Осеннее

Пол весь в щелях и скрипит. Габи ждёт, когда её соседки заснут, и тогда можно будет встать, не опасаясь, что дрянной скрип разбудит Муху или Бедуинку. Муха спит, подсунув под щеку маленькую пегую от веснушек ладошку, и иногда невнятно бормочет во сне. Бедуинка спит крепко и тихо, повернувшись на левый бок, и ни разу Габи не видела, чтобы она шевелилась во сне. Лунная дорожка ползёт от окна, перемещается на шкаф и вот теперь можно. Кровать у Габи единственная нескрипучая в комнате и это всегда её немного забавляет, поэтому встаёт она без опаски. А вот пол — предатель. Надо обойти по краешку полысевший коврик, потому что самые музыкальные половицы прячутся под ним, переступить стоптанные кеды Мухи, не запнуться о разбросанные вещи Бедуинки и, наконец, добраться до шкафа. Открыть дверцу, на внутренней стороне которой есть зеркало, и в очередной раз убедиться, что ты — уродина. Выпуклый лоб, глаза чуть навыкате непонятного водянистого оттенка, расположены слишком близко к переносице, длинный нос, большой несуразный рот, квадратный подбородок. Может быть волосы? Габи стаскивает резинку, распуская хвост, и пальцами пытается причесаться, перекидывает неровные концы то на левое, то на правое плечо. Зачёсывает чёлку и так и сяк. Нет, и волосы у неё жалкие. Редкие, тусклые, тонкие волосёнки и только совсем бессовестный лжец назвал бы их цвет каштановыми.       — Голова лампочкой, коровьи зенки, нос огурцом, рот жабы и лобковый волос на башке, — шепчет она отражению, вцепившись руками в дверцу шкафа. — В кого же ты такая красотка, Габи? Она трясёт головой и нервно переступает ногами, будто лошадь. О, и это сравнение ей знакомо, была она и кобылой. Только лошади красивые, даже самые неказистые из них (Габи помнит, как каталась в парке на уставшем стареньком пони), а она — нет. Костлявые плечи, слишком крупные кисти рук, пальцы с шишковатыми суставами и такие же некрасивые ступни ног. Она всегда прячет свои туфли под кровать, потому что рядом с миниатюрными ботиночками Мухи они смотрятся отвратительно.       — От-вра-ти-тель-но, — по слогам повторяет Габи. Даже в детстве она ни у кого не вызывала умиления, гадкая утка без шансов стать хотя бы индюшкой, куда там белоснежной лебедью. Ни в одном взгляде не встречала она мягкости или принятия. Удивление, брезгливость, смущение, неловкость, стыд, в лучшем случае тщательно скрываемая жалость под маской преувеличенного радушия и внимания.       — Уродина, — ладонь ласково гладит тусклое отражение, — самая главная носатая уродина. Самая безобразная снежинка в детском саду на новогоднем утреннике, самая страшненькая девочка на общих фотографиях. Длинная, нескладная, сутулая фигурка, задвинутая во второй ряд на самый край, где любой фотограф невольно стремился отрезать её изображение от нормальных, милых, симпатичных и откровенно красивых. Бессовестно красивых. Красивых просто так, по праву рождения, а она неуклюжая, неловкая и до слёз некрасивая. Некоторые, не зная какой бы сделать ей комплимент, говорят, что у неё красивые ноги. По сравнению со всем остальным, ноги и правда лучшее, что в ней есть, им бы чуть-чуть женской мягкости, чтобы они не походили на две деревяшки воткнутые в абсолютно плоскую задницу. Ещё и косолапые, как будто того, что есть, недостаточно. Клоунские ходули. Ходуля — первая кличка, правдивая и безжалостная, как и все слова, что она слышала в свой адрес.       — Ты красавица, — говорит Габи дрожащим голосом зеркалу. Так говорила одна старая воспиталка прошлого выпуска: «Ты красавица, просто твоя красота не для всех». Габи кивает, её красота ни для кого. Совсем ни для кого, даже в этом месте, где каждый уродлив по-своему, она выделяется над всеми, как ржавая каланча в поле ромашек. Даже те, кто трахает её в закутках Серого Дома, торопливо стянув штаны, закрывают глаза, чтобы не смотреть на неё. Наверное, она в эти минуты острого удовольствия особенно безобразна. Многие предпочитают брать её сзади, чтобы не видеть лица.       — Жопа у тебя, как у мужика. Кто это сказал? Помпей, кажется.       — Покойся с миром, придурок, — Габи откидывает голову и пытается прищурить глаза так же, как любимая актриса на плакате. Выходит смешно и ни капельки не похоже. «Посмотри сюда, — в память врывается дребезжащий голос воспитательницы, — знаешь кто это? Мэрилин Монро — актриса. Посмотри на неё внимательно, она же некрасивая. Обычная толстушка с большой грудью». И Габи смотрит, смотрит очень внимательно и кажется чуть-чуть понимает то, о чем ей втолковывает эта морщинистая черепаха. «Она придумала себе имя, перекрасила волосы, и заставила весь мир поверить, что она эталон женственности». Когда-то, в прошлой жизни, ещё Ходуля вытаскивает из мусорного ведра тюбик помады, выкинутой одной из старшегруппниц. Помады совсем мало, на самом донышке. Она начинает собирать все выкинутые помады, роясь по мусорным вёдрам, и даже крадет парочку из забытых на подоконниках сумочек и косметичек. А потом выковыривает все остатки и варит на заляпанной электроплитке свою особенную помаду, смешивая все найденные кусочки, и красится. Неумело, заезжая за кайму губ, оставляя следы на зубах.       — Ну бля, и пасть! — скажет очередной голос из-за зазеркалья.       — Я — Монро, — объявит она всем, вызвав цунами смеха.       — Да ты — Габи! — крикнет новый грубый голос из толпы ржущих старших, и она вскинет голову, как ей казалось королевским жестом, и вызовет новый приступ хохота. Длинная Габи — страшилище с фиолетовой пастью, чучело, ковыляющее на подворачивающихся каблуках, чулки с дырками на пальцах или у резинок там, где нетерпеливые руки стаскивали их с неё, отсутствие белья, кофты и свитера, растянутые до самого пупа, не скрывающие абсолютно ничего, в том числе и две пупырышки, которые она с гордостью называет грудью. Она ненавидит эту кличку, которая врастает в неё, пускает корни по всему телу и становится неотделимой, как собственная кожа. Габи вытаскивает дырявую шаль с облезлыми кистями на концах. Кто-то выкинул ненужную тряпку, а Габи подобрала и спрятала или украла, она не помнит. Старается не запоминать такие вещи. Она же не только страшила, но и скудоумная — ещё одно слово в копилку её первородных грехов. Она кутает плечи, поворачивается вполоборота к зеркалу, оглядываясь через плечо, улыбается. Нет, так только хуже. «Гадкая Габи», — смеётся зеркало знакомым голосом, Габи трясёт головой, зажимает уши, но голос живёт в ней самой. Она была разной, прежде чем стать Длинной, но тот первый, самый первый он же её называл и по-другому. Габи плюёт и трёт зеркало, размазывая слюну, стремясь стереть проступающее из глубины лицо. Тот первый был прав, все они были правы. Она больше ни на что не годится, кроме как для быстрого наивного перепихона. А ей всего лишь хотелось понять, каково это быть красивой? И иногда ей кажется, что она может поймать это краткое восхищение в глазах тех, кто через минуту будет биться на ней в томительной судороге тела, сжимать вспотевшими ладонями и опалять горячечными выдохами. Ради этого мгновения она и живет. Потом она опять гадкая. Гадкая Габи и им всем тоже гадко от произошедшего. Кто-то прячет это за грубостью, кто-то за молчанием, некоторые болтают всякую чушь, но больше никто не смотрит на неё. Противно. Всем противно и в тоже время любопытно. Парням любопытно, кто был до и будет после, им интересно и гадливо одновременно, девчонкам хочется знать как это быть уродиной и той, кого все хотят — смесь недоверия и брезгливости в каждом взгляде, иногда она может вызвать потрясенное восхищение. У доброй дурочки Русалки или зануды Кошатницы. Совсем ненадолго, но они бывает смотрят на неё, как на чудо. Или чудовище. Они её даже жалеют и подкармливают, как блудливую сучонку, нагулявшуюся до неприличной худобы на собачьей свадьбе. Габи крутится у зеркала, морщит лоб, корчит рожи, пальцами прижимает нос и растягивает уголки глаз и вздыхает. Тщетно. Мэрилин снисходительно улыбается ей с плаката. Воспитателям она тоже любопытна, но в их взглядах усталость, разочарование и лёгкая грусть. Ей это непонятно, в отличии от искрящейся зависти Душеньки, от её трясущейся злобы и слюней летящих изо рта: «Ублюдок! Дешёвка! Подстилка!» Габи даже гордится, что только одним своим видом, ничего не говоря, может вывести воспитательницу из себя. Этим иногда пользуется Крыса, прося Длинную отвлечь Душеньку, чтобы проскользнуть наружу. Габи не боится Крысу, как многие из девчонок, но и не любит. Крыса тоже брезгует ею, а иногда приходит в их комнату, садится на пол в углу и наблюдает, как Габи собирается на вечерний променад. Поворачивает свои зеркальца-глазки, ловя в них отражение. Много ли она видит — неизвестно, но часто зло улыбается и тихо смеется. Габи это не нравится, она привыкла к смеху над собой, но почти беззвучные смешки Крысы её задевают и кусают, как блохи, выпрыгнувшие от Вшивой. От них почему-то больно. Лунный свет убегает дальше, оставляя комнату в темноте. Пыльная шаль сползает с плеча, ранка на лбу саднит, и Габи слюнит палец, чтобы замазать прыщ. Она касается носом зеркала, чтобы увидеть свои расширенные воронки зрачков и ухмыляется во всю пасть с въевшимися в уголки губ следами помады. Ты все такая же уродина, Габи. Но Рыжий сказал, что Слепому всё равно, а ей впервые за многие месяцы любопытно и даже немножко страшно. Это волнение трепещет в ней маленькой птичкой, бьется в клетке за грудью странным ожиданием, томительным и жутким. А вдруг? Вдруг всё будет иначе? Габи на цыпочках идёт к кровати, спотыкается о свитер Бедуинки и, чуть не падая, ступает на ковер. Потревоженные половицы выдают целый куплет стонов и скрипов. Муха бормочет во сне, Бедуинка натягивает одеяло на голову и шепчет ругательство, а Габи смеётся. Зеркало отражает её сухощавую фигуру в одной майке, пока ещё белой, и от того она как бы светится в темноте. Неуклюжая, несуразная, противная, но такая красивая…. уродина.