но и не все шли к девицам в фургон после пробы. Некоторые слегка пьянели, один даже бредил (но все решили, что это от избытка кашасы), другие быстрее шли ко сну. Несколько составов, которые вроде вызвали нужную реакцию, Эндрю пробовал сам. Не желая рисковать, он взял совсем малое его количество. Первый раз он испытывал возбуждение, но не страсти, а смеси восторга и смеха, и благо, что проба была совсем слаба, и Алварадо за совместным ужином почти ничего не заметил. Эндрю был восхищен вечером, едой (той же самой, что отряд питался все время с начала похода), подвигами дона Алварадо и самим доном тоже, в запале рассказав, что рисовал наброски его портретов, пытаясь понять секрет его интересного характера. Пришлось использовать все свое мастерство скрывать истинные чувства на следующее утро, чтобы не выдать неловкость и замешательство. Эндрю сделал вид, что не отказывается от своих слов и вообще ему не за что стыдиться. Хуже-то вряд ли могло стать. Конечно, стоило делать перерывы между пробами, но обратный путь вскоре должен был подойти к концу, и Эндрю не знал, будет ли у него потом возможность испытать действие своих бальзамов. На пути все чаще попадались поселения с церквями, дорога не всегда шла через лес, иной раз открывая каменистые поляны с полуразрушенными остатками построек менее успешных колонистов. Эндрю чувствовал, что времени мало, и был не уверен на счет планов испанца, потому что сомневался в себе сам, и не понимал Раймондо. И тем более не понимал, о какой любви тот говорил, и к чему вообще были эти разговоры. Он понимал только, что если не сделает первый шаг, то вряд ли когда-нибудь еще решится на такой поступок. И поэтому, рассчитывая на продолжение после ужина, проглотил немного бальзама по одному из своих отмеченных рецептов с удовлетворительным по словам Телмы результатом. На этот раз сразу почувствовав прилив сил и тепла, вместе с которыми обычно приходила паника и ужас расплаты, но сейчас ее не было. Смелости тоже не прибавилось, но Эндрю хотя бы не испытывал страх, что за возбуждением придет боль и холод. Была даже мысль испытать дальнейший эффект с Телмой, но почти сразу он отказался от идеи, не отдавая себе в этом отчета. Просто не хотелось тратить волнующий тело огонь попусту, хотелось испытать его вместе с Раймондо, словно без него все это не имело смысла. На везение Эндрю, к ужину разразилась гроза, которая перешла в долгий ливень, поэтому солдаты ели наспех, кутаясь в плащи и ушли на сон пораньше. Глава отряда ужинал в своей палатке, которую по-прежнему ставили для каждого ночлега. Эндрю, хоть и имел выданный еще камердинером Эстабаном плащ, промок насквозь, пока дождался привычного приглашения составить компанию, не желая скрываться от дождя в фургоне. Впрочем, его грел бальзам, и вместо холода он ощущал, как горят щеки, поэтому снял заодно и камзол под предлогом подсушить его. От Раймондо наверняка не укрылось его похожее на лихорадку возбуждение, но он, как обычно, больше наблюдал, чем делал замечания, и разговор пошел по привычному руслу. Эндрю, знавший не понаслышке о торговых отношениях на Карибах, с интересом слушал о взглядах Алварадо и при случае не стеснялся высказывать свои мысли, в которых был уверен. Например, Алварадо рассказал об уступках англичанам асьенто, за которые хотел договориться о безопасном торговом пути, отрезанном после нападения армады Стального кулака на испанские колонии. Поскольку сам Алварадо действовал в обход воли Карла второго, уже давно не рассчитывая на теряющего политический вес короля, он искал такие же обходные пути и к англичанам, найдя один из них через комодора Кроуфорда. Правда, связаться с Кроуфордом оказалось слишком сложно, словно тот был под защитой непроницаемого кокона, и тогда испанец решил его похитить, догадавшись об истинной причине своих неудач. Дальше все пошло не по плану, но сложилось гораздо лучше, чем он рассчитывал: Кроуфорд видел в предложении Алварадо только плюсы для Короны, но от прямых действий его сдерживали отношения с пиратами. Алварадо, помимо плюсов в торговле не мог упустить случая ударить по Джо Риду, сразу заметив, что за свою свободу Кроуфорд готов заплатить гораздо больше. Кроме безопасности торгового пути он предложил Уильяму потребовать с пиратов и других уступок, например сдать испанцам форт, нарочно сделав условия невыполнимыми, зная, что рано или поздно наступит черта, которую Кроуфорд не сможет перейти, чтобы не предать своего любовника. И хотя первоначальная идея с асьенто оказалась не такой уж блестящей, поскольку, как заметил Эндрю, завозить испанцам африканских рабов англичане могли не только напрямую, Алварадо получил прекрасный рычаг давления на Джо Рида. - И все же изумруд он вам не вернет, - заметил Эндрю. Он раздумывал, пить ли ему вино, и не помешает ли оно действию бальзама, глядя на блики свечи в своем кубке. Полумрак и шум ливня по мягкому тенту уводили мысли совсем к иному. - Иногда не важно, что получишь взамен, важнее, что потеряет противник. Эндрю не к месту рассмеялся в ответ, потому что давно думал о другом и, отставив бокал, плавно поднялся со стула. - Джо Рид потерял глаз, но с черной жемчужиной его взгляд стал еще страшнее, вместо руки он сделал стальной кулак, которым справляется не хуже настоящего. Любовнику он сам дал полную свободу, как и той девчонке, которую считает сестрой. – Эндрю наклонился к Раймондо, то ли целуя его, то ли лаская прикосновениями, пока говорил. - Даже не знаю, какая потеря могла бы его задеть… Раймондо перехватил его ладонь, встал и жадно поцеловал в ответ, отчего у Эндрю перехватило дыхание и бешено забилось сердце. Он боялся, что испанец снова остановится, оттолкнёт его, разрушив все планы, и сам не ожидал, что все получится так просто, словно накроет с головой внезапной волной, именно так, как он и хотел, чтобы не успеть даже задуматься… Раймондо потянул верх его сорочку, и Эндрю поднял руки, помогая снять ее одним движением, а потом сам попробовал расстегнуть плотный камзол Раймондо, но от нетерпения не мог нащупать застежки и попробовал развязать пояс. Но гораздо быстрее оказался обнажен сам. Единственная связная мысль, занимавшая голову Эндрю в водовороте обрывочных жарких всполохов была надежда, что Раймондо не остановится, или что все произойдет до того, как кончится действие его расслабляющей и одновременно возбуждающей смеси. Это нетерпение проявлялось дрожью и мурашками на коже, которую целовал Раймондо: трепетная морось спускалась по шее, по груди, заставляла его выгибаться почти до стонов. Эндрю нравилось это ощущение, хотя чем-то оно напоминало момент, когда индейский жрец занес над ним нож, словно то, что произойдет, должно будет убить его. Или сделать нечто иное, но тоже страшное и необратимое. Поэтому Эндрю почти сразу зажмурился, чтобы не видеть в трепещущем свете свечи лица дона Алварадо, боясь, что волшебство сразу кончится, не зависимо от того, как Раймондо на самом деле смотрит на него. Но когда испанец остановился, зависнув над ним, Эндрю пришлось распахнуть глаза. Они лежали на жесткой постели, и Эндрю отрезвило сразу кучей нахлынувших чувств – плотная гладкая ткань под кожей, пахнущая сеном на удивление мягкая подушка, горячая ладонь Раймондо, которой он удерживал его руки, и другая, на щеке, по контуру скул, заставляя повернуть к нему лицо. - Чего ты ждешь?! – Рвано выдохнул Эндрю. Ему не нравился спокойный непроницаемый взгляд Раймондо, потому что он ожидал чего угодно, но не этого. От внезапного отчаяния, что снова ничего не вышло, дрожь усилилась, и это невероятно злило. - Жалеешь меня? – Уже почти с ненавистью плюнул Эндрю. – Думаешь, мне нужна твоя жалость? Нужна любовь? Думаешь, я чем-то жертвую? Раймондо накрыл пальцами его губы, чуть надавливая, и Эндрю замолчал скорее от интимности жеста, позволяя пальцам раздвинуть губы и трогая их языком. - Я знаю, что тебе нужно, - мягко ответил Раймондо. Эндрю сжал губами кончик пальца испанца и не стал спрашивать. Он не хотел, чтобы его нетерпение выглядело жалкой мольбой. - Я жду, чтобы кончилось твое опьянение, - объяснил Раймондо. - Ты такой горячий и смелый, потому что думаешь, что не справишься без дурманящих трав, я знаю. Но это ненадолго, Андрес. Ты уже чувствуешь, как тепло уходит. Тебе становится страшно? - Тогда ничего не получится. Раймондо словно не слышал его, не позволяя выдернуть руки или оттолкнуть себя. - Почему ты пришел ко мне, Андрес? Чего ты ждал? Ты мог бы соблазнить кого угодно. Ты ведь знаешь, почему ты пришел. - Почему? - Ты доверяешь мне? Эндрю выдохнул, вдруг перестав дергаться. Раймондо снова был прав. Именно поэтому он и пришел, только поэтому. - Если нет – то лучше уйди сейчас, Андрес. Или останься… и тогда я дам тебе то, что тебе нужно. Какой-то миг Эндрю пытался понять, не чудится ли ему странный подвох в словах Раймондо. Но сдался: - Мы точно говорим об одном и том же? - Куда же делась вся смелость? Уже не готов рискнуть? Ты же сам сказал, что тебе не нужна жалость. Эндрю уже ни в чем не был уверен, взгляд Алварадо действительно пугал, но и манил своим пламенем. - Ты заслуживаешь другого, Андрес, я знаю. Другой постели: с мягкими перинами и нежнейшим шелком простыней, ковров на полу, вместо сырой земли, лепестков в ванной и ароматных масел, а не ночи под ливнем и грязи на коже. Ты создан для других ласк, Андрес, не так ли? И я бы хотел провести с тобой ночь иначе. Ты мог бы подождать день или два, и все было бы по-другому после нашего возвращения. Но сейчас ты здесь, и ты боишься, и не заслуживаешь жалости. Потому что тебе нужно другое. Ты хотел грязи и боли, чтобы побороть свой страх? Я дам их тебе, если ты не уйдешь прямо сейчас. - Я не уйду. – Эндрю словно услышал свой голос со стороны, когда ответил быстрее, чем мог бы передумать. Он сразу пожалел об этом, потому что боялся с каждой секундой все сильнее. И чувствовал, как каменеет тело, когда повинуясь Алварадо, перевернулся и лег на живот. Испанец встал ненадолго, а спина Эндрю успела покрыться мурашками. Он уткнулся лбом в сложенные руки, не зная, чего ожидать, все и так шло иначе, чем он себе представлял. От возбуждения почти ничего не осталось, и холодное прикосновение капель, растекающихся по спине заставило его вздрогнуть. Эндрю повернулся посмотреть, и едва сдержался, чтобы тут же не вскочить: Алварадо сидел рядом по прежнему одетый, а в руке у него был пороховой рог. Только вместо пороха внутри сквозь медовую изрезанную узорами поверхность просвечивала жидкость, которой испанец полил его спину и ягодицы. Вместо колпачка на конце рога закручивался серебряный шарик – дозатор для пороха, и Раймондо плотно вкрутил его обратно с непроницаемым выражением на лице. Эндрю с ужасом понял, что не может встать под этим взглядом, словно был прикован кандалами, как в том подвале дона Карлоса. Лучше бы он был прикован! Тогда у него было бы оправдание перед самим собой, почему он остался, почему добровольно позволил происходить всему, что было после. Но он ничего не сделал, только смотрел в каком-то диком оцепенении, как Раймондо склоняется к нему ближе, а затем уже не видел, а только чувствовал, как холодный серебряный наконечник касается кожи и скользит по маслу вниз, к ложбинке, надавливает, раздвигая напряженные мышцы ягодиц. Эндрю спрятал лицо в сложенные руки, прикусив большой палец сжатого кулака. Возбуждения давно не было, он уже не понимал, что вообще должен чувствовать. Разве что стыд за то, что Раймондо стал свидетелем этого безумия, словно сам испанец в нем не участвовал, а только смотрел со стороны. Он ведь даже не прикасался к нему! Он был полностью одет! И это давление, боль, которой Эндрю сопротивлялся, хотя делал только хуже, потому что шарик почти дюймового диаметра вызывал жуткий спазм, и проще было расслабиться и принять его, но он не мог. Поскольку эта боль была не от прикосновения Алварадо, а от узорчатого рога на длинной цепочке. Но вдруг теплая ладонь опустилась на шею и прошлась вниз по позвоночнику, заставив Эндрю рвано выдохнуть. Чувства словно расслаивались; ладони хотелось подчиниться, расслабиться под ней, не смотря ни на что, но он не мог не сопротивляться, словно только боль могла дать контроль над своим телом, которого давно не было. Тогда, в подвале, он не сопротивлялся удовольствию, тогда ему казалось, что лучше поддаться палачам, чтобы хоть так уменьшить возможные страдания, и он подчинялся нахлынувшей волне, смог расслабиться даже под взглядами полными ненависти и презрения. Но заплатил за это слишком высокую цену – позволив себе достигнуть наслаждения при врагах, он стал уязвим, доверил разгоряченное тело чужим рукам окончательно, и тогда холодная вода, которой его окатили после, ничем не отличалась для него от раскаленного свинца. Тело не простило предательства, и теперь Эндрю испытывал только отчаяние. Проще было представить, что сейчас все повторится заново. Не ждать подвоха, а приготовиться к худшему заранее. Представить, словно он и сейчас в том же подвале, и должен подчиниться разрывающему давлению, пустить его в себя, даже зная, что это приведет к жуткой мучительной смерти. Только теперь палачом был дон Раймондо, но и пусть. Если уж умирать, то от его рук, больше Эндрю не смог бы никому довериться. Он прикусил палец сильнее, так, чтобы боль от укуса позволила отвлечься, обмануть себя. И этого мгновения хватило, чтобы серебряный наконечник пороховницы вошел в него, зажиматься после было поздно – узкий наконечник рога, проходя глубже, расширялся, скользя через любое сопротивление. От каменного напряжения тело стало бить крупной дрожью, Эндрю чувствовал, что его лоб и спина стали влажными, а рука на спине теперь казалась раскаленной. Еще хуже стало, когда шею опалило горячим выдохом, и одновременно с движением рога, он почувствовал поцелуй чуть ниже уха. Если смерть может быть такой чувственно прекрасной, он мог бы пройти через нее еще раз… Когда рог двинулся назад, Эндрю задержал дыхание и повернул голову, встречая губы Раймондо, и со стоном сдался, пуская в себя наконечник с одновременным поцелуем мягких настойчивых губ. Пусть испанец делает что хочет, хоть сожжет его дотла, лишь бы волны огня, накрывающие тело, не прекращались. Эндрю слишком долго ждал их, и не надеялся когда-либо испытать снова. Лучшее, на что он рассчитывал - испытать чужое удовольствие и заразиться им, но не окунуться в него самому. Рог легко преодолевал теперь сопротивление плоти, он входил быстро и глубоко, и Эндрю старался подстраиваться, потеряв последние мысли и всякий контроль над своими чувствами. Ему было наплевать, чем это кончится, он слышал свой голос, над которым тоже был больше не властен, сквозь оглушительный шум морской бури в ушах. И когда вдруг безумие на время прекратилось, Эндрю словно вынырнул из глубины, не понимая, что произошло. Но не успел он прийти в себя окончательно, его пронзило новым ощущением. Оно было куда острее того смертельного мига, когда в подвале его наполнили ледяной водой, потому что Алварадо взял его сам, одним движением заполнив собой податливое готовое к ласкам тело. Эндрю показалось он умер в тот момент. Настолько незнакомым показалось ощущение, он подался ему навстречу, словно повинуясь внутреннему чутью, потому что был словно уверен, что не испытывал такого никогда раньше. Будто Раймондо первый из всех брал его по-настоящему, первый подчинил себе его тело до конца, забрав каждый выдох и стон, и Эндрю это нравилось, потому что кроме наслаждения других чувств не осталось. Он и не помнил, как раньше приходилось притворяться, терпеть, ласкать себя, чтобы получить и свою каплю удовольствия, подстраиваясь под любовников… Они и не были любовниками, они только пользовались его телом, как и сам Эндрю пользовался другими, почему-то называя это любовью. Раймондо приподнялся над ним, дав возможность перевернуться, и обхватив ладонями лицо, целовал. Эндрю казалось, что этого слишком много, и он просто не выдержит, поэтому он слегка оттолкнул Раймондо от себя, глядя ему в глаза. Тот тоже шумно дышал, растрепавшиеся пряди вокруг лица казались влажными, и Эндрю, продолжая падать в воронку его темного взгляда, сам направил в себя его член, обхватив ногами и стараясь прижать ближе. На губах Раймондо мелькнула слабая улыбка: - Андрес… не спеши. Он подхватил его под коленом, поцеловав ближе к сгибу и, приподняв ноги Эндрю, вошел до конца, отчего Эндрю выгнуло. - Андрес. Он больше не хотел открывать глаза и повернул голову, зажмурившись. Слишком многое было в каждом жесте Раймондо, в каждом его поцелуе, в каждом прикосновении, ласке и взгляде. Он не рассчитывал на все это. - Андрес… посмотри на меня. Наверное, Эндрю слишком многое доверил ему, это было ошибкой. Теперь он не мог не подчиниться, ему пришлось увидеть это – страсть, которую испанцу не нужно было скрывать, нежность, жадность, все вместе тоже было слишком. И одновременно с движением Раймондо, переполняющим и жарким, Эндрю излился, все также пойманный в ловушку его взгляда, еще не осознавая, что позволил Раймондо увидеть то, что не позволял никому и никогда. *** Какое-то время после Эндрю лежал на влажной постели, бездумно глядя на тент потолка в неровном свете догорающей свечи, по которому продолжали бить крупные капли. Он взял протянутую ему бутылку вина, чувствуя жажду, но не ощутив вкуса, думая только о том, не слишком ли высокую цену сейчас заплатил, ведь хотел получить от Алварадо вовсе не то, чему даже не мог дать определения. Но когда Раймондо снова опустился на постель, уже раздевшись, и притянул его к себе, зарываясь пальцами в спутанные светлые кудри, Эндрю позволил всем мыслям снова исчезнуть. Ему нравилась постель с запахом намокшего сена, нравился жар груди, на которой он лежал щекой, слыша ровное биение сердца, нравились затухающие всполохи удовольствия, от которых хотелось поджать пальцы на ногах, если бы не было настолько лень. Единственная мысль, которой он успокоился окончательно, была мысль о том, что он всегда сможет уйти. Он ведь больше не пленник, он выбрался из своего собственного подвала, и дона Алварадо тем более сможет покинуть после, если захочет.