Не суждено

“Where's my mother's open arms Where's my father lionheart? S'like the sun's gone down Sleeps in the hallowed ground now With the autumn's browns leaves With the one who never grieves” ♫ Poets of the Fall - Where Do We Draw the Line

Утро совсем не похоже на утро. Оно пронзительно алое от восходящего солнца, но на фоне чистого безоблачного полотна продолжает виться черный дым от догорающих пожаров. Теперь создается ощущение, что горит не только земля, но и поднебесье. Цзянь Лань умывает Цоцо в школьном туалете для девочек, потому что в мужском в другом крыле еще с ночи отключили воду — прорвало трубу. Вся она еще бледнее, чем накануне, но на щеках проступил пятнами лихорадочный румянец. Фэн Синь видел, как ранее она куталась в плед и дрожала, собираясь с силами, чтобы подняться и продолжить путь. Хмурый Пэй Мин щупает ее лоб и только качает головой. В ночь у Цзянь Лань поднялась высокая температура, но им даже нечем ее сбить. — Может, тебе лучше пойти в больницу? — спрашивает Фэн Синь, когда они двигаются по улице, где еще вчера были завалы. Их не убрали, просто разгребли на время в стороны, чтобы дать проехать спецслужбам и медикам. — Нет, — качнув головой, отвечает Цзянь Лань. — Врачам есть, чем заняться, кроме как лечить мою простуду. — У тебя дома кто-нибудь есть? — Фэн Синь понимает, что даже не задавал этого вопроса прежде, погруженный в собственное волнение. — Мы с Цоцо вдвоем. С его отцом мы давно разошлись. Он тогда даже не знал, что я уже была беременна. Она говорит спокойно, словно все это уже давно отболело, научив ее жить по-другому. Ее сын досыпает на плече Пэй Мина, свесившись с него, как удав, только тоненькие ручки болтаются в такт шагам мужчины. — Даже если мой дом не устоял и рухнул, я не буду горевать, — продолжает Цзянь Лань. — У нас и нет ничего ценного. Цоцо со мной — и это все, что мне сейчас нужно. Хотел бы Фэн Синь почувствовать то же самое. Отринуть в сторону незначительное — весь мир, — с уверенностью в том, что самое важное, самое дорогое рядом. В груди ноет, как перелом на погоду, но это вовсе не треснувшая пополам ключица. У него было то, что могло делать счастливым каждый гребаный день. У него был Му Цин, на котором все, к чему он привык до встречи с ним, развалилось и сошло с рельсов. Никто не вызывал в нем столько эмоций сразу. Фэн Синь влетел в него на полной скорости, вмазался, думая, что проскочит, что ему нипочем, что он в этой жизни главный и все контролирует. Он считал, что ненавидит его всей душой, пока в один прекрасный день эту ненависть не перетряхнуло внутри так, что Фэн Синь потом не мог найти в себе себя же, как после шторма, в котором потонули все корабли в открытом море. Му Цина он полюбил резко и так неожиданно, что потерялся в этом чувстве, как слепой в темной комнате, полной черных кошек. Полюбил настолько, что вообще не знал, что с ним делать. И это наваждение не проходило со временем, пока он разбирался, как в запутанных проводах, как это все вообще работает, где плюс, а где — минус, как бы током не шибануло и не убило ко всем чертям. Но Фэн Синь, как глупый ребенок, сующий пальцы в розетку, все равно лез в эту хитрую паутину, в это тонкое кружево, ломал его и спотыкался сам, пока не научился не переть напролом. Сколько боли он за все это время Му Цину причинил своими неосторожными словами и действиями. И ведь тот все равно его принимал, не уходил, терпел и боролся за эти отношения с той, другой, своей стороны, где для Фэн Синя когда-то было лишь уравнение со всеми неизвестными, сплошное деление на ноль. Му Цин сложный, но так Фэн Синь и не хотел никогда чего-то простого! Когда Фэн Синь прорвался через все эти шипы и колючки, бьющие током провода и нерешаемые уравнения, мир перевернулся уже во второй раз. Холодный и отталкивающий в общении Му Цин умел быть таким, что у Фэн Синя съезжала крыша, которая ему же самому на голову и падала. Это и научило быть осторожным, выискивать мелочи, прислушиваться, ждать моментов, о которых знали лишь они вдвоем. Появляется ощущение, что он его не видел целую вечность. И расходится под ребрами что-то теплое, пульсирующее, тоскующее. Они встретятся, и Фэн Синь скажет, как он сожалеет о своих словах, каким идиотом он был. Когда сможет говорить, потому что кажется, что он просто разрыдается, как маленький, и не способен будет произнести ни слова. — У тебя там… кто-то очень близкий? — спрашивает его Цзянь Лань, на ходу внимательно глядя на его лицо, на котором, наверное, сейчас все эти мысли и написаны. Фэн Синь кивает. — Человек, с которым я обошелся, как скотина, — признается он. — Уверена, ты сожалеешь. И он об этом знает. — Надеюсь, — выдавливает из себя Фэн Синь. — Последнее… последнее, что он от меня слышал — то, что я не хочу его видеть. Цзянь Лань тяжело вздыхает. — Мы так много говорим, не подумав. А потом происходит вот такое, и… Что говорить, ты и сам все это знаешь. Зато это дает понимание, насколько все, за чем мы гоняемся, пустое. Нет у нас с Цоцо и не было ничего, кроме друг друга. Пусть так и остается. Я на это согласна. И я этому теперь только еще больше рада. Идущий впереди Пэй Мин оборачивается на них, но ничего не говорит — в следующее мгновение он уже снова смотрит прямо перед собой, аккуратно переступая через выбоины на асфальте и крупные куски камней, чтобы не потревожить спящего мальчика. Двигаться получается медленнее, чем накануне. Пусть они и отдохнули, если это вообще можно так назвать, адреналин уже не гонит вперед, оставляя эту задачу одной лишь силе воли. Но и ее хватит, чтобы пройти этот путь до конца. Хуа Чэн выглядит так, словно он и через полыхающий огонь будет пробираться вот так — напролом, уже не ища дорогу в обход. Однако этого пока не требуется. Если вчера город был олицетворением хаоса, сейчас он скорее напоминает поле битвы, когда сражение уже закончилось и все медленно осознают, что они — по-прежнему люди. И что, кроме надежды и желания жить, у них ничего больше не осталось. Ощущение времени теряется, а тело привыкает к одинаковым, монотонным движениям. Фэн Синь не знает, сколько часов проходит, прежде чем что-то вдруг меняется. Пэй Мин, шедший с ровной скоростью, как солдат на построении, неожиданно начинает идти быстрее, и они еле за ним поспевают. Цзянь Лань, лицо которой покрыто испариной от жара, напрягается и бросается за ним. Уже проснувшийся Цоцо удивленно смотрит на нее с плеча Пэй Мина, и его голова покачивается в такт его быстрым шагам. — Пэй Мин! — не выдержав, окликает его Цзянь Лань, но мужчина даже не оборачивается и сворачивает с их пути на другую улицу. — Нам не туда, — напряженно выдыхает Хуа Чэн, но почему-то идет следом. Они все ничего не понимают, но что-то мешает догнать, дернуть за руку, спросить. Пэй Мина будто ведет какая-то неведомая сила, которой просто нет смысла сопротивляться. И вскоре Фэн Синь видит эту силу воочию. Квартал застроен низкими одноэтажными и двухэтажными домами, часть которых устояла. Они буквально несутся вперед за Пэй Мином, пока со ступеней неприметного деревянного крыльца не поднимается пожилая женщина. Завидев Пэй Мина, она зажимает рот ладонями, а потом кидается ему навстречу. — Мин-эр! Мин-эр, ты пришел! Они обнимаются, и Цоцо, зажатый между высоким Пэй Мином и щуплой старушкой, которая едва достает ему до груди, изумленно хлопает глазами, пока вдруг не расплывается в широкой улыбке. Запыхавшаяся Цзянь Лань хочет подойти и забрать его, но останавливается на полпути, будто наткнувшись на улыбку сына, как на стену. — Мама, — бормочет Пэй Мин, целуя седые волосы женщины. — Мама, где брат? — В больнице, — отвечает та, вытирая рукавом полные слез глаза. — Но с ним все хорошо, Мин-эр. Я не поехала, осталась ждать тебя! И не зря, не зря… Пэй Мин говорил в аптеке, что ему не за кого беспокоиться, но это оказалось не так. И теперь он стоит перед престарелой матерью, даже не пытаясь вытирать слезы с щек: они льются из его глаз, прочерчивая по лицу блестящие дорожки до самых растянутых в дрожащей улыбке губ. Его мать тянется к нему, трогает шею, плечи, гладит по волосам Цоцо, целует и его тоже, даже не задумываясь, что это — чужой, не знакомый ей ребенок. — Смотри, какой мальчонка, мама! — восклицает Пэй Мин, качнув Цоцо вверх. — Давай оставим его себе? Женщина удивленно смеется. — Как тебя зовут, малыш? — Цоцо! — отвечает мальчик, хватаясь обеими руками за шею Пэй Мина. Цзянь Лань ахает, прижимает к лицу ребра сложенных одна к другой ладоней. — Заговорил, — выдыхает она. — Цоцо. Она подходит ближе к воссоединившейся семье, и Пэй Мин, отпустив мать, обнимает ее одной рукой за плечи. — Вот эту давай тоже оставим себе, мама! Гляди, сколько я всего добыл! — Скажешь тоже, Мин-эр! — улыбается старушка. — Какое счастье, что вы целы! Она не знает даже имени Цзянь Лань и впервые ее видит, но радуется, как за родную. Фэн Синь понимает, что тоже улыбается, глядя на них. Впервые среди всей этой тьмы промелькнул лучик света, и он, такой крошечный, оказывается столь ярким, что слезятся глаза. Однако им нужно идти дальше. И теперь их на одного человека меньше. Цзянь Лань все же забирает Цоцо у протестующего Пэй Мина, обещая обязательно навестить их, когда весь этот кошмар закончится. — Если твой дом все же рухнул, возвращайся сразу, — говорит ей мужчина, сжимая ручку Цоцо, который никак не желает от него отцепляться даже из объятий матери. — Мой надежный, стоял и будет стоять. Сам строил! — Хорошо, — кивает с улыбкой Цзянь Лань. — Если не рухнул, тоже приходи! — Хорошо. — И покажи пацану «Годзиллу»! — Да. — Хотя лучше не берись, я сам покажу! Цзянь Лань уже не выдерживает и смеется. Мать Пэй Мина тем временем убегает в дом и спешно выносит им воду и булочки с бобовой пастой. — Что есть, что есть, — приговаривает она. — Берите, пожалуйста, пусть у вас все будет хорошо. Спасибо, что были с моим сыном, спасибо вам! Поблагодарив женщину и попрощавшись с ней и Пэй Мином, они снова возвращаются на улицу, по которой шли. Этот короткий, но такой теплый момент воссоединения повлиял даже на Хуа Чэна — он идет быстрее, словно в нем проснулись новые силы. Фэн Синь и сам чувствует, что шагать стало легче, а цель уже не кажется такой призрачной, как изначально. Они дойдут. Они встретятся. Он отыщет отца, от волнения за которого тоже сжимается сердце, обнимет Му Цина. Прямо сгребет, притиснет к себе и ни за что не отпустит, пока самому не перестанет хватать воздуха. Нет, даже тогда — нет. Время пульсирует, бьется, как живое сердце, то сжимаясь, то расправляясь, и в нем невозможно не потеряться. Хуа Чэн даже не проверяет часы на телефоне, а может, тот уже и вовсе сел. Они больше не слушают радио, не пытаются узнать какие-то новости. До дома Фэн Синя уже не так далеко: лишь пройти через площадь с храмом, а там всего два квартала, и они на месте. Их на несколько минут останавливают только новые толчки, уже куда более слабые, чем до этого. Люди даже не кричат, обессиленные перед этим страхом, только замирают все, пригибаются, пережидая этот жуткий момент, сцепив зубы. И он быстро проходит, словно земля бьется в последних конвульсиях, чтобы в следующий миг, наконец, ослабнуть, как измученный путами зверь. Подожди, папа, я скоро, думает Фэн Синь. Плевать на дом, главное — будь жив. Мы со всем справимся, все сделаем, все будет хорошо. Эти мысли только заставляют ускоряться. Еще немного, совсем немного, вот уже и маячит впереди крыша уцелевшего храма, вздернутая на уголках вверх, как крылья огромной парящей в небе птицы. На площади много людей. Здесь тоже разбили лагерь для тех, кому больше некуда идти. Фэн Синь замечает палатки медиков, куда выстраивается целая очередь, чтобы получить помощь и лекарства. Они пробираются через толпу, огибают тех, кто застыл на полпути, будто забыл, куда шел. Двери храма распахнуты, и на его крыльце и ступенях тоже сидят люди. Фэн Синь ощущает слабый запах благовоний, видит вскользь во внутреннем зале что-то белое. Белое и белое, словно пол святилища устлан гигантской простыней. — Мама! — вдруг восклицает Цоцо, глядя за плечо Цзянь Лань. — Мама, смотри, какой странный человек! Цзянь Лань оборачивается, и Фэн Синя словно тоже что-то дергает, заставляя посмотреть туда, куда указывает мальчик. И площадь вылетает из-под ног, как выдернутая из-под хрустальных бокалов скатерть. Этот момент похож на тот, как, когда раскачиваешься сильно-сильно на качелях, и вот ты уже выше перекладины, на которой они закреплены, видишь ее мимолетно и стремительно рушишься вниз, что в животе становится будто бы щекотно, как от маленьких лопающихся пузырьков. На ступеньках храма сидит Се Лянь. Он не видит их, потому что его голова опущена. На шее намотаны бинты, и часть развязалась, ослабла, повиснув, как петля. Фэн Синь замечает его среди других мгновенно, и у него нет даже возможности усомниться в том, что он видит, не поверить своим глазам. Это он! Он! — Гэгэ, — ломким голосом произносит рядом Хуа Чэн. — Гэгэ… Они далеко, и нет никакой вероятности, что Се Лянь за гомоном толпы сможет его услышать, но он, будто что-то чувствуя, вскидывает голову. Безошибочно, молниеносно. Он видит Хуа Чэна. И поднимается со ступеней, неловко пошатнувшись, словно его земля не держит. А земля и не держит. Она куда-то уплывает, ухает вниз, но это совсем не похоже на землетрясение. Скорее на карусель, которая остановилась, а ты все сидишь на ней, пока мир для тебя продолжает вертеться, цветной и яркий до рези в глазах. Се Лянь успевает лишь сойти со ступеней храма вниз, когда Хуа Чэн оказывается подле него, протолкнувшись через людей. На них никто не обращает внимания, но и они в этот момент не видят никого и ничего вокруг. Фэн Синь замирает чуть поодаль, хотя и сам сначала бросился навстречу. Внутри все дрожит так, что его неконтролируемо колотит. — Гэгэ, — повторяет Хуа Чэн. — Гэгэ, я здесь. Гэгэ… Се Лянь мгновение смотрит на его лицо широко распахнутыми глазами, а потом бросается в его объятия, как в пропасть прыгает. Он исступленно плачет, комкая в пальцах одежду Хуа Чэна на спине, скребет по ней короткими ногтями, отпускает на миг, прежде чем вцепиться снова. Сердце колотится так, что вся кровь будто собирается в груди и кипит в ней, распаляя жар до самого горла. Фэн Синь никогда не видел слез Хуа Чэна. Тот всегда казался таким сильным, непобедимым и самоуверенным, но сейчас он ломается и рыдает, как ребенок, вжавшись носом в плечо Се Ляня. — Они… — тихо и хрипло произносит стоящая рядом с Фэн Синем Цзянь Лань. — Супруги, — отвечает Фэн Синь, разлепив пересохшие губы. И им не нужно кланяться ни небу, ни земле, ни кому-либо, чтобы это доказать. Се Лянь чуть отстраняется, берет залитое слезами лицо Хуа Чэна в ладони, дышит через раз, урывками. — Что… с тобой? — спрашивает он, трогая дрожащими пальцами черную повязку. Фэн Синь по его губам этот вопрос читает из-за гула в ушах. — Прости, гэгэ, — выдыхает Хуа Чэн. — На нашей церемонии я буду не таким красивым… как предполагал. Помотав головой, Се Лянь снова обнимает его, судорожно всхлипывая и целуя в шею. Сглотнув, Фэн Синь отводит от них взгляд и озирается по сторонам. Если Се Лянь здесь… — Му Цин, — хрипло произносит он, даже не слыша своего же голоса. Но Му Цина нигде не видно. Сколько Фэн Синь ни всматривается в толпу, сколько ни ищет знакомые черты в чужих, одинаковых сейчас лицах, не может их отыскать. Начинает кружиться голова. У него дрожат руки, и он уже хаотично крутится вокруг своей оси, делая шаги то в одну, то в другую сторону. — Му Цин! — зовет он уже криком. — Му Цин! Ему отвечает лишь гомон вокруг, в котором нет ни одного понятного слова. Фэн Синь бросается к храму. Се Лянь сидел на этом крыльце, может, Му Цин внутри? Его окликают, но он не останавливается, взлетает по ступеням вверх, не чувствуя под собой ног. Из темноты, освещенной свечами и задымленной тлеющими благовониями, на него из дверей выныривает Жое. Фэн Синь судорожно вдыхает, собираясь подойти к ней, но замирает, когда воздух, который он хватает ртом, сдавливает горло. Жое стоит, не двигаясь и прильнув к приоткрытой двери храма. Ее землистого цвета лицо ничего не выражает, словно белая маска. Лишь когда она, посмотрев несколько мгновений на Фэн Синя, закрывается от его взгляда ладонями и сползает вниз, оседая на деревянный пол святилища, он понимает… — Нет, — выдыхает Фэн Синь. — Нет, боги, нет… Жое подается вперед, к собственным коленям, закрыв лицо руками, и замирает, как статуя над надгробием. Она воет. Тихо, протяжно, отчаянно, но для Фэн Синя этот звук становится единственным, что он теперь слышит. За распахнутыми дверями храма лежат белыми линиями тела, накрытые простынями. Подле некоторых сидят люди, возжигая курительные палочки и закрывая дрожащее пламя свечей от сквозняка руками. И они уходят в бесконечность куда-то во мрак, за которым не видно ни алтаря, ни самих богов. Фэн Синь оборачивается, хотя одеревеневшее тело отказывается двигаться. Се Лянь у ступеней храма смотрит на него, и этот взгляд, как удар в грудную клетку. Насквозь. — Нет… — Фэн Синь открывает рот, пытаясь дрожащими, онемевшими губами произнести хоть слово. — Что? Чт… Я… К нему быстро поднимается Цзянь Лань. На ней лица нет. Цоцо на ее руках тянется к Фэн Синю, но тот пятится, отступает назад, пока ноги не подгибаются, и он падает на колени. Откуда-то рядом оказывается Се Лянь, который садится напротив, но даже не протягивает руки, не касается, словно Фэн Синь раскаленный. Фэн Синь переводит на него мутный взгляд, смотрит, смотрит, смотрит. Скажи. Скажи мне. Скажи, что это неправда! СКАЖИ! Губы Се Ляня шевелятся. И это не слова, о которых Фэн Синь его мысленно молит. Это «прости».

3 часа назад

Се Лянь вытягивает шею, чтобы за плавным поворотом улицы увидеть дом Фэн Синя. Они идут быстрее, и вот его уже становится заметно. Невозможно не выдохнуть с облегчением — далеко не все строения в этих кварталах уцелели, по пути они видели, как спасатели разбирают завал за завалом, но эта многоэтажка все еще стоит. Подобравшись ближе, они понимают, что не все так хорошо, как казалось изначально. Здание очень сильно пострадало, а жильцов, вероятно, успели эвакуировать. Да и вряд ли кто-то из них добровольно захотел бы здесь остаться — за распахнутыми настежь дверьми видно, что много где осыпался потолок, а на уцелевшей лестнице валяются крупные куски бетона. Му Цин останавливается у разбитого крыльца и напряженно смотрит внутрь, не пытаясь войти. — Может, папа Синь-гэгэ где-нибудь в убежище? — произносит Жое. — Явно не здесь! Какой дурак останется тут? Эта халупа в любой момент рухнет! — выдает Ци Жун, с опаской и презрением глядя на дом. — Так мы пойдем уже ко мне? — Помолчи! — раздраженно рявкает Жое. — Когда мы скажем, тогда и пойдешь! — Да я и один дойду! — гордо вскидывает голову мальчишка. — Мой дом вон там! Он указывает на виднеющийся отсюда комплекс современной застройки, который вырос в этом районе не так давно, как огромный гриб в чистом поле. Остальные дома куда ниже, да и по большей части это традиционные строения, которым уже очень много лет. Мимо идут двое пожилых мужчин, один из которых тащит огромный, явно набитый чем-то тяжелым чемодан. Жое окликает их и подходит ближе. — Извините, вы живете на этой улице? — спрашивает она. Старики кивают. Тот, что с ношей, ставит тяжесть на землю и утирает пот со лба. — Здесь уж почти никого не осталось, — говорит он. — Все там, на площади, возле храма. Если вы кого-то ищете, лучше сразу идите туда. — Здания эвакуировали спасатели? — уточняет Се Лянь. — Да нет, — машет рукой второй мужчина. — Куда им, они людей из-под завалов вызволяют. Все сами ушли, разве можно в таких аварийных домах оставаться? Мы ж не самоубийцы. — То есть никто не проверял, остался ли кто-то внутри? — скрестив руки на груди, спрашивает Му Цин. — А если кто-то не смог уйти сам? — Это уж я не знаю, юноша, — вздыхает старик с чемоданом. — Жуть такая творится! Ежели каждый дом проверять, кто будет ранеными заниматься? Вы бы тоже не ходили, говорят, толчки еще могут повториться! — Спасибо, — медленно произносит Жое и оборачивается на дом, к которому они так спешили. Се Лянь оглядывается, хотя понимает, что ни Хуа Чэна, ни Фэн Синя нигде нет. Улица в принципе пуста, и находиться на ней опасно. Лишь бесстрашные спасатели и врачи, не покладая рук, стараются вызволить тех, кого погребло под обломками. — Нужно проверить, — говорит Му Цин. — Что? Туда?! — восклицает Ци Жун и выразительно крутит пальцем у виска. — Самоубийца, что ли? — Отведи его домой, — глядя на Се Ляня, презрительно произносит Му Цин. — От него один шум и никакого толку. — Му Цин, давай проверим у храма? — взволнованно предлагает Се Лянь. — Может, отец Фэн Синя там? — Он почти не ходит, — сквозь зубы говорит Му Цин. — Если его не вынесли отсюда на руках или носилках, он просто не может быть у храма. Он прав, и Се Лянь это понимает, но идти в этот дом, подниматься на четвертый этаж, где живет Фэн Синь… Шанс, что лестница уцелела и что там вообще можно пробраться, мизерный. — Может, позвать спасателей? — оборачивается на дорогу, по которой они пришли, Жое. — Идите, — говорит Му Цин. — Отведите мальчишку домой, потом возвращайтесь. Встретимся здесь. — Му Цин… — начинает Се Лянь, но тот его перебивает. — Если бы кто-то так стоял и раздумывал, идти ли искать мою мать, у меня бы язык не повернулся назвать его другом! Эти слова, как удар грома, заставляют всех замолчать. Даже Ци Жун хмурится и отворачивается, глядя на свой дом, до которого осталось всего ничего. Скрепя сердце, Се Лянь отвечает: — Извини. Ты прав. Я пойду с тобой. — Не пойдешь, — отзывается Му Цин жестко. — Почему? — Потому. Не дожидаясь больше вопросов, Му Цин направляется к дверям дома. Жое бросается за ним. — Цин-гэгэ, подожди меня! — Совсем из ума выжила? — срывается Му Цин. — Иди с братом! Хватит играть в героиню! — Но… — Хоть раз послушай, что я говорю, и не перечь! Ты будешь только мешать! Жое отшатывается от него, широко распахнув глаза. Се Лянь, тяжело сглотнув, подходит к ней и берет ее за локоть. — Идем. Му Цин, будь осторожен. — Себе это скажи, — бросает Му Цин и исчезает за дверями здания. Делать нечего — они должны действовать, как договорились. Се Лянь спешит поскорее отвести Ци Жуна домой, чтобы вернуться и помочь Му Цину. Тот злится, потому что ему страшно. Никто из них всех не любит жизнь больше, чем Му Цин, который с самого детства привык цепляться за все, лишь бы выплыть и обеспечить свою маленькую семью. Однако, похоже, с годами эта семья все же стала чуть больше. Дом Ци Жуна и правда почти не пострадал. Единственное, что выдает случившуюся еще вчера катастрофу — разбитые горшки с растениями на этажах, по которым они поднимаются, и рухнувшие со стен картины. Ци Жун сам своим ключом открывает дверь квартиры и проскальзывает внутрь. Се Лянь и Жое недоуменно переглядываются и просовывают головы в щель, чтобы удостовериться, что кто-то из его родителей дома. Но внутри тихо и пусто. — Где твои родители? — спрашивает Се Лянь. Мальчик выглядывает из-за угла комнаты и пожимает плечами. — Их нет в стране вот уже три недели. В Америке, по-моему. Я не помню, какое сегодня число, — хмурится он. — Может, уже в Японии. Так он так долго жил один? Се Ляню становится горько, но он не знает, что с этим делать. Им нужно возвращаться и как можно скорее помочь Му Цину. На сердце неспокойно, и это только больше подгоняет. — Хоть кто-нибудь из взрослых присматривает за тобой? — предпринимает он последнюю попытку. Ци Жун кривит губы. — Няня. Она живет в соседнем доме. Чуть позже схожу к ней. Дома жрать нечего. Жое тихо присвистывает, а в следующее мгновение широко распахивает глаза, когда Ци Жун уверенным шагом направляется к двери и протягивает Се Ляню деньги. — Что это? — спрашивает Се Лянь. — За то, что проводили. — Мне не нужны за это деньги! От протянутых купюр хочется отшатнуться, что Се Лянь и делает, пятясь назад. У него в голове не укладывается, что подросток решил, что за свое спасение при таких обстоятельствах он должен платить! — Ну, как хотите, — пожимает плечами Ци Жун и захлопывает дверь, даже не попрощавшись. Им с притихшей Жое ничего не остается, кроме как спуститься вниз по лестнице и поскорее покинуть это помпезное и странное место. Се Лянь чувствует себя лучше, выбравшись под солнечный свет на улицу. Но это длится лишь короткое мгновение, потому что не успевают они свернуть на улицу, по которой шли, как начинаются новые толчки. Жое присаживается, и Се Лянь накрывает ее сверху собой, чтобы переждать. Это вызывает не столько ужас, сколько тяжелое, как свинец, чувство: опять, опять, сколько еще это будет продолжаться? Землетрясение уже не такое сильное, как до этого, и быстро прекращается, но, едва они встают ровно, Жое бледнеет и срывается на бег. Се Лянь понимает, о чем она подумала. И сам бежит следом за ней. Они проносятся по кварталам, не останавливаясь и не замедляясь ни на секунду. Сердце подскакивает в искалеченное горло, в котором горит, но Се Лянь рвется вперед, не желая терять ни крупицы времени. Но уже поздно. Лицо Жое искажает гримаса, когда она видит рухнувший дом, около которого они лишь полчаса назад разошлись с Му Цином. Сестра бросается туда, но Се Лянь перехватывает ее поперек тела обеими руками. — Стой! Жое молчит, стиснув зубы. У нее остекленевший взгляд, и она вырывается с такой силой, что Се Лянь едва ее удерживает. Ужас окутывает каждую клеточку, и он не может ничего, совершенно ничего сделать, кроме как стискивать сестру в объятиях, не давая ей побежать прямо в сложившиеся и легшие друг на друга стены. Девушка бьется в его руках, извивается лентой, то приседая, то снова вскакивая. Молча. С таким остервенением, что кровь стынет в жилах. Но, наконец, она сдается. Оседает тяжело на землю, впивается в обломки камней пальцами, ломая ногти, и кричит. Этот крик будто заново переворачивает искалеченный мир, заставляя его дрожать не от силы стихии, а от горя. — АААААААААААААААААААААААААААААААААА!