В чём измеряется нежность?

«Всё потеряло смысл. Два года без моей любимой девочки похожи на нескончаемую прогулку в чистилище. Нам двоим там самое место. Уехала далеко-далеко, попорченная этим дрыщавым мальчишкой. Зацелованная его мерзкими губёшками, лишённая драгоценной чистоты, которую я мечтал пить без остановки!.. Я ничего не хочу. Ничто больше не интересно. Даже разговоры с Фредом осточертели. Да и, по справедливости, мой любезный друг ― извращённый своим грязным недугом человечишка, охотник за нимфеточной плотью, мне это противно. Я не такой. Я люблю лишь Марию и никогда не насиловал её. Но я благодарен Фреду и никогда не выдам его секретов… Меня пожирают фантазии. Как я приезжаю за моим сокровищем, краду из чужого дома, привожу к себе и закрываю на тысячу замков, чтобы пировать над её телом».       Коннор встретил Роберта на утренней пробежке и поначалу едва узнал его: осунувшееся лицо, заросшее бородой с проседью, ввалившиеся глаза, сверкающие ледяной радужкой на фоне тёмно-фиолетовых кругов, несвежая рубашка и свалявшийся пиджак. Он был пьян и, казалось, не обращал внимания на происходящее вокруг. ― Мистер Эванс? Доброе утро, ― из вежливости поприветствовал его Коннор. ― Надо же, кого я вижу? Вас, мистер Андерсон, прямо-таки не узнать! ― Роберт икнул и прислонился к близстоящему дереву. ― Похорошели. И очень, я вам скажу. Такие мускулы теперь крепкие… ― Он очертил ватной рукой всю его фигуру. Коннору стало неловко от этого внезапного комплимента. Глядя на красоту и молодость того, кто стоял перед ним, Роберт испытал гадливое чувство презрения к самому себе: «Теперь, когда он стал так особенно хорош собой, моя любимая девочка побежит трахаться к нему? И я опять узнаю обо всём из пустой болтовни Клэри за ужином? Мерзость. Разодрать бы в кровь его приятное лицо, вырвать ноги и руки, покрошить на куски и сжечь! Чтобы Мария навсегда забыла, что он когда-то существовал. Чтобы его имя никогда больше не смело срываться с её губ, когда я ласкаю мою куколку». ― Вам бы поспать. Выглядите уставшим, ― деликатно заметил Коннор. ― Благодарю за заботу. ― Жалкая, натянутая улыбка. ― Но что-то сна ни в одном глазу, вот и решил небольшой променад¹ устроить. «Променад, ― мысленно усмехнулся Коннор. ― Представляю, как Мари сейчас заливалась бы хохотом, пародируя дядюшкин дурацкий возвышенный стиль общения». ― Вы случайно не знаете, как там поживает моя любимая девочка? И когда вернётся? ― У неё всё хорошо, ― не выдавая тоски, ответил Коннор. ― А когда вернётся, пока ещё не говорила. ― Ну, жаль, жаль, конечно, ― пробубнил себе под нос, разглядывая тротуарную плитку. ― Что ж, до свидания тогда, ― кивнул и спешно удалился. Коннор вернулся домой к девяти утра, и с порога у его ног закружил голодный Сумо, высунув язык и отрывисто дыша. «Сейчас, мой дружочек, сейчас», ― ласково приговаривал, открывая банку с влажным кормом. Потрепал пса за ухом, глотнул воды из стоящей на столе кружки и плюхнулся на свой диван, тут же поставив рядом ноутбук. Он изредка заходил на страничку Кристины, потому как после визитов к Мари она публиковала у себя фотографии с подругой, и Коннор мог ненавязчиво наблюдать, как взрослеет его дорогой человек. В связи с предстоящими выпускными экзаменами Крис смонтировала и выложила музыкальный видеоролик о себе и школьных подругах. Отчего-то Коннор долго не решался запустить проигрыватель. Он чувствовал себя наглым вором, нарушителем покоя, лезущим не в своё дело. Любопытство всё-таки победило. Это были три согревающие минуты ностальгии вчерашней школьницы, запечатлевшей на камеру разного качества будничные отрывки из собственной жизни. Особенное место в них занимали кадры, где она дурачилась вместе с Мари, руководящей всеми и вся: вот она с нарисованными тушью тонкими усами пародирует солдата прошлых эпох или расставляет девчонок на столе, и вся компания, хохоча, повторяет знаменитые движения из фильма «Клуб "Завтрак"»², а в следующую секунду она летит с тарзанки в озеро, визжа и размахивая руками, затем с серьёзной миной рассказывает о спасённой самке кита в недавней морской экспедиции. «Сегодня я выдумал, что у тебя всё хорошо. Кажется, так оно и есть. По крайней мере, мне хочется верить в это», ― с улыбкой, полной светлой грусти, сказал себе Коннор.

***

Без вступлений и долгих расшаркиваний в окно шаловливо заглянула растрёпанная и заспанная весна. Её плутоватая улыбочка напоминала о приближающемся окончании школы и больших переменах. После отъезда Кристины Мари чувствовала себя одиноко и согласилась пообедать вместе с Марселем: в основном она дистанцировалась от него, так как боялась, что он может привязаться к ней, и неизбежное расставание окажется болезненным. У Мари не было иллюзий, что Марсель способен на глубокие чувства, но она допускала, что он может привыкнуть к человеку, с которым ему комфортно. Хотя трудно было не признать, что и ей бывало хорошо с ним не только в постели. Особенное место в числе совместных времяпрепровождений занимали уроки стрельбы: Марсель частенько приглашал Мари в тир. Беседа поначалу не клеилась. Мари с неохотой слушала и в основном была занята едой, пока Марсель рассказывал о недавней встрече с друзьями. — Знаешь, я тут в последнее время много думал, что хотел бы остаться жить в Канаде, — заявил вдруг он, опустошив свою тарелку. — Много поводов? — Ну, да. Климат и экология здесь гораздо лучше, чем в Америке: меня совершенно не прельщает эта тенденция к миграции вглубь материка; соцпакет привлекательнее, а ещё здесь нет андроидов! — Не поспоришь. — Мари наконец-то проявила заинтересованность. — Я уже как страшный сон вспоминаю, что существуют искусственные люди и требуют какие-то там равные права. — Да уж, не перестану возмущаться этим. — Его лицо сделалось тревожным, озлобленным и печальным. — Ты смотрела «Терминатора»? Старый фильмец про восстание машин. — Агась, с дедушкой, когда мелкая совсем была. Там ещё главная музыкальная тема такая приставучая. — Да, я тоже мальчишкой тогда был. Помню, что, невзирая на древнюю графику и старомодность, я испытывал немыслимый ужас, когда главные герои, эти хрупкие человечки, сражались против бездушного куска металла, у которого нет ни сострадания, ни слабостей. Лишь задача — найти и уничтожить. Мне в душу ещё запали кадры, где показывали будущее, в котором победили машины, — полное человеческих костей, железа, огня, крайней нужды... И когда я увидел по новостям кадры с вертолёта, где на площади перед разглагольствующим Маркусом стояли тысячи «освобождённых» андроидов, мне стало так страшно, что я завыл как умалишённый. — Могу себе представить. — Сочувствие растопило её холодность, — всё равно что детские кошмары сбылись. — Я где-то месяц боялся на улицу выходить! — Он издал нервный смешок. — К счастью, в реальности роботы оказались куда миролюбивее, чем в старом кино. — Мари ободряюще улыбнулась ему. — Даже вон, имеют подобие человеческих эмоций и чувств. Стараются жить с людьми в симбиозе. — А ты, гляжу, во всём положительные стороны ищешь? — Пытаюсь ужиться с реальностью. Наш с тобой город — колыбель производства андроидов, так что у меня нет выбора. «Наш с тобой». Наш. С тобой. Марсель мысленно прокручивал в своей голове снова и снова это тёплое соединение звуков. По неведомой причине оно обладало странной властью, внезапно подчинившей себе его разум. «Вот бы мы с тобой болтали до утра на веранде твоего дома. Вот бы мы с тобой танцевали пьяные на вечеринке, прильнув друг к другу. Вот мы с тобой вернулись вместе в Детройт. Вот бы мы с тобой... Вот бы с тобой». О чём они там говорили? Кажется, о чёртовых пластмассках, наводнивших мир. Не наплевать ли на них? Ведь на Мари это соблазнительное короткое платье и туфли с тонким ремешком вокруг щиколотки. — Ты будешь ещё что-то заказывать? — спросил нетерпеливо. — Не, с меня хватит. Я пойду домой готовиться к экзаменам. И так кучу времени упустила, пока развлекалась с тобой. — Правда? А я вот хотел предложить поехать ко мне и продолжить веселье. — Он подался вперёд, вперив в неё голодные глаза. — Я уже сидеть не могу! Ты неугомонный! — Она театрально всплеснула руками и жалобно скривила брови. — Даже когда я прошу чуть сбавить обороты, ты меня не слышишь. Или делаешь вид, что не слышишь. Мы же не марафон бежим. — В самом деле? — Не смешно. — О, ещё как! Вообще-то мне с тобой всегда весело: ты не зажатая и открытая. Объятия и ласки, правда, не любишь, но да хрен с ним. За то, как ты инициативно скачешь на мне или работаешь руками, я тебе вообще любое дерьмо готов простить. — Он захохотал, затем достал сигарету и прикурил. — Я сейчас вообще-то говорила, что ты, пусть умелый, но весьма эгоистичный любовник, и не интересуешься тем, как я хочу. Лишь даёшь инструкции, как хочешь ты. — По-моему, ты преувеличиваешь. ― Он глубоко затянулся, всё ещё держа её под прицелом блестящих широких зрачков. ― Ну, смотри, я тут наручники раздобыл, — с задором облизнулся, — поиграем в допрос полицейского, тебе точно понравится! — О боже... Нет... — Мари покраснела чуть не с ног до головы и стыдливо прикрыла лицо ладонями. — Да брось! Что тут такого? Банальная же эротическая игра. Зато забавная. — Никаких копов! — Ладно, как скажешь. ― Марсель капитулирующе поднял кверху ладони. ― Кстати, в четверг я буду читать лекцию про исследование загрязнения воздуха. Ты придёшь? ― Агась. И после сразу поедем ко мне: Линда будет у подруги в Монреале. ― Можем сначала в кино сходить. ― Он волнительно провёл рукой по волосам. ― Я просто хочу заняться сексом, Марсель. Я не хочу с тобой в кино, а то мы как парочка какая-то. ― Мари улыбнулась, очаровательно поджав губы, и деловито вздёрнула подбородок. ― Может, мы и есть парочка. ― Он зеркально ухмыльнулся ей. ― Не боишься влюбиться в меня? ― Ты и капельки не похож на того, в кого я могла бы влюбиться. Несмотря на то, что не встречала никого красивее тебя. В четверг он всё-таки повёл её в кино. Фильм оказался скучным, но страстная ночь сгладила неприятные впечатления. Секс теперь скрашивал всё в буднях Мари и заставил забыть о том, что когда-то имело значение. Старая боль превратилась в призрак и давно не досаждала воспоминаниями о былом. Выпускной прошёл как в мечтах ― бурно, весело и пьяно. В шуме песен, поздравлений и шуток Мари вспоминала о матери, представляла её лучезарную улыбку и надеялась, что Бет гордилась бы своей дочерью. Она много болтала по видеосвязи с Кристиной и без устали передавала приветы ребятам из детройтской школы. Марсель привёз её к себе, когда усталые одноклассники стали разбредаться по домам или продолжать тусоваться в барах маленькими компаниями. Они танцевали вдвоём до рассвета и выпили ещё бутылку вина, болтая то о пустом, то о планах на будущее. «Мы вернёмся вместе в Детройт. Это уж точно, ― вертелось в голове Марселя, пока он сидел на полу, смотря, как Мари поправляет бретели мятого платья и курит в открытое окно, тихонько напевая между затяжками. ― Будем обжиматься на переменках в универе, отдавать в приюты бездомных кошек и собак, поливать дерьмом безответственные корпорации, загрязняющие окружающую среду, пить по выходным, много заниматься сексом и постоянно спорить: она пока не догадывается, но я теперь иногда даже готов уступать ей в этих спорах. Мари не будет долго упорствовать, она благоразумна. Знаю, она тоже хоть немного влюблена в меня, просто не признаётся себе. Девчонки вечно всё усложняют». Зарево покрыло молочно-розовым светом её пряди, и Мари показалась Марселю недосягаемо волшебной. Это разозлило его. Поднялся и стремительно преодолел расстояние между ними, заключив её в капкан сильных рук. Легли спать после заката нового дня. В мириадах аляпистых картинок минувших лет Мари вдруг увидела стройную фигуру в костюме, стоящую в темноте. Вокруг бушевал ветер, танцевали ослепляющие лучи искусственного света. Но в следующую секунду незнакомец уже падал с высоты, и бесплотное тело Мари подлетело близко-близко к происходящему. Испуганно открыла рот, и её немой крик поглотили стены высоток в центре Детройта. Прямо перед ней устремлялся вниз её милый друг, раскинув руки и смиренно прикрывая глаза. Его безмятежное лицо было едва подсвечено узкой полоской голубого света, стекающего по виску, пушистую прядь волос на лбу трепал ненасытный ветер. Мари хотелось прокричать «хватай мою руку», но язык намертво прирос к нёбу, и она лишь беспомощно растопырила пятерню в попытке поймать Коннора за пальцы. А внизу сплошь ночные фонари да реки машин. И никому нет дела, что через секунду его не станет. Не станет. На расстоянии вытянутой руки. Тьма. Мокрый хруст об асфальт. Очнулась, тихо всхлипнув, и задрожала, уставившись в пасмурный полумрак знойного летнего вечера. В тишине раздавались лишь мерный стук сердца и ровное дыхание Марселя. «Что я здесь делаю?» ― шёпотом спросила она у пустоты, не понимая, как выбросить из головы это лицо, принимающее неизбежность высоты, неизбежность падения. Смерти. Не поймала, не спасла. Рыдания подступили к горлу обжигающей волной, душили и резали. Сотни прекрасных воспоминаний разрушили усердно возведённые ею стены темницы, чтобы отыскать дорогу домой. «Дорога всегда приведёт домой, если я иду с тобой…» Как же ей захотелось сбежать из этих горячих нежеланных рук, прямиком в холодный обморок далёкой зимы, чтобы в чудесном свете уличного фонаря прижиматься к мокрой ткани пальто, ёрзать щекой по заснеженной каштановой макушке и без остановки произносить слова любви. Умереть бы у этой чужой обнажённой груди, затеряться в простынях, раствориться в душном воздухе проклятой маленькой спальни. Только бы не эти руки! Другие — родные. Укрыться в них, забыться и просто бесконечно чувствовать свою неправильную, постыдную, неудобную любовь. Вдохнула кромсающий лёгкие воздух, села на постели и бросила взгляд в окно. Солнце прокралось на цыпочках в спальню и расплескало на всём вокруг розовато-рыжие лучи: ласковые, как ручной зверь, шустрые и шёлковые, нежные, как поцелуй ангела. «Как поцелуй ангела...» — шепнула Мари, схватившись за подвеску на груди, и разрыдалась, словно покинутый ребёнок.       Наступил июль, и всё, о чём теперь думала Мария, ― это возвращение домой. Она не уехала сразу после выпускного из-за Линды, которая не хотела расставаться и просила побыть с ней хотя бы первую половину лета. Июнь был наполнен хмельными вечерами, прогулками в компании, ночами с Марселем и нарастающей тревогой. Собирала чемоданы в спешке, суетилась по дому и нервничала. Она написала Марселю сообщение: «Было здорово! Ты отличный парень и классный любовник. Надеюсь, у тебя всё сложится круто. Пока-пока». Ни прощальной ночи, ни последней встречи ― она отпускала его как малозначительную страничку своей юности. Мари и представить не могла, что он мчал на такси в аэропорт, позабыв обо всех делах, чтобы успеть отговорить её: она не отвечала на звонки, и Марсель не мог рассказать о своих чувствах. О том, что хотел бы вернуться домой вместе с ней к осени. В тот вечер он напился и подрался в баре: никогда прежде он не ощущал себя настолько уязвимо и странно. Когда на подлёте из-за облаков показались верхушки небоскрёбов Детройта, у Мари пересохло в горле, а сердце бешено заколотилось, будто разогнавшийся старый поезд. Как же давно она не видела дома! Этих улиц, хранящих давние воспоминания, старых друзей, любимых мест. Много ли изменилось за время разлуки? Но стоило Марии перешагнуть порог, и тёплая аура прежней жизни сомкнулась вокруг неё объятиями счастливой Клариссы. Та завалила её тонной вопросов, начиная с «как долетела?» и заканчивая назойливыми расспросами о том, не появился ли у неё в Канаде парень. В воздухе разливался до боли знакомый запах духов Клариссы, которыми она пользовалась уже много лет, даже роскошную копну тёмных волос причесала так, как не причёсывала уже давно. Покончив с допросом, она принялась названивать родственникам, чтобы сообщить о прибытии Мари и заодно посплетничать. — Дядя Роб должен приехать с минуты на минуту. Он как узнал, что ты здесь, так сразу ломанулся в гости, чтобы поздороваться. — Или, как обычно, с тобой потрепаться о театрах и выставках. Нужна я ему тут сильно, ага! — Мари состроила гримаску. — Даже если и так, прямо уж расстроишься? — Нет, конечно. Чмокну его в морщинистую щёку и свалю отсюда побыстрее. Мне надо заехать в участок: я ещё не видела папу и... Мы с Коннором плохо расстались. Я сама виновата. Но теперь всё в прошлом. Буду надеяться, что он сумеет меня простить. — Она вмиг посмурнела. — Думаешь, не простит? Он-то? — Кларисса по-матерински погладила падчерицу по плечу. — Коннор вообще-то часто спрашивал о тебе. Вряд ли он чувствовал себя обиженным. Во всяком случае, мне так казалось. — Я бы обиделась на такую идиотку... — Мими, почему ты себя так не любишь? — Ладно, пойду-ка я уже. — Она проигнорировала заданный вопрос и быстро обулась в прихожей. В дверь позвонили. Это был Роберт: явился свежим и приодетым с иголочки, в руках держал огромный букет красных орхидей и подарочную коробку: «Только не очередная дорогущая дребедень!» — тут же подумалось Мари. — Привет! — щебетнула глуповатым голоском, затем сухо поцеловала Роберта в щёку и отправилась по своим делам. — Мария! Ты куда? Останься поболтать с дядей, я так соскучился по моей крошке! — растерянно пробормотал ей вслед, глядя, как от него удаляются стройные голые ноги, едва прикрытые тканью тёмно-зелёного платья с узором из белых ажурных бабочек на подоле. ― Как-нибудь потом, дядя Роб! ― крикнула она и размашистым движением убрала с лица отливающую золотом на солнце прядь. ― Пока-пока! Мимолётное касание тёплых губ и невнятное прощание, оттолкнувшее в сторону приветствие, — неужели это всё, что ему сегодня достанется? «Жестокий ребёнок. Будто и не хочет видеть, как я стараюсь для неё! — челюсть Роберта тряслась от злости, в глотке скрёбся крик отчаяния и похоти. ― Надо бы прикупить у Фреда лекарств, чтобы снова ставить ей уколы, слишком уж шустрая да беззаботная стала». Он ей покажет, как обращаться с ним так холодно и непочтительно. Если Мария не хочет добровольно дарить свою любовь, он возьмёт её силой. Выученный наизусть маршрут. Горячие солнечные лучи лижут тротуары, скачут по листве. Воспоминания в голове жужжат, подобно рою пчёл. Те самые стены. Стеклянные двери. Белая эмблема на полу. Дрожь скатилась вниз по плечам и запульсировала в кончиках пальцев. Телефонные звонки, сигналы, сообщения диспетчера по громкоговорителю, копы сонно передвигаются между столами. Как же страшно взглянуть на этот стол!.. Шутки, ворчание. Третья-четвёртая чашка кофе с утра и жалобы на духоту. ― Брюки с подтяжками? Одеваешься как пижон из делового центра. ― Это куда лучше, чем та грязная дрань, которую ты называешь курткой, Гэвин. ― Не смей обижать мою куртку! Она вообще-то венец гардероба. ― Была. До того, как ты не обтёр ею все встречные помойки во время погони месяц назад. ― Закоулок был слишком узкий! ― А ты слишком упёртый, чтобы послушать меня. ― Вот опять он за старое: самому, дескать, можно плевать на инструкции, а как это делаю я, так сразу… Твою мать! ― Гэвин бросил взгляд в сторону. ― Мелкая, это ты? С ума сойти, нихрена вымахала! ― Привет, Гэвин, ― неуверенно произнесла Мари. ― Поздравляю, кстати, с окончанием школы! ― В его голосе отчего-то не было прежней колкости, зато объятие было привычно грубоватым и коротким. ― Взяли тебя туда, куда собиралась поступать? ― Агась. Чего ж не взять-то? ― Она всё не решалась посмотреть за плечо Рида. ― Чёрт, не верится, что столько лет уже прошло. ― Он натянул широченную улыбку и обернулся. ― А, понял… Я вам двоим тут, наверное, нафиг не сдался. Всё, ухожу. ― Подмигнул и двинулся к своему рабочему месту. Мари встретилась взглядом с Коннором, и жгучая боль яростно затрепыхалась в груди, мешая сделать вдох. Сложив перед собой руки в замок, он неотрывно смотрел на неё, наверное, с какой-то другой планеты, из другой эпохи, из параллельного мира, смотрел без единого движения, словно боялся пошевелиться. Медленно обошла стол и остановилась подле его кресла. Коннор развернулся к Мари, и она позволила себе снова приблизиться, застыв в жалких нескольких дюймах от него. ― Здравствуй, ― произнесла тихо и нежно. Он сделал глубокий вдох и протянул ей руку, невольно отмотав назад долгие девять лет. Казалось, время застыло на его лице, почти не прибавив новых морщин, словно даже сделало прекраснее, чем прежде. Мари так привыкла к острой и броской красоте Марселя, к дьявольски лукавому высокомерию его глаз, что вдруг ощутила, как эта новая красота Коннора бережно обволакивает её, ревниво забирает назад к себе. Позабытое древесно-янтарное тепло прямого взгляда, сердечная мягкая улыбка в уголках тонких губ: «Это всегда будет моим лишь наполовину», — билось раненой птицей в мыслях Мари. Осторожно протянула руку в ответ и вложила в его ладонь. Как только горячие слегка влажные пальцы сомкнулись вокруг её кисти, Мари почувствовала себя той смущённой девятилетней девчонкой, лезущей под стол отца за упавшим пакетом с едой. Вздрогнула и подалась чуть вперёд, задев его колено своим. — Наконец-то ты дома, — с неестественной сдержанностью проговорил Коннор, сильнее сжав её руку. — Я очень скучала. По всем вам, — добавила с фальшивой отстранённостью. — Мне жаль, что пришлось вот так расстаться, но нужно было время, чтобы выбросить из головы всякие глупости. Теперь всё в порядке. — Да... Наверное. — Его глаза влажно блеснули. Нехотя разомкнул рукопожатие. Мари нервно обвела пальцем чокер. Озвученная лживая холодность придала ей уверенности: оживлённо развернулась и присела на край стола, нарочито беспечно улыбнувшись. ― Я не должна оправдываться, но всё же… Прости меня. Я поступила с тобой жестоко и, знаешь, даже была готова к тому, что ты не простишь меня. ― Вообще-то я как раз думал, что это мне нужно извиняться. ― Боже, какие мы оба придурки! ― Она грустно рассмеялась, прикрыв ладонью глаза. ― Вечно всё на себя берём. В детстве ворчала на тебя из-за этого, а со временем поняла, что сама такая же. В её сумочке вдруг зазвонил телефон. Мари взглянула на дисплей, удивлённо нахмурилась и отклонила вызов. ― Могу я сегодня проводить тебя домой? ― Ты меня? ― Ну, да, почему нет? ― Мари пожала плечами. ― На обед я планирую вытащить папу, а потом буду совершенно свободна: с Крис мы встречаемся завтра. ― Конечно, не против, ― ответил он с нескрываемым умиротворением. ― Я бы послушал о Канаде, о твоей учёбе и о… да вообще о чём угодно! ― Прекрасно. Позвони тогда, как закончишь. ― Не забудь, кстати, зайти туда, ― указал через плечо большим пальцем, ― поздравить нашего старика. ― Не может быть. ― Мари посмотрела на стеклянный кабинет, где за капитанским столом сидел Хэнк, и изумлённо округлила глаза. ― Да уж пора бы. ― Коннор снисходительно хмыкнул. ― Полагаю, ты один в него и верил. ― Остальные говорили, что это «авантюра чокнутого деда, беснующегося на пороге пенсии». ― Сделал пальцами кавычки. ― Представляю, с каким удовольствием он теперь отдаёт им приказы! ― Сарказм у него из щита превратился в оружие. И стреляет он из него, как из гранатомёта. ― Тебе уже прилетало? ― Прилетает в основном Гэвину, но я иногда по старой памяти тоже бешу Хэнка. ― За два года столько всего изменилось!.. Чёрт, ты и Гэвин ― напарники? Звучит, как тупая шутка. ― Сам до сих пор едва в это верю. Мари вновь сосредоточилась на лице Коннора. Сощурилась и наклонилась к нему: ― Так странно... ― Мари задумчиво поджала губы. ― Сколько я тебя помню, ты всегда зачёсывал волосы одинаково, одевался в рубашки одного и того же кроя… Будто и двигаешься теперь немного иначе. ― Она отстранилась и смущённо оглядела свою обувь. ― Но, наверное, я просто отвыкла от тебя и несу какую-то ахинею. ― Может быть, и не несёшь… ― Ладненько, до вечера, вон там папа уже идёт! ― Мари по-детски указала пальцем в сторону Роджера. Она не увидела, как трепет безжалостно вонзился ему под ногти, как желание яростно затянуло на шее верёвку. Парализованный и разморённый её невозможной близостью Коннор весь разговор тихонько приближался пальцами по столу к бедру Мари. Это было бы слишком легко. Слишком вероломно. Нечестно. Имеет ли он на это право? «Ни за что. Со мной ты всегда будешь в безопасности», ― поклялся он себе. Десятки упущенных возможностей и неисполненных желаний улетали белокрылыми бабочками с её подола, которого Коннор успел коснуться краешком мизинца. Миг-другой ― и Мари снова стала полузабытым сном, расплывчатой картинкой воспоминаний, к которым он с таким трудом привыкал. — Сорвал джекпот идиотских решений! — Рид вернулся на свой пост для болтовни. — Смотрел на вас и всё пытался оценить масштаб той задницы, в которую ты себя загнал. — Он плюхнулся в кресло за бывшим столом Хэнка. — Даже интересно стало, в какой момент ты в неё втрескался? Ты ещё был машиной? Как это вообще ощущается у роботов, если вы не трахаетесь и не испытываете ничего такого? ― Гэвин постучал пальцами по столу и хмыкнул. ― Вот ведь извращенская пластиковая морда! Ты же её мелкой козявкой встретил... — Моя морда не пластиковая уже как пару лет. — Я знаю! — огрызнулся Гэвин. — И вообще-то не об этом спрашивал. — Ты спрашивал много о чём. — Задолбал увиливать! — У меня никогда не было дурных намерений и мерзких помыслов о Мари в пору её детства и юности. — Коннор поморщился, мотнув головой. — Да, я был машиной, когда влюбился в неё, — неохотно открылся он. — Но я не знаю, как описать тебе то чувство... Сейчас я понимаю, что оно больше напоминало страх. Романтическая любовь для людей связана с сексом — эта мысль пришла в голову одной из первых, потому что я робот, привыкший просчитывать события наперёд. И знал, что в будущем это могло значить для нас двоих. Но я не хотел её. У меня, эм... не доставало для этого деталей. — Улыбнулся с театральной деликатностью. — И твой вопрос насчёт отсутствия желания у андроидов вполне справедлив: из-за наших с Мари физиологических различий я нередко ощущал некоторую неестественность моей страсти. Всё время думал о том, что это должно быть по-другому. К сожалению, контролировать свои чувства я не мог. Думаю, ты понимаешь это. ― Неужели не было мыслей, что твои чувства могут измениться? ― Это людям свойственно всё извращать до такой степени. Я понимаю, ведь их существование завязано на страхе смерти и инстинкте размножения. И уж тем более дружба маленькой девочки и взрослого мужчины со стороны выглядит как нечто опасное, потенциально грязное… Но я не думал, что способен на страстную любовь. Она всегда казалась мне чем-то, что может быть лишь у других. Возможно, в какой-то момент программа социальных отношений вычислительно пришла к тому, что моя исключительная привязанность к Мари готова перейти на другой уровень, потому что к шестнадцати она выглядит как взрослая человеческая особь, ― отчеканил он с насмешливой протокольностью и оттенком пренебрежения. ― Программа вычислила страсть, ― саркастично резюмировал Гэвин. ― Звучит бредово, согласен. Но все чувства девиантов ― это так или иначе вычислительный процесс, просто очень высокого порядка. Коннор ощутил себя уязвимым. Было тяжело открываться Риду после стольких лет их глупой вражды, и он учился доверять ему весь последний год. Вот бы сейчас вместо него здесь был Майкл: младший Грейс никогда не осуждал и всегда был чутким, понимающим собеседником. «Но ты уже открыл рот и заговорил. Да, сейчас здесь Гэвин. Не Майк. Выдохни и успокойся, всё уже случилось». ― Теперь у тебя это не так работает, верно? Не боялся, что она тебе, не знаю, разонравится или типа того? ― Ещё как. В мои планы входило разделить свою человечность именно с ней, а если бы у меня вдруг не возникло влечения к человеку, которого я люблю, это стало бы катастрофой. Но Майкл сделал всё для того, чтобы загрузка сознания прошла с минимальными эмоциональными потерями. Знаешь, в каком-то смысле я заново влюблялся в Мари, но уже другими системами. ― Коннор мягко засмеялся. ― Вот она сейчас пришла, была так близко, и моё тело уже было готово ответить на её присутствие самым… неудобным способом. А раньше я волновался, что со мной этого может не произойти. Наверное, странно, но меня это успокоило. ― Тебя успокоил едва не случившийся на рабочем месте стояк? ― Гэвин резко вжался в спинку кресла и залился хохотом. ― Я же сказал, это покажется странным. ―Коннор смущённо улыбнулся и посмотрел себе под ноги. ― Ты чудик. Слов нет! Но есть что-то трогательное в том, как просто ты говоришь о тех вещах, о которых стесняются говорить люди. И да, забудь, что я так сказал. ― Я и так знаю, что ты эмоциональный инвалид, не парься. ― Мудила, ― буркнул Гэвин и направился к своему столу. Как и обещала, Мари вернулась за Коннором в участок к вечеру. Доехав до Мичиган-драйв, они долго гуляли по знакомым наизусть улочкам. Болтали обо всём и в то же время ни о чём ― никто не решался заговорить о печали в разлуке, о глубоких переменах или о роковом февральском признании. Коннор в основном рассказывал о напарничестве с Ридом и повышении Хэнка, Мари ― об учёбе, волонтёрстве и визитах Кристины. Тёплый ветерок остужал нагретый за день асфальт, забирался под одежду, щекоча кожу, игрался в чуть отливающих медью прядях Коннора: «Не помню, чтобы прежде у него выгорали волосы, ― заметила Мари. ― Такая глупость ― цепляюсь за какие-то крохотные детали, надеясь догнать прошлое. И пора перестать уже пялиться, это жалко! Не могу ничего с собой поделать: он как назло стал чертовски хорош! Да и фигура его раньше никогда не выглядела спортивной, как сейчас: всегда худой и высоченный, как небоскрёб...» ― её размышления прервал телефонный звонок. Мари вновь посмотрела на дисплей с удивлением и недовольством, забавно поморгала и сбросила вызов. ― Кто там всё безуспешно пытается достать тебя весь день? ― праздно полюбопытствовал Коннор. ― Никто! ― пролепетала Мари, и её щёки вмиг покраснели, а на губах заиграла незнакомая лисья ухмылка. Она никогда так не отвечала ему ― «никто», это всегда был кто-то, Мари рассказывала обо всём и обо всех. ― Так сильно насолил? ― Нет, нет! Ничего такого. Просто никто. Правда. Снова звонок. Сбросила, раздражённо цокнув. ― Кто бы это ни был, хочется вмазать ему прямо сквозь твой телефон, он мешает разговору, ― хмуро проворчал он, поправляя одну из подтяжек на плече. ― Ты чего так завёлся? ― Мари остановилась и нарочно поймала его взгляд. Это был голос Коннора, но произносил он нечто совсем несвойственное его обладателю. Несвойственной ему интонацией. По крайней мере, Мари всегда так казалось. ― Не знаю. Наверное, просто злюсь. На время и на расстояние. Весь день гадкое чувство… Что мы с тобой отдалились, и это слышно буквально в каждом слове. Даже не знаю, кого или что винить. ― Вини меня. Это была моя вина. Мой выбор. ― Ну, вот опять ты. ― Коннор покачал головой. ― Мне не стоило говорить то, что я сказала. Я всё испортила и знала, что в глаза тебе не смогу посмотреть от стыда. Но я справилась с этими… нелепостями. ― Она нервно выдохнула, заламывая пальцы. ― Всё прошло, и я больше не посмею ничего разрушить. Мари посмотрела в сторону и увидела те самые качели, оставшиеся в её памяти покрытыми февральским снегом. К горлу подступил ком, и она резко отвернулась. Коннор заметил это. ― Ты не сказала ничего отвратительного или постыдного. ― Страх и разочарование едва не душили его. Коннор верил, что его молчание тогда было милосердием, а стало погубившей всё ошибкой. «Неужели теперь ничего не вернуть?» ― Знаю, что ты делаешь. Опять смягчаешь углы, и я ценю это. Как и многое-многое в тебе, но я действительно виновата. Из-за одной ошибки мне пришлось поступить жестоко с лучшим другом. Это ужасно, я не хочу, чтобы мы расставались ещё хоть раз! ― Она жалобно шмыгнула носом. Цепкие обезьяньи пальчики обхватили его запястье. ― Ты ведь придёшь на мой день рождения? ― Глаза Марии влажно засияли. ― У нас сейчас много дел и недостаточно людей. Я хочу, очень хочу, но обещать не стану. Если не смогу, пришлю тебе… ― Не надо мне никаких подарков! ― решительно перебила его и крепче сжала манжету рукава. ― Ничего. Не нужно ничего присылать. Просто приходи. Пожалуйста. Это будет самым лучшим подарком. ― Обещаю, что постараюсь.        ― Эта вечеринка — говно, ― сухо констатировала Мари, облокотившись на кухонный стол и цепляя ложкой вздутые комочки сливок с праздничного торта. ― Но это твоя вечеринка. ― Кристина пожала плечами, сидя рядом на том же столе и лениво прихлёбывая коктейль из своего стакана. ― Да и не вижу в ней ничего такого говняного: ребята вон все наши собрались, они хотели видеть тебя ещё с выпускного; Клэри еды наготовила, как на сельскую свадьбу; музыка хорошая, и все веселятся. А ты надулась, как хомяк, и бубнишь тут стоишь кверху задницей. ― Я всем рада. И в первый час было даже весело, но вечеринка всё равно отстой. ― Мари закинула в рот виноградину. ― Будешь торчать здесь и просто набивать брюхо, пока гости не разойдутся? ― Это мой день рождения, делаю что хочу. Всё равно больше нечего ждать. ― Господи, ― Кристина закатила глаза и сделала последний глоток, ― да придёт твой Коннор, куда он денется? ― Она открыла новую бутылку и наполнила стакан до половины. ― Не придёт. Он сказал, что у него на работе завал и не хватает людей. Даже не обещал прийти: знал, что не получится, а расстраивать меня, как обычно, не стал. Взяла из рук подруги стакан и осушила до дна. — Не придёт — и пошёл он куда подальше! Оденемся в пижамы, наберём закусок, выпивки, закроемся у тебя в комнате и будем беситься под Милен Фармер, как в детстве. — Я люблю тебя, Крис. — Я знаю. — Она многозначительно изогнула бровь и рассмеялась. В гостиной грохотала музыка, во дворе плескался хмельной задорный смех. Мари не помнила, чтобы родной дом когда-нибудь был полон таким количеством народа, но ощущала себя брошенной и одинокой. В её мечтах праздник был в точности таким же ― шумным и весёлым, но она не могла почувствовать радость, как ни пыталась. ― Ты уже видела новую девочку Стэна? ― Крис повела плечом в сторону гостиной. ― Агась, хорошенькая такая. Он, кстати, сегодня после третьей бутылки пива поблагодарил меня, что я его бросила, дескать, иначе не встретил бы её. ― Мари прыснула в ладонь. ― Сюрреализм какой-то… ― Марсель даже написал! ― Она смешливо выпучила глаза. ― Мне как-то неловко от этого сообщения было. Мы ведь просто спали, а он зачем-то пытается поддерживать общение. Хотя, думаю, он рассчитывает, что я и дальше буду с ним кувыркаться, когда первый семестр в универе начнётся. В окне, на тёмном небе среди сгустившихся туч, блеснула тонкой алмазной змейкой молния, и через несколько секунд вдали послышался рокот грома. Снаружи загудели девичьи голоса, подгоняя в дом ребят. ― Дождь собирается, ― тоскливо констатировала Мари. ― Вот ты где, моя сладкая! ― В кухню вошёл поддатый Роберт, расставив в стороны руки, хоть и знал, что племянница вряд ли кинется обнимать его. Но попытаться стоило. ― Чего моська такая кислая? ― Торта обожралась! ― Она хихикнула в унисон с Кристиной. «Зачем опять выставляет себя в таком смешном свете? Рушит ореол женственности и невинной сексуальности. Но ничего, я сегодня во всеоружии и готов до утра забавляться с моей куколкой, когда все эти суетливые тараканы разбегутся», ― натужно улыбнулся, но его улыбка больше походила на осуждающий оскал. ― Составишь мне компанию на веранде? Покурим вместе, я угощаю. ― С прилизанной галантностью Роберт открыл пачку дорогих вишнёвых сигарет и протянул Мари. ― О, я как раз хотела! Гибким, энергичным движением поднялась со стола, подскочила к дяде и настырно выхватила из пачки две штуки. Чмокнув Кристину в щёку, вылетела наружу, в распростёртые руки сырого воздуха тёплого летнего дождя. Роберт нетерпеливо вышел следом. В бежевом дизайнерском костюме тройке, завёрнутый весь, как капуста, не по погоде, он казался Мари огромным дымящим светляком. Вприпрыжку подошла к выключателю и погасила фонари на балюстраде, обхватила одной рукой себя за плечо и глубоко втянула мокрую свежесть листвы и смятой грязными ручейками травы. Роберта охватила волнительная дрожь, он смаковал каждую секунду их уединения и не переставая любовался бёдрами Мари, почти голыми из-за задравшегося подола. ― Почему ты такая грустная, Мария? ― выпустив густой клубок дыма, обратился он к ней. ― Дурацкий праздник. Дурацкая я, ― произнесла, глядя вдаль, на старое скривлённое дерево вишни у противоположной стороны проезжей части, жадно ловя глазами бледный призрак счастливого солнечного августовского дня. ― Иди сюда, моя девочка. ― Он улучил момент её слабости и вновь раскрыл долгожданные объятия. ― Не люблю глупые обнимашки. ― Она не повернула к нему головы, медленно выдыхая дым и между делом вылезая ногой из одной балетки. Роба смутила её бескомпромиссная холодность. ― Тебе следует быть поласковее. ― Агась, знаю. У меня вообще ничего в жизни не выходит порядочно: ни приоритеты расставлять, ни учёбой заниматься в полную силу, ни мужиков выбирать. ― Мне Клэри рассказала про твоего первого мальчика, ― он озабоченно остановил внимание на последней фразе. ― Да у неё едва ли язык за зубами держится. ― Мари издала смешок. ― Ну, да, был там один ― одноклассник. В Канаде тоже познакомилась с парнем, он чуток постарше, но у меня с ним несерьёзно было. Я их обоих оставила как-то в спешке, без драм и долгих объяснений. Знаю, что это неправильно. Но я, наверное, просто плохой и незрелый человек. ― Характер у тебя не сахар, куколка. Ты действительно часто поступаешь как испорченная девочка. ― Приблизившись, он прижался плечом к её плечу. ― Ты прав, дядя Роб. ― Но я бы всегда был рядом с тобой, даже несмотря на твой дурной характер и грубые манеры. ― Ты так говоришь, потому что мы родня. Но, допустим, это мило, ладно. ― Я бы всегда был рядом, ― с придыханием повторил он, и его трясущиеся пальцы коснулись обнажённой кожи её бедра. Мари замерла, будто парализованная паучьим ядом, и не шевелилась, едва понимая происходящее. Абсурдность ситуации притупляла отвращение и желание отстраниться. Небо полоснула рваная молния, и последовавший за ней гулкий громовой раскат, казалось, вырвал из горла жалобный хрип отчаяния и омерзения. Тепло тела Роберта было невыносимым, оно тянулось голодными лапами через ткань дорогого костюма, пачкало кожу его ненасытными пальцами. Наконец он перестал. Мари облегчённо выдохнула, и Робу до невозможности захотелось притронуться к блестящим от влаги тёмно-алым губам. Они напоминали ему брызги ягодного сока на белоснежной фарфоровой тарелке, в которой бабушка ставила перед ним в детстве малину с клубникой среди тишины и величественного солнечного света гостиной его дома. ― Сегодня я стала на год старше, ― сдавленно прошептала она, надеясь сгладить нормальностью беседы ненормальность происходящего, ― и решила, что больше не стану выбирать неправильных мужчин. ― Это очень мудрое решение. Тебе нужен кто-то, кто примет тебя вместе с твоим скверным характером, будет покровителем и обожателем, ничего не пожалеет для тебя. Кто-то такой же, эм… особенный, ― пафосно подчеркнул он, погладив её сзади по лопаткам, и вызвал каскад мурашек отвращения, ― особенный, как и ты. Немного порочный, чуть постарше, я думаю… ― увлёкся Роб, не обращая внимания ни на что вокруг. Мари всё не сводила глаз со старой вишни, и когда под отяжелевшими мокрыми ветвями сверкнул бледно-голубой огонёк, она не сразу поняла, что ей не мерещится. На светлом фоне ткани выделялось сиреневое облачко с зелёными прожилками, знакомая фигура двигалась в сторону её дома, очерченная ореолом светящихся в фонарном свете дождевых брызг. ― Ты пришёл!.. ― зачарованно шепнула Мари в густую темень и сжала в кулаке подвеску на груди. ― А? Чего-чего? ― вышел из ража пространных речей Роберт. Мари его не услышала. Ей было плевать, что он спросил. И на дождь было тоже плевать. Сорвалась с крыльца в одной балетке и ринулась навстречу всё приближающемуся счастью. Роберт что-то крикнул ей вдогонку. Кажется «туфля» или «куколка»? Да и чёрт с ним! ― Ты пришёл! ― прокричала, ускоряя бег. ― Пришёл, пришёл, пришёл! Позабытое чудо прежних лет ― закинула трепещущие руки за его шею и прильнула тёплым дрожащим телом. Сквозь причитания целовала его мокрое лицо, запускала пальцы во вьющиеся от влаги пряди на затылке. ― С днём рождения, милая Мари. ― Коннор выдохнул в её висок, приветственно обняв за талию рукой, в которой держал букет сиреневых гербер. ― Пришёл… Мой ангел, мой бравый Хартиган! ― задыхаясь сквозь частые поцелуи, бормотала Мари, не разбирая, попадает она губами в бровь, в скулу, в нос или подбородок. Привстала на цыпочки и прижалась щекой к его щеке. ― Почему-то казалось, что ты меня больше никогда не обнимешь. ― Коннор вспомнил их недавнюю встречу, сухое расставание, в которое она лишь улыбнулась на прощание. ― Это тебя-то? С ума сошёл? ― Откинула с его лба непослушную прядь. ― Пойдём скорее в дом. Роберт смотрел на них в недоумении и опустошении. «Меня обокрали. Унизили. Распяли. Отвратительный змеёныш… Сцапал моё сокровище, нахально присвоил! Этот вечер был мой и её близость была моей, а ты всё забрал в свои поганые ручонки... Ничего. Я доберусь до тебя, докопаюсь. Никто не может быть настолько чистым и безгрешным: всегда есть скелеты в шкафу, всегда. Интересно, насколько сгнили и засмердели твои?» ― не сразу заметил, как прикусил фильтр сигареты, и принялся плеваться. ― Всё хорошо, дядя Роб? ― спросила Мари, не отпуская руку Коннора. ― Да, сладкая. ― Он отрывисто кашлянул. ― Я что-то задумался да фильтр раскусил, такой дурак! ― Заискивающе и жалко рассмеялся. ― Ладненько. ― Она равнодушно пожала плечами и потянула в дом своего бесценного гостя. Суматошно влетела на кухню, ища, куда поставить цветы: все вазы в доме уже были заняты букетами друзей. Мари что-то невнятно напевала, зажмуриваясь и покусывая губы, врезалась во все тумбы и громко выдыхала. ― Ты чего такая заполошная? ― Кристина свела домиком брови. ― Ты не представляешь, как мне хорошо! Крис выглянула в гостиную и увидела там Коннора, взъерошивающего мокрые волосы. ― О, ясно, ― ничуть не удивилась. ― М-да, накрылись наши пижамные бесилки… ― Пижамные бесилки обязательно будут, Крис! ― Мари виновато захлопала глазами. ― Только не сегодня. Пожалуйста, ну, прости, моя хорошая! ― И крепко обняла подругу, целуя в щёку. ― Я не обижаюсь. Хотя нет, вру: совсем капелюшечку. ― Кристина показала указательным и большим пальцами, шутливо прищурившись. ― Всё, иди давай к нему! Брось уже эти цветы дебильные, я сама поставлю. ― Я тебя не заслуживаю. ― Во-во, придержи эту мысль! Коннор бесцельно шатался по гостиной, оглядывая незнакомые лица и выслушивая хмельные приветствия. Увидев на столике с напитками единственную запечатанную бутылку бурбона, обрадовался и взял её с собой, надеясь отыскать чистый стакан. Как только он вошёл в кухню, Крис и Мари резко притихли, заговорщически наблюдая за каждым его движением. ― Что-то замышляете? ― Сделав глоток, Коннор очаровательно улыбнулся им. ― Ни в коем случае, детектив Андерсон! ― Смешно поджав губы, Мари завертела головой. ― Ты аккуратнее, а то вдруг у него с собой наручники, ― подшутила Крис, и уши Мари тотчас покраснели, стоило ей вспомнить наглую вожделенную улыбку Марселя. ― Мне надо покурить! ― Мари нервно откашлялась. ― Опять? ― Пошли, я постою рядом с тобой, ― предложил ей Коннор и направился к выходу. Гроза закончилась, но дождь продолжал поливать немые улицы, лишь дом Эвансов горланил десятки песен и шуток. Мари не хотела курить и была рада, что они наконец-то остались вдвоём. Она всё не сводила глаз со своего милого друга, глядящего вдаль с мечтательной улыбкой. ― Надеюсь, не было проблемы в том, что ты ушёл пораньше с работы? ― Гэвин меня прикрыл. А Хэнк сделал вид, что ничего не заметил. ― Повезло тебе с ними. ― Она шагнула навстречу и шкодливо вздёрнула подбородок. ― Ты сегодня такой красивый. ― Нежно улыбнулась и взяла его за обе руки. ― Это с усталой-то мордой и потасканной за день одеждой? ― Агась. ― Ну вот, я жалок. ― Он засмеялся, уверенно приблизившись к ней, затем опустил одну руку на талию Мари, и они плавно закружили по веранде. Из дома доносилась бодрая музыка, дождь упруго шумел по крыше, звенел на поверхностях луж. Они танцевали несколько песен подряд, то дурачась, то трепетно прижимаясь друг к другу. Обречённый праздник наконец-то был спасён, и грусть растворялась в говоре неугомонных капель. «Не могу же я вечно бояться своих чувств к нему. Мне теперь так легко! Я могу танцевать и смеяться с ним, как прежде, словно мы не расставались. Словно не было вороха неправильных выборов… Хотя, может быть, они и не были такими уж неправильными? Ведь в конце концов они вернули его мне. Вернули нас. Да, вот так ― обними крепче! Я больше не боюсь. Я вижу твоё лицо так ясно, так близко. Не хочу больше видеть перед собой ничьё другое. Не хочу чужих губ, не хочу чужих рук и чужого тела мне не надо. Вот бы ты остался сегодня со мной… Но я слишком труслива, чтобы попросить об этом», ― кровь стучала молоточками в висках, разливалась по венам огнём. Мари приподнялась на носочках и вдохнула запах с воротника рубашки Коннора. Он пах иначе, чем она помнила: не кристальной свежестью порошка, асфальтом, дождём или автомобильными выхлопами городских пробок ― собою. Это неожиданное очередное маленькое открытие оказалось приятным. Она целовала на прощание его ладони и беззастенчиво прижимала к щеке. Мари хотелось, чтобы Коннор чувствовал её любовь, её бесстрашие, открытость. «Пускай думает, что у меня к нему ничего не прошло. Потому что, чёрт побери, ничего и не прошло! И плевать, если ему это неудобно. Я знаю, чего хочу. Его. Я хочу его!» ― когда-то запретная сладкая мысль пронзила её до кончиков пальцев. Мысль-пламя, мысль-болеутоляющее. Как во сне поднялась вверх по лестнице на пружинящих онемевших ногах, захлопнула в спальню дверь, распласталась на кровати, живо задрав подол, и с жаждой принялась ласкать себя. Впервые ей не было стыдно. Мари ощущала себя взрослой и влюблённой, согретой светлым желанием: оно было привычно телесным, приземлённым, вроде бы таким же, как всегда, и всё-таки непохожим на то, что она испытывала раньше. Её фантазии обрели лицо. У них были карие глаза и эти причудливые любимые брови, непослушная каштановая прядь, спадающая на лоб, и его родной голос. Под потолком собрался багрово-голубой неоновый свет из окна, закружил в безумном танце, подхватывая нарастающий темп руки Мари. Быстрее и крепче. «Я теперь вижу твоё лицо. Всего тебя. Вот твои руки, вот твои губы ― целуй, возьми, приласкай! Делай что хочешь. Мне больше не страшно. Как же легко, как прекрасно тебя желать!» ― хриплый сладостный стон впился в темноту, раскроил тишине горло. Снаружи её комнаты тихо скулил Роберт. Мари закрыла дверь на щеколду, и паук не мог воплотить свои грязные мыслишки, не мог даже просунуть уродливую мохнатую лапу в щель. «Имя-выстрел» вспороло безмолвие, оглушив Роба кипящей яростью и решимостью. Мари проспала всего два часа и поднялась с пасмурным прохладным рассветом. Наскоро приняв душ, оделась и умчала на такси к дому Андерсонов. Коннор не поверил глазам, когда вышел за порог и увидел у дороги Мари. Она выглядела уставшей и нездорово оживлённой. ― Ты вообще ложилась? ― недоумённо процедил он сонным голосом и направился к автомобилю Хэнка. ― Хочу проводить тебя до участка. Ты же не против? ― Только если ты себе не навредишь этим. ― Да хватит уже трястись за меня, словно я до сих пор маленькая девочка, нуждающаяся в защите! ― отчаянно прокричала Мари, и её рот задрожал. ― Посмотри на меня!.. Посмотри. ― В её глазах заблестели подступившие слёзы, но она не отвернулась, не собиралась убегать. ― Я больше не ребёнок, ― серьёзно и пылко произнесла она, тяжело дыша, ― слышишь? Я больше не ребёнок. В горле застрял болезненный ком, сердце неугомонно колотилось в груди: несколько мгновений Коннор неподвижно изучал Мари и прокручивал в голове каждое услышанное слово снова и снова, вникая в истинный смысл произнесённого. Плевать, если он неправильно её понял. Он всего лишь человек, и теперь у него была непозволительная когда-то роскошь ошибаться. Решительно сорвался с места, не веря собственному телу, и заключил в ладони любимое лицо, припав губами к её губам, податливо и мягко разомкнувшимся ему навстречу. Его фальшивая сдержанность плавилась в жерле придушенных годами чувств, раздавленных сомнениями и страданиями. Мари сжала горячими ладонями его запястья и порывисто всхлипнула, углубив поцелуй. Она позволяла Коннору нетерпение, покрывала в награду его сомкнутые веки короткими нежными поцелуями. Насилу успокоившись, он замер, прижавшись к её лбу своим, и рвано задышал. Мари скользнула пальцами в его пряди на виске и тихонько прогладила.