Мраморное сердце

Яркий свет назойливо бился о веки, а ругань, гогот и крики помогли окончательно прийти в себя — зелёные глаза слегка распахнулись, смотря на окружавшую их толпу, состоящая из гнилых пиратов и множеством насекомых, чьих видов было и не счесть. Слабая попытка пошевелиться, лишь причинила жгучую боль, что окончательно вернула краба в реальность, заставив нервно озираться по сторонам, глухо мыча, ощущая тряпку, выступающую в роли кляпа. Сбоку послышалось такое же мычание — женщины, в чьих волосах были личинки и черви, тоже пытались освободиться, но веревки больно впивались в кожу, вынуждая успокоиться. С другого бока, сидели Сквидвард и Боб, по коим тоже ползали насекомые; Крабс нервно сглотнул, наблюдая, как старший пытался коснуться ладони голубоглазого, дабы хоть как-то успокоить паренька. Наконец, моряк обратил внимание и на себя — по нему до сих пор ползали мухи того повара, которого Юджин заметил только сейчас, стоящего в толпе, злобно скалящегося на него. Голова тут же залилась всевозможными мыслями: «К чему нас привязали? Это бревно?», «Где мы?», «Еще ночь?». Но тут моряк дрогнул, когда дело дошло до подсчёта их компании: «Где Планктон?!» — со страхом пронеслось в голове бизнесмена, что пытался повернуться хоть немного больше, дабы осмотреть трюм полностью, надеясь увидеть своего врага в одном из углов. Взгляд упал на сияющие сундуки, чьи крышки были открыты, являя блестящее содержимое, чьи блики чуть ли не слепили. Трюм был огромен — раза так в полтора больше столовой, это точно. Центр был почти что забит ящиками, что сияли и блестели на свету факелов и луны, чье отражение пробралось через открытую дверцу сверху, ведущую на палубу. Гогот тут же прекратится, когда трюм наполнился красным дымом, от которого шел запах железа и гнили, а возле золота возник капитан, чья кожа, при свете, казалась совсем белоснежной, а борода угольной, подобно его плащу и большой треуголке. Гоберд оскалился, вновь проведя рукой по длинной бороде, подобно хищнику рассматривая чужаков, что застыли, боясь пошевелиться — в отличии от Крабса, которого больше волновало совсем другое — точнее кое-кто. — Так-так-так, как давно у меня не было гостей. Надеюсь я и мои ребята не забыли манер, и встретили вас как подобает? — низко и хрипло хохотнул мужчина, которого нельзя было отнести ни к мертвецу, ни к призраку, — Пятьсот лет мы предавались иллюзии покоя! Пятьсот лет мы танцевали вальс со смертью, распивая ром и коньяк, который хранит моя малышка! О, моя малышка! — пират чувственно провел ладонью по стене, будто бы желая подарить кораблю нежность, — Сколько вод мы прошли, сколько штормов и битв! Сколько пиров и голода подарила нам наша Жемчужина! Огромный корабль, что стал вам матерью, чье молоко — это алкоголь, чьи игрушки — это оружие, чья учеба — это кровь и выживание в море! — голос мертвеца вдруг повысился, а по щекам пробежали кровавые слезы. Смертные пытались не показывать эмоций, но пираты лишь глухо хохотали. — Вашу мамочку пришли обокрасть! Вашу мамочку, что взяла вас под свое крыло, дала вам тепло при жизни! — гримаса гнева замерла на лице Гоберда, а дым стал ярче, как и очи мертвеца, из которых сбежали струйки черной жижи, — И ВЫ, ДУРНИ, СОВСЕМ НИЧЕГО НЕ СДЕЛАЛИ, ДАБЫ ПОМОЧЬ ВАШЕЙ КОРМИЛИЦЕ! — резкая тряска, сияние схватило одного мертвеца из толпы, окутав его собой, — СЛАБЫЕ, НИКЧЕМНЫЕ ТВАРИ! — крик разнёсся по трюму, а пират, коего схватил дым, превратился в высушенную мумию, что уже безжизненно упала в ноги к остальным, кои жалобно и со страхом скулили. — Я кормил вас, оберегал, делился всем, что у меня было, а взамен просто требовал отдать всю вашу сущность себе! Всю вашу силу! Силу, которой вы даже не воспользовались, когда чужаки ступили на борт Жемчужины! — ветер сильнее начал завывать снаружи, а волны ощутимо бились о днище. Мертвецы упал на колени, невнятно что-то умоляя. — Даже сейчас вы слабаки! Эти букашки ни на что не годны! — красный дым сменился на черный, громкий писк насекомых разнесся по комнате, коими окрасился пол, но большинство до сих пор были живы. — Даже ваши твари сильнее вас! Ты! — взор упал на искалеченного паука-пирата, что поджал свои лапки, опустив голову, — Почему я не вижу твоих пауков ни на одном из смертных?! Ты никого не поймал?! — Огонь. Ром. Больно. Один глаз. — лишь проскулил пират, потирая ожоги возле пасти. Капитан усмехнулся, оказавшись рядом с подчинённым, схватив того за грудки, подняв над полом, не обращая внимания на поджавшиеся лапки паука, — Обманул. Поджог. Ударил. — паука припечатали к полу, а натруженная рука главнокомандующего схватилась за одну из ножек, отрывая ту без лишних слов, кинув в толпу, что осторожно поймала часть тела товарища, дожидаясь, пока Черная борода отойдет, дабы скрыть паука в толпе, дабы тот прирастил оторванную лапку. — Ушел. Напугал! — плакал мужчина, окрашивая кровью деревянный пол. От всего этого зрелища, команда уже и не пыталась скрыть дрожь, лишь краб злобно смотрел на капитана, сжимая кулаки, мимолётно успокаивая плачущего повара, вместе с остальными, а в голове все бегала лишь одна мысль: «Он жив». Трюм вновь заполнился низким хохотом Гоберда, что вновь погладил корабль. Будь смертные не в такой ситуации, то наверняка бы посмеялись или посочувствовали этому сумасшествиему. Вновь звериный оскал и капитан приблизился почти что вплотную к компании, опускаясь на одно колено, рукой схватив Юджина за щеки, вынуждая смотреть прямо в свои очи. Пират наклонился ещё ближе, дабы ухо краба оказалось совсем близко, а голос перешёл на тихий шепот: «Я чую твой страх. Чую твою сущность — как же она скупа и глупа. Ты недалёк, ведь единственное, что волнует тебя — это деньги. Скажи, ты готов отдать все, что у тебя есть, хотя бы за сундук моих сокровищ?». Вновь громкий смех, на рубашку зеленоглазого упало несколько чернильных капель мертвеца, не позволяющий отвести от себя взгляд. Туман окружил их, кажется, не позволяя и шороху вырваться наружу. — Я ви-и-ижу его. — словно змея, протянул чернобородый, подняв голову, будто смотря на что-то, — Ви-ижу. чувствую. Ты глуп. Ох как ты глуп. — старик поднялся, рассеивая свое сияние, обернувшись к пиратам. — Друзья, а не хотите ли спеть для своего капитана? Споём же в честь нашего судна! — резко двигаясь, дико засмеялся мужчина, уже и не обращая внимания на заложников, что лишь больше напрягались, ведь дело шло к утра. — Оу, дева моя, кровь свою лью для тебя! — из горла вырвалось хриплое пение, а остальной экипаж тоже начал петь, кажется зная эту песню, — Дева моя, море меня убивает, но умру от твоего я ножа! Обмани же меня, скажи, что любовью залечишь раны мои! Отдай сердце мое верному псу, дабы я стал твой собачонкой, что слушать тебя лишь готова! — громкое завывание ветра, будто бы стало мелодией, а волны подхватывали корабль, словно колыбель; монстры, что раньше были людьми, качались в такт пению, держа своих насекомых на свой коже, — Пират я бездомный, не помню откуда я родом, но прошу, о, дева моя, вонзи в мою грудь свой кинжал, ведь навеки с тобой желаю остаться! Кровь моя окрасит то море, где плавала ты, ведь по следам твоим я ступаю! Пение отражалось от стен, а смех капитана все чаще прерывал текст, добавляя ещё больше мрачности в эту ситуацию. Вдруг, Гоберд и вовсе замолк, а слабый дым растелился по полу — затихли и остальные пираты, принюхиваясь, подобно животным. На лице мертвеца заиграла усмешка, а сам он скрестил руки за спиной, развернувшись лицом к прохожу в трюм, крикнув с радостью: «Шелдон Джеймс Планктон, я вижу твою душу, за стеной! Прошу, заходи, юркий ты мальчишка, обидевший паучка!». * Морские бандиты отступили от прохода, позволив инженеру зайти внутрь, что был странно спокоен и холоден. По бокам гоготали мертвецы, красное око остановилось на уже знакомом пауке, что широко скалился, но стоило Планктону ступив навстречу ему, как тот с визгом отпрыгнул назад. Капитан громко засмеялся, топнув ногой: «Как же смешно! Труп испугался мясного мешка! Все, прочь отсюда! Оставьте папочку наедине с чужаками!». Огромная команда зашепталась, заскулила и ругалась под нос, быстро покинула трюм, подобно куклам, что не смея перечить командиру. Сумасшедшая гримаса все не сходила с лица, в отличии от без эмоционального Планктона, от которого все же пахло волнением. Капитан в миг оказался рядом, разглядывая изобретателя сверху вниз, рукой слабо схватив за шею, прошипев: «Не боишься?». Гений не ответил, не отрываясь от черных глаз, что будто бы смотрели на все, что прятал в себе Планктон — за сотнями дверей и замков, дабы никто не узнал то, чего не следовало бы — то, что рушило его; смертный нервно сглотнул, наконец дернувшись, освободив шею, на что хозяин треуголки лишь хмыкнул. — Я могу превратить тебя в высохший труп, что никогда не умрет — вечность страдая от боли и беспомощности. — ядовито бросил Черная борода, кажется и вовсе забыв об остальных. — Не боишься этого? О-оу, я вижу все, что ты скрываешь, милый мой. Я вижу все, чего ты боишься. — острые зубы вновь озарились в улыбке, но низкий так и не изменился в лице, — Вы потревожили меня! Вы глупые, самолюбивые людишки! — позади послышались шорохи, но никто не обратил на это внимание; капитан чувствовал на себе пристальный взгляды напуганный глаз, что лишь забавляло его. — Хотели забрать золото? Мое золото? — наконец, умерший обернулся, пронзая краба презрительным взглядом, схватив Шелдона за грудки, подняв над полом, — Никто не смеет забрать у меня то, что принадлежит- — Кенуа. — подал голос инженер, упав на пол, когда рука пирата дрогнула и ослабила хватку. — Мы не можем забрать то, что принадлежит Кенуа. — Шелдон не решался подняться, наблюдая, как сумасшедшая гримаса пирата, сменилась на удивление и тоску; в черных очках будто бы что-то сверкнуло, но тут же потухло. Низкий поднялся, уверенно смотря на командира. — Никто никогда не думал, что миф о «Черной жемчужине» и «Заклятии сестры Нептуна» — это лишь кусочки от одной истории. — слегка неуверенно, произнес одноглазый на древнеморском, не обращая внимания на удивление, что застыло на лицах остальных. — Я только сейчас понял, что означают все эти надписи, которые написаны на стенах корабля. Я знаю твою историю, Гоберд. — последний встрепенулся, вновь натянув на лицо широкую улыбку, но сейчас, наигранность была хорошо видна. С синих уст лишь слетело: «Расскажи, чужак». Джеймс решил продолжить на английском. — Пятьсот лет назад, по морям ходил один капитан, нрава которого боялись многие. Он грабил и убивал тех, чьи глаза были застелены властью и блеском золота. Руки и сабля всегда были в крови, а корабль полон наживы, к которой моряк не притрагивался. Руль после боя, всегда был направлен на запад, направляясь вслед за солнцем. Ужасный капитан направлялся к Божьей горе, на чью вершину бежал, не боясь умереть — бежал к любимой, что никогда не боялась и не судила капитана за чужую кровь, которой он пропах.- красное око все смотрело на бледное лицо, что не выражало сейчас ничего. — Много лет, богиня и пират встречались на горе, наслаждаясь касаниями друг друга. Много лет, дева была покровительницей любимого, оберегая его от штормов, нападений — обеспечивая лёгкое богатство, о котором многие лишь мечтали — дева была звездой, что не позволяла капитану заблудиться в водах. Никто и не заметил, как красное облако и вовсе исчезло, а Гоберд присел на один из сундуков, не сводя глаз с изобретая, что все же поднял взор на свою команду, выражение лиц которых, было не описать. Мужчина продолжил. — А моряк благословлял свою любимую, желая отдать все золото ей, посвящая все победы Кенуа. Но случилось то, чего любовники и остерегались — об их любви прознал брат девы — Нептун, от гнева которого, утонуло сотни кораблей в одночасье — от которого, огромное волны смыли десятки городов, забрав с собой миллион жизней. — брюнет дрогнул, когда понял, что уже как с минуту смотрит на Крабса, — В смертельный шторм попал капитан, что стремился на помощь к любимой, пытаясь доплыть до Божьей горы, но злость Нептуна, волной окатила корабль, чей капитан все кричал имя богини, надеясь на ответ. Гора была рядом, но молния пронзила судно — ветром разнёсся крик Кенуа по семи морям, чьи слезы стали кровавым водопадом с горы, где жила любовь пары. Но сестра не могла позволить убить любимого, потому напустила на корабль и его обитателей заклятие, в кое вложила все свои силы, которые имела. Сияние пеленой опустилось на корабль, даруя пиратам возможность дышать. Но сама Кенуа, отдав всю свою сущность кораблю и пирату, пала с горы, превратившись в туман, что окутал корабль, проникая во все его щели и дыры, что тут же исчезли. — по трюму разнёсся приглушённый хрип, Гоберд зарычал, сжав кулаки, — Жемчужина шла на дно, полностью исправная и улучшенная, унося и пиратов, что в страхе суетились на палубе. Лишь Гоберд пал у штурвала, когда сияние, которое обнимало мягкое тело Кенуа, обхватило его. Твой вой прошёлся по всем водам мира, а твои слезы наполнили высохшие когда-то моря. Эти сокровища и корабль — это все для Кенуа — твоей покровительницы морской, что отдала тебе свою сущность. — Она убила себя, дабы дать мне ненужную пиратскую жизнь, — горько отозвался Гоберд, сняв с себя шляпу, — Проклятие здесь в том, — вновь красный туман начал заполнять комнату, а вместе с ним и смех, в котором урывками звучал вой, — Что во мне бежит вся ее энергия и сила! Она отдала свое бессмертие мне — отбросу морей, что покоя никогда не узрит! — гнев вновь застыл на лице умершего, что оторвался от пола, паря в воздухе, — Вы посмели положить глаз на то, что принадлежит ей! Золото, украшения, алмазы — все принадлежит ей! Я не смею отпустить вас, подлые, не понимающие, крысы! Корабль покачнулся, заставив сундуки врезаться в стену, к которой припал и хозяин повязки, с ужасом наблюдая, как дым становился все гуще, охватывая тела его знакомых. — Гоберд, выслушай! — устоять на ногах было трудно, но одноглазый все же пытался не повалиться к сундукам, не смея прервать зрительного контакта, — Неужели ты ничего не желаешь принять взамен, на их свободу? — пират встрепенулся, махнув ладонью, тут же освобождая связанных от своих сил, с интересом наблюдая за злодеем, — Чего ты хочешь? Я же знаю, что у тебя есть варианты, как закончить это шоу! — миг, и корабль будто бы замер: ветер стих, волны прекратили биться о днище. — Удивительно, что молодой отброс знает древнеморской. Не хочешь, чтобы твои дружки поняли, о чем ты сейчас говоришь? — вновь оскал, не предвещающий ничего хорошего; учёный сглотнул, пытаясь не терять своей спокойности, — Я чувствую что-то теплое внутри тебя. Что-то, что ранит и лечит тебя одновременно. Сколько чувств, сколько эмоций, сколько красок! Я чувствую горькую любовь! — подобно зверю, капитан принюхался, резко оказавшись перед лицом Шелдона, — Ты и правда любишь этого скупого болвана? Любишь того, кто вытирал о тебя ноги большую часть жизни? Того, чье сердце занято лишь наживой? Я вижу, что он нанес раны и твоему телу. За что он избил тебя, несколько лет назад? Отдашь свободу за кучку идиотов? — сердце вновь стучало в ушах, чувство нарастающей беспомощности и напряжения, все ярче ощущались Планктоном, на чьи щеки легли холодные лапы капитана. — Обратишься ли ты в статую — станешь живой душой, запертой в мраморе — дабы даровать им — ему, свободу? Пожертвуешь собой, доктор, ради этого толстяка, что, наверняка, не сделал бы того ради тебя? — привязанные лишь громче замычали, пытаясь освободить хотя бы рот. — Несчастен, напуган и обижен. Говорить ли мне о твоих попытках- — пират крепче сжал лицо инженера, что на миг опустил взгляд, будто бы предаваясь раздумьям. — Я согласен… — почти что шепотом произнес одноглазый, спокойно смотря в черные зрачки, в которых заплясали черти, — Я готов стать статуей. Если ты отпустишь их — не выкинешь за борт — а отпустишь на берег. — Черная борода хохотнул, что-то неразборчиво буркнув; костлявые пальцы потрепали по щекам, на что Шелдон фыркнул. — Они должны быть в безопасности./ — Ты просишь за тех, кто унижал и презирал тебя. Хочешь отдать свою жизнь за. это? — мотнув головой, Гоберд отпустил мужчину, выпрямившись, с улыбкой смотря на остальных. — Порукам, Планктон. Но знаешь, давай-ка мы озвучили наши последние фразы, дабы зрители поняли смысл нашего кино. Я повторяю вопрос, — вновь туман заполнял трюм, но на этот раз, сбиваясь возле ученого, что опустил голову вниз. — Ты готов добровольно запереть себя и свою душу в мраморе, облачаясь статуей, взамен на свободу этих смертных? — громко протянул хозяин Жемчужины, наблюдая, как тело одноглазого все покрывало красное облако, пряча его силуэт собою. Лишь лицо оставалось не тронутым; звуки позади усилились, Юджин вновь дернулся, встречаясь взглядом с врагом, что с какой-то болью смотрел на него, чьи уста изогнулись в слабой улыбке — тихо, но внятно произнесли: «Согласен».