Бомбический Хэллоуин

      

☠

             Меня так засосало в пучину отчаяния, что скоро даже отец заметил, что со мной что-то не так, а он персонаж не из внимательных. В основном его интересуют такие вещи как: какая команда играет в сезонном матче, и куда Ксандра спрятала «эту чертову заначку, Богом клянусь, эта женщина меня с ума сведет».       С «моей проблемой», так он называл мое состояние полного эмоционально-волевого упадка, он решил бороться подручными средствами. Усадил меня с собой перед телевизором, как всегда настроенном на каналы спортивного вещания, в то время как раз шли сезонные матчи, и предложил выпить с ним пива.       «Почему взрослые считают, что пить с ними — привилегия? Еще и дознаются после каждого глотка «ну как ты? в порядке? голова не кружится?» Да блин, ха-ха, вы реально думаете, что какой-то бокальчик вина может меня подкосить? Ну разве что в дни, когда я перед этим закинулся марками». Как-то эту херню несла Ненси Лоуренс, одна девчонка из химического кружка, куда Борис записал нас в надежде открыть свою «шоколадную фабрику». Так он называл подпольную нарколабораторию, существовавшую в столь далеких перспективах туманного будущего, что единороги в сравнении с ней не казались такой уж сказкой.       Он тогда крутанул пальцем у виска и закатил глаза, мол: «Полюбуйся на эту выпендрежницу». После урока, когда мы благополучно проебали школьный автобус, задержавшись в заброшенном туалете потому что нам показалось, что мистер Собински идет в нашу сторону, а мы воняем табаком хуже итальянцев из курительной, мы с Борисом шагали по пустыне в мрачном настроении. Борис держал над нашей головой зонт. Изредка он отодвигал его, посматривал на все такое же горячее белое солнце, и вздыхал.       — Слышал, что эта сука сегодня несла за херню?       — Ага.       — Эти маминькины душки, — хмыкнул Борис. Всегда, когда он говорил о матерях, в его голосе слышалось какое-то пассивное раздражение, пренебрежение. Он ненавидел, мне порой правда так казалось, всех матерей всех детей мира. Исключение делал только для моей, почтительно не заговаривая о ней, и осторожно-уважительно, слишком не-по-Борисовски отвечая мне, если вдруг пьяненький я заводил эту шарманку. Я его за это очень ценил, потому что в этом видел его отношение ко мне. — Омерзительно.       — Да ладно тебе. — Всегда, когда Борис впадал в свои «запальчивые» настроения, мне становилось не по себе. Часто я не разделял его предвзятого отношения к миру, и мне почему-то было за это совестно. Он слишком энергичен, так что не поверить ему нельзя, можно только подумать, что это ты — недалекий, раз не думаешь так же, раз сам до этого не дошел.       — Только если выпьет это вино после марки. Ха-ха! Да кто такой корове болтливой марки-то продаст, скажи мне на милость? Эта идиотка сразу заложит всех, будет рассказывать, как слизывала смайл под столом, чтобы мамашино вино лучше торкнуло.        И все в таком духе.       Почему-то мне вспомнилась эта история теперь, когда отец хмыкал и ухмылялся, утверждая, что в моем возрасте он уже подрабатывал в одном баре, где по-тихому разливал себе виски под стойкой. В этом же баре он познакомился с заезжей звездочкой, мерцавшей в то время слишком блекло для того, чтобы узнавать ее в лицо, но позже «поднявшейся» и теперь ухмылявшейся ему со всех билбордов. Имени ее он не упоминал. Либо он ее выдумал, либо она правда так его задела.       Он часто травил байки о совем прошлом Борису, когда тот заходил к нам в гости. Несмотря на то, что я его сын, с Борисом у них как-то лучше ладить получалось. Наверное, я просто напоминал отцу маму, не выказывая восхищения его сомнительными подвигами, а все ожидая от него чего-то, что он не мог мне дать. Порой я прям видел, как он бесился, как на его лице вырисовывался вопрос: ну чего тебе еще, блядь, от меня надо?!       Проблема в том, что мне ничего на самом деле не требовалось, просто… ну не знаю. Я присматривался к нему, решая про себя, можно доверять отцу или нет. Боялся снова впустить кого-то в свое сердце, потому что выкорчеванный из жизни с корнями человек — глубокая рана, которая никогда, так мне казалось, не затянется.       Хотя, с чего бы отцу меня бросать? Вроде, он настроен решительно. Да и Ксандра тоже не против меня…       О чем я вообще думал?       Да насрать.       — Твоя мать такого бы не одобрила, да? — насмешливо спросил он, поднимая бутыль над головой.       Упоминание о маме вынудило меня вынырнуть из размышлений.       Задумчиво поглядев на отца, я понял, что он всегда побаивался маму. В ней имелось нечто, чего в отце сосредоточилось слишком мало — достоинство. И характер. Мама обладала характером, умела отказываться от мимолетных благ в чужую пользу. Она не представляла из себя эгоистку. Отец этим похвастаться не мог. Вся его жизнь крутилась вокруг его Эго, а стоило случиться беде — он прятал голову в песок, принимался обвинять окружающих в своих проблемах, срывался.       Короче, ему недоставало характера, а мама постоянно напоминала ему об этом.       Он Ксандру поэтому и выбрал — она принимала его таким, какой он есть, и не требовала от него больше. Отцу казалось, что в отношениях с Ксандрой он «настоящий мужчина», но «снова proebochka», как говорил Борис. Пусть Ксандра выглядела как украденный из секонда маникен, все же в характере она Ларри не уступала, и напротив. Правда, на отца она не давила, как мама, а влияла на него хитро и исподтишка, пользуясь своими «женскими чарами». Мама бы ни за что так не смогла.       В ответ на реплику отца о неодобрении мамы, я только хмыкнул.       Я не хотел идти по этому пути, но у меня не оставалось выбора. Прошлая неделя прошла паршиво, очень паршиво. Настроение мое сделалось таким, что я готов был вытягивать алкалоиды из всего, что попадалось под руку, даже из забродившего кефира, лишь бы не думать так много. Лишь бы не думать о том, что я снова один. Ладно, не совсем один… с отцом и Ксандрой.       — Ксандра говорит, по ночам ты часто просыпаешься, — приступил к проповедническому зачину отец, когда я согласился начать игру в отцы-сыночки, приняв у него бутылку холодного пшеничного. –Кричишь.        Просыпаясь ночью, я — растерянный, находящийся между сном и явью, — метался по постели в поисках утешительных объятий. «Ну-ну, Поттер. Это я. Я. Спи. Спи. Шшш. Все хорошо». Но меня встречали только холодная смятая простыня и пустота. Тогда я надевал очки и до утра читал.       В основном ленты в социальных сетях или подписи к фотографиям, выкладываемым одноклассниками и ребятами из других классов. Пока я загибался, жизнь продолжалась, что напоминало мне, что моя собственная не имела такой уж большой ценности.       Мне не хотелось говорить об этом с отцом, в любом случае.       — Сам-то я не слышу. Крепко сплю, — продолжал отец, делая «кх» на этом «крепко сплю». Спасибо, что не приплел еще брехню про «витамины». Меня потрясало порой, как же я был невинен, когда прибыл сюда, в этот город красных песков и пороков. Ведь я реально верил, что «В», нарисованная на огромном пластиковом пакете, томящемся на верхней полочке посудного шкафа — это «витамины», а не Викодин. — Ты… Что с тобой, парень?       — Все нормально, — хмуро отмахнулся я.       — Может, тебе нужен психолог или типа того?       — Что?.. Нет! Нет, не нужен.       До психолога он точно не сам додумался. Ксандра посоветовала — не иначе.       Я все никак не мог понять, что к ней испытывал. Эта перогидрольная дива, перепекшаяся в солярии стерва, порой вела себя как законченная дрянь, но порой… нельзя отрицать, что она хоть и не любила нас с Борисом, но относилась к нам по-божески. Не знаю, как к Попперу, может даже получше, разве что не сюсюкалась с нами. Но зато исправно подкрамливала, разрешала иногда шутить с ней или смотреть какой сериал на кухне, что правда было забавно, ведь она отпускала очень емкие комментарии. Еще позволяла Борису подсматривать за ней, когда загорала у бассейна…       С Борисом у нее отдельная история сложилась. Не думаю, что Ксандра настолько слепая, чтобы не замечать его сальные взгляды, и настолько отъехавшей, чтобы крутить шашни с Борисом, но то, что она привлекала внимание пубертатного подростка, которому каждая вторая девчонка после двадцати казалась «оплывшей старухой», ей льстило. Да. Позволяя Борису облизываться на свою задницу, она тешила свою самооценку, а взамен — размякшая от невысказанных комплиментов — относилась к нам чуточку лучше.       — Хорошо. Знаешь, я считаю, что все эти мозгоправы — насос для выкачивания бабок, — поделился очередной своей гениальной идеей отец. — Когда ты был такой мелкий, что под стол пешком заходил, мы с твоей мамой… в общем, мы с ней часто это обсуждали.       — Мозгоправов? — любое упоминание о маме щемило мне сердце, но я хватался за эту боль, как утопающий хватается за соломинку. Без нее я тонул. Даже тень ее существования помогала мне держаться на плаву. Даже тень ее существования.       — Ну да, — отец поскреб ногтем щетину на подбородке. Он вообще-то ненавидел разговаривать о матери, но порой на него находило. — Ты был очень замкнутым ребенком, Тео. Мы боялись, я боялся, у тебя какой-нибудь аутизм. Она всегда бесилась, если я ей намекал. И оказалась права. Ты уж прости, дружище, что я так. Просто, сам понимаешь… сын Ларри Декера — тихоня. Да и мама твоя не сразу стала такой… зажатой. Были времена…       Тут он усмехнулся, воодушевившись на секунду, а потом посмотрел на меня и покачал головой. Решил, что мне не обязательно знать что-то о «тех временах». Я не стал настаивать. С одной стороны, меня снедало любопытство, с другой — я не готов к новым эмоциональным потрясениям. Если сейчас отец наложит на светлый образ пляшущих теней, смогу ли я выдержать этот конфликт мамы до моего с ней знакомства и после? Нет. Вряд ли.       — Ну, неважно. Я считаю, тебе не нужен никакой мозгоправ. Что, в сущности, он тебе скажет? О, поверь мне, сынок, я в курсе их темных делишек. Психологи залезают тебе в башку и начинают там ковыряться. Передвигают предметы, как им надо. Потом выясняется, что у тебя какая-нибудь болезнь, травма, бог знает, что еще… и исцелить тебя могут только их волшебные пилюльки! Если хочешь мое мнение, мы наркодержава не потому, что у нас героином ширяются прямо на улицах толпами, а потому, что вся эта срань стала неотъемлемой частью жизни американцев. Представить себе человека, за всю жизнь ни разу не обращавшегося к мозгоправу и не принимавшего из его рук антидепрессантов просто нельзя! Тем временем, мы те, кто мы есть, и никакие колеса нас от этого не избавят.       Я прыснул.       — Это ты с Борисом перееобщался, что ли?       Отец надулся и сдвинул у переносицы густые, кустистые брови:       — Ну, и что? Этот украинский пацан, между прочим, понимает больше, чем можно от него ожидать. Кстати, куда он запропастился? Сто лет его не видел.       Настроение, и без того паршивое, тут же стало еще хуже.       — Никуда.       — Поссорились?       Никакое пиво уже не радовало, хотелось просто оказаться от него подальше, пока он не начал залезать мне шилом под кожу.       — Нет.       — Из-за девчонки, да? — допытывался он, а потом уставился в экран и напрягся. Впервые за матч происходило что-то по-настоящему интересное, а когда такое случалось, отец «выключался из реальности». Мне стоило использовать момент и уйти, но я затупил.       Может быть, мне хотелось услышать от него, что он думал о Борисе. О нас с Борисом. Может быть мне хотелось получить от него мужской совет, или что-то в этом роде.       Стыдно признавать, но мне действительно не хватало мужского воспитания. Порой я проводил параллели между мной и Борьей, и понимал, что он — куда более хладнокровен, прям и туг, чем я.       Не туп, а туг. Он не умел почти чувствовать, а те чувства, которые ему давались, скупо собирал и прятал в копилочку, как редкую ценность. На поверхность из него вылезали только эмоции. Эмоции, эмоции, и еще раз эмоции. Нечто такое мимолетное, сиюминутное. Невечное, как карандашный рисунок, над которым занесли ластик.        Борис был хабалист и считал, что мир ему если не принадлежал, то что-то задолжал. Конечно, внутри него таилось всякое, очень много всего, но, как я уже говорил, он старался придерживать это при себе, и в этом сказывалось его воспитание. Воспитание, данное ему мужчиной. Славянским мужчиной. Rabotyagoy.        Будь холоден. Будь сдержан. Говори, что думаешь, мало беспокоясь. Ничего не бойся. Будь самодостаточен. Не хнычь. Не жалуйся. Терпи, если не можешь ничего поделать. Немногие из постулатов Павликовских, с которыми мне удалось познакомиться.        Меня воспитывала мама, и я привык мыслить иначе. Может, я и водился с такими как Том или Борис потому, что ощущал свою внутреннюю слабость, которую отчаянно хотел заполнить чем-то, чего мне так не хватало: мужественностью, самоуверенностью.       Скоро отец обо мне снова вспомнил. Кинув на меня беспокойно-рассеянный взгляд, будто только понял, я здесь, он потрепал рукой мои волосы и бросил:        — Не переживай, все это пройдет. Мальчишки в вашем возрасте постоянно из-за чего-то ссорятся, это называется «установление авторитетов». Ты, конечно, мой сын, но этот сучонок Борис не такой простой фрукт, как кажется. О да, повидал я таких. Я сам такой был в молодости! Так что ты это, не сдавайся ему слишком просто, а то до конца жизни будешь у него в шестерках ходить. Ничего, что я такое говорю?..              

☠

             Разговор с отцом сильно растревожил меня. Особенно его упоминание о «шестерках». Борис никогда не вел себя со мной так, но я всегда подспудно чувствовал силу своего друга, силу его передо мной. Силу, которой я часто волей-неволей подчинялся.       Находиться дома стало решительно невозможно. Зной, крики телевизора, крики отца, ругань Ксандры, лай вечно голодного Поппчика… Мне просто хотелось побыть одному, в тишине. И я собирался провернуть это.       Надев куртку на майку, школьные брюки (все другие валялись в ванной на полу черт знает как давно, и уже начинали пованивать плесенью), я крикнул: «Я ушел!». Хлопнув дверью до того, пока меня о чем-то спросят, сбежал вниз по ступеням, а дальше — быстрым шагом в сторону города, по раскаленной дороге.       Пустые дома щетиной стояли на гладком лице пустыни. Мертвые, они напоминали мне свору спящих стариков, которые и сами не знали, вечен их сон, или однажды им все-таки придется проснуться, чтобы распахнуть пасть и проглотить какую-нибудь семейку, вроде нашей.       Глядя на эти дома — заброшенные, вылизанные несильными, но постоянными ветрами, покрытые красным песком, я понял, как меня все достало, и одновременно, что я испытывал к этому тотальное безразличие. Отвернувшись от домов, я устремил взгляд перед собой, прикидывая, как долго придется тащиться, и заранее мирясь с этим неудобством.       Лучше так, чем дома.       Белое солнце висело над головой, как приклеенное. По небу изредка перебирались жалкие оборванные клочки облаков, не способные не то, что пролиться дождем, но и дать огрызок тени.       Красный песок запорашивал носки кед, за несколько месяцев истрепавшихся настолько, что я лишний раз старался не опускать на них взгляд. Эти кеды — последние, которые купила мне мама. Я хотел именно эти, а она все уламывала меня на какие-то уродские, напоминавшие гибрид танцевальных чешек и стиляжных туфель. Тогда я жутко разозлился, но сейчас согласился бы обуть что угодно, хоть сраные чешки, лишь бы она оказалась рядом со мной.       Я ненавидел пустыню. В ней всегда было жарко и скучно, а еще я понимал ее и принимал слишком близко к сердцу. В душной пустоте я находил искаженное и сильно уменьшенное отражение того, что находилось у меня в грудине — моего внутреннего мира.       Идти по трассе во время солнцепека — издевательство. Асфальт раскаляется, представляясь дьявольским языком, высунутым из рта и протянутым на многие мили вперед. Асфальт такой горячий, что подошвы плавятся и воняют резиной, а ступням скоро становится жарко. К счастью, к этой части дороги можно сойти на обочину и идти по песку. Но и тут, блин, не обходится без проблемы: острые микроскопические камешки лезут в кеды, раздирая ноги до мозолей. Кто бы мог подумать, что песок способен причинить такое увечье человеческой коже.       Гипермаркет находился в черте города, но в той его части, что выглядела как сельская местность. Последнее приличное заведение перед пустыней, или первое перед цветущим бессмертными огнями городом, это с какой стороны на ситуацию посмотреть.       Вообще, я мог выбрать любое другое место, но выбрал гипермаркет, потому что надеялся встретиться с Борисом. Мириться с ним я не собирался, но я скучал по нему.       В субботу гипермаркет всегда битком забит людьми. Меж рядами снуют толпы. Пенсионеры-одиночки, парочки, люди с детьми. Подростки.       Когда я вошел в продуктовый, чтобы взять «Скитлз», какие-то два пацана уверенно набивали карманы, хихикая тому, что в таком-то магазине не поставили сколько нужно камер. На них с улыбочкой хищной гарпии посматривала охранница, затаившаяся неподалеку. Она не станет им ничего говорить, прижучит на кассе, ведь если сделает так, родителям придется возместить ущерб. Таких людей как охранница нездорово забавляют подобные ситуации, типа прилюдного уничижения или покаяния. Даю десятку, она восемь раз перечитала Библию и не пропускает ни одной службы в церкви.       Очень крупная леди в черном старалась дотянуться толстой рукой до верхнего стеллажа, на котором стояли бумажные салфетки.       — Молодой человек, вы мне не поможете? — пропыхтела она, завидев меня.       — Да, конечно.       Пока я доставал ей салфетки, ругался про себя, что она лезла не за чипсами или орешками. Отличное ведь прикрытие, чтобы спереть пачку-другую: я помогал немощной тетушке, у кого достанет ума подумать, что в этот же момент успел затолкать пачку в рукав?       По магазину я гулял, ощущая приливы скуки и легкого отвращения. Все эти люди вызывали во мне смутное чувство протухшей тревоги, от которой хотелось избавиться.       Я слонялся меж рядов, ловя время от времени на себе взгляды охранницы. Glupaia korova, следить надо не за лицом, а за руками. В моих карманах покоилась уже пачка «Скиттлс», а во внутреннем кармане куртки — газировка. Проскочить же не через турникет я смогу, если направлюсь к выходу одновременно с пацанами, старательно умыкающими «Читос». Охранница и думать не станет, бросится им наперерез, потому что по мне сразу видно — с меня больше бакса не состричь.       Бориса в продуктовом не оказалось. Его не оказалось и в строительном, и даже в алкомаркете. Скорее всего, он занят более интересными вещами. С чего бы ему вообще тут оказаться?       Посидев немного на заброшенной детской площадке, включавшей в себя ржавые качели и завалившуюся набок пластиковую горку, треснувшую сбоку, я обнаружил, что слишком уж задумался. Когда очнулся, вечерние тени уже облизывали мои ноги, а в воздухе пахло выхлопными газами — машины массово покидали парковку при гипермаркете, а тяжелый застоялый воздух сохранял в себе отдаваемый ими смрад.       Поднявшись с качелей, я отправился домой. Отец и Ксандра смотались на работу, а мне оставили записку: «Еда в холодильнике».       В холодильнике я нашел еще и две упаковки пива, в каждой из которых не досчитывалось по две-три бутылки. Распиздяйство отца часто играло мне на руку, ведь если бы я взял бутылку из новой упаковки — он бы заметил, а так…       Пиво перед телеком в субботу вечером. Чувствовал себя своим папашей.       Запустив руку в огромную пачку чипсов, я с некоторой виной посмотрел на лоток какой-то снеди, приготовленной Ксандрой. Из ее блюд мне больше всего нравились разогретые полуфабрикаты. Остальным не кормился даже Поппчик, а это отвратительное лохматое создание, на минуту, время от времени когда-то поедало собственное дерьмо.       Борис говорил, это потому что мы ему водку в миску подливали, и он на время терял рассудок. Впрочем, это давно закончилось. Со временем между Борисом и Поппером установилась особенная связь, и Борья, поначалу сам над собакой подшучивавший, вскоре начал запрещать мне смотреть криво в его сторону. Ну прям отец и сын, ей-богу.       Я так и уснул у телевизора, но посреди ночи проснулся от кошмара. Вскочив, ошалелыми глазами уставился в мерцающий экран, перевел дух и выругался. Душ принимал в расстроенном настроении, но все равно решил попытаться уснуть еще раз.       Постель встретила меня чистым бельем. Недавно я от скуки сподобился его поменять, и теперь простыни пахли порошком и немного сыростью. Лежа под одеялом, я смотрел в окно и на потолок. Луна оставляла белые пятна на стенах, потолке и краешке кровати.       Часы тикали, отмеряя отмершие минуты моего времени.       Я запустил руку под одеяло, устало выдохнул и закрыл глаза. Подрочить — это хороший способ сбросить напряжение. Рассчитывая кончить и уснуть, я ласкал себя, представляя красоток и некоторых девочек из школы, но в голову все равно лез образ Бориса, его улыбки и тупых шуточек. Он не стоял передо мной, но присутствовал, и это мешало мне расправиться с делом быстро.              

☠

      

      Борис не сел со мной в автобусе. В душе я уже приготовился к тому, что мы все замнем, как обычно. Собирался затолкать свою гордость куда поглубже, а потом только язвительными упреками напоминать ему, как херово он поступил. Так я думал, стоя на школьной остановке и нервозно оглядываясь, но Бориса не было и не было.       В автобусе тоже.       Заняв свое место, я уставился в окно и стал ждать. Этот бездарь имел привычку опаздывать, и делал это так что, что даже водитель примирился с особенностью одного из своих пассажиров, и несколько минут ждал его в неудовольствие другим.       Борис появился на горизонте со своим идиотским зонтиком. На бегу заскочив в автобус, отсалютовал Стену — водителю, что-то брякнув про его новые усы.       Мое сердце поднялось, когда он посмотрел на меня. Мне казалось, что он даже улыбнулся, и в его глазах что-то сверкнуло, но он так быстро мазнул по мне взглядом, что я ощутил, будто меня тяжелым мокрым мешком ударили.       Он просто прошел вглубь автобуса, и всю дорогу я слушал его «искрометные» шуточки. В школе мы тоже не разговаривали и не пересекались, не считая уроков.       Во время обеда я вышел во двор, надеясь побыть в одиночестве, но и по дороге меня ждала подстава. Борис и Котку зажимались у выхода во внутренний двор. Котку теснила Бориса к стене, блуждая у него под футболкой, а тот млел, как девица.       Увидев меня, Борис несколько секунд меня хмуро рассматривал (все это время Котку вылизывала ему шею), а потом с вызовом набросился на нее, заталкивая язык ей в рот.       — Эй, малыш, поосторожнее, — завозмущалась она.       — Придурок, — бросил я, проходя мимо с самым что есть хмурым видом.       — Это он кому? Ой, это же Поттер. Вы че, типа не в ладах?       — Нет. Просто он меня достал.       «Просто он меня достал», — я ощутил, как кишки внутри заворочались. Кулаки сильнее сжались на лямках рюкзака.       Скрипнув зубами от бессильной злобы, я прибавил шаг. «Достал, значит? Ну посмотрим еще, мудачье кучерявое».       Да, изысканным ругательствам я научился у него.       В следующий раз мы встретились только на уроке биологии. Нашим учителем был иммигрант из России, и нас с Борисом он не просто любил, а обожал. «M# s Tomaroi hodim paroyi», «Lelik I Bolik», вот, как он нас называл. Я много раз спрашивал у Бориса, что это значит, но он только усмехался и пожимал плечами: «Хрен знает, как тебе объяснить. Ну, типа, что мы все время вместе».       Вот он и поставил нас парой для лабораторной, забыв уточнить, почему мы вопреки обыкновению расселись по разным углам и не смотрели в сторону друг друга.       Лабораторную мы завалили, потому что не общались, если общением не называть микродозы яда, которые мы выпрыскивали друг на друга, делая совместное дело. Борис старался отвоевать первенство и выхватывал все приборы у меня буквально из-под носа, а я некоторое время отвечал на эту его игру, помня о шестерках, а потом вдруг силы мои снова закончились. Неожиданно, посреди урока. Раз, и кто-то выключил рубильник, и наплевать мне стало на дохлую крысу, на Павликовского и его причуды, на отцовские советы, да и на себя тоже.       Земля ушла у меня из-под ног, и я отдалялся от монотонного бубнежа учителя, от посторонних шумов. Взгляд «прилип» к краешку тетради. Конечности онемели. Глаза немного пекло, но не так, чтобы хотелось их закрыть.       — Эй, дебил, — недовольно шикнул мне на ухо Борис, толкая плечом.       — Пошел на хуй, — с запозданием отозвался я.       Он хмыкнул. И тут же обеспокоенно:       — Ты че, на витаминки своего бати подсел? Че с тобой?       — Тебя ебет?       Борис сморщился, резко одернувшись. Зря я так с ним. Он ведь высоченный забор из своей гордости перелез, чтобы со мной заговорить по-нормальному.       Я его знал, как никто другой. У Бориса ничего не было: ни дома постоянного, ни семьи нормальной, ни гаджетов, ни одежды порядочной. Ничего. Только он, и его гордость, вот и все. Поэтому, всякий раз, когда он ее предавал, он чувствовал себя как человек, который закладывал все свое имущество сомнительным лицам.       Справедливости ради стоит отметить, гордость Бориса представляла собой нечто… гибкое. Он не чурался просить и хныкать, выворачиваться и врать, юлить и бояться, но… короче говоря, эти границы нужно было чувствовать душой, а не понимать умом. Хотел бы я объяснить, но слов у меня не хватит.       Я хотел ему сказать, что на самом деле нам пора завязывать с этим всем, что я скучал, но прозвенел звонок и раздосадованный, нервный Павликовский быстро соскочил с своего места. Я бы пошел за ним, но в проходе его уже ждали его новые дружки, как-то неоднозначно ему ухмылявшиеся.       На меня он больше не посмотрел.              Следующие несколько часов ничего не происходило. Отсидев уроки, я залез в школьный автобус, и уже не надеялся поговорить с другом. Видимо, ему забронировали место на галерке, и его это устраивало.       Я доставал наушники, чего в автобусе не делал с тех пор, как мы с Борисом подружились, когда услышал обрывки разговора:       — …она сказала, его дома несколько дней не будет.       — Да, но… — замялся Борис. Интонации его сделались напряженными. Он старался замаскировать это смешками, выходило плохо. — Сам понимаешь, я зову ее для того, чтобы побыть вдвоем. К тому же, если батя вдруг вернется…       — Да не ссы ты так, — горилоподобным басом «успокоил» Бориса один из его тусовки. — Мы аккуратно посидим.       Не удержавшись, я обернулся. Борис натянуто улыбнулся, но кожа его стала белой, как мел. Еще бы. Он и меня домой звал с огромной осторожностью, не то, что толпу здоровенных футболистов, которым только и нужно, что что-нибудь разъебать.       Так почему же он не отказал им? Репутация. Обосрись он так перед Котку, она живо его бросит и найдет кого посмелее.       Остаток для я злорадствовал, а к вечеру стал переживать. Что, если его отец и правда вернется? Ведь мистер Павликовски — жуткий тип, ну серьезно. От одного его вида мне становилось не по себе. Это вытянутое сухое лицо, глаза навыкат, поджарое тело и взгляд, лишенный блеска. Лишенный света в принципе.       Я все думал и думал об этом, думал и думал, когда зазвонил телефон. Слишком погрузившись, я подпрыгнул на месте, а вместе со мной — лежавшая на коленях пиала с попкорном. Выругавшись, я снял трубку. Звонила Ксандра. Сказать, что они с отцом взяли ночную смену.       Когда она так говорила, это означало, что они решили выпить и расслабиться, а я не должен им мешать. Что ж, не очень-то и хотелось. Нам с Поппчиком и так нормально.       Минувшие недели бессонницы так меня опустошили, что я заснул прямо на диване, с той же пиалой в руках. И мне ничего, вот уж радость, не снилось. Ни туман, ни взрыв, ни мама, ни даже Борис.       Находясь на границе полузабытья и реальности, не очень глубоко во сне, я ликовал во тьме и окруженный тьмой, испытывая истинное блаженство. Так бы и продолжалось, если бы не громкий стук в дверь.       С недавних пор я очень плохо реагировал на все резкие шумы. Подскакивал, сердце начинало биться у самой глотки, дыхание становилось обрывистым, перед глазами плясали цветные мушки. Обычно мне требовалось секунд пятнадцать, чтобы справиться, но со сна это заняло больше времени. К тому моменту стук повторился.       Смутно беспокоясь о том, что это могли вернуться отец и Ксандра, проебавшие ключи, а у меня пиво стоит на кухонном столе, я бросился сначала к нему, но еще один стук в дверь — резкий и громкий, очень уж уверенный, — вынудил меня передумать. Уже перед самой дверью, правда, я ощутил страх: за ней переговаривались люди, и ни один из голосов не мог принадлежать отцу или Ксандре.       Кто же это? Воры?       Наш дом был единственным посреди заброшенной улицы, в котором жили люди. Конечно, добыча не самая сочная, но и слишком легкая, чтобы упустить шанс, если ты домушник. Ни соседей, ни телефонов, ни случайных свидетелей…       Сердце мое упало. Я боялся спрашивать «Кто это?», потому что боялся получить ответ. К счастью, мне не пришлось. В дверь снова постучали (я подпрыгнул), и неприятный голос крикнул:       — Поттер!       — Котку? — удивился я, тут же щелкая замком. — Что вы здесь?..       На пороге стояла она, облаченная в потаскушье одеяние, а позади нее здоровяк с Борисом, еле державшимся на ногах. Судя по всему, Борис находился либо на самом краешке сознания, либо слишком от него далеко.       — Не знала, к кому еще можно обратиться, — почти виновато проговорила Котку.       Тут я понял, что Борис не обдолбан. Его лицо распухло, а рука неестественно вывернулась.       — Тут такое дело…       — О мой Бог… — пробормотал я, шире открывая двери. — Проходите, скорее. Что с ним случилось?       Котку и ее спутник, здоровяк из команды, один из зачинщиков того тупого прикола, быстро переглянулись и вошли. Уложив Бориса на диван (у меня ком встал в горле, его лицо напоминало кровавый шмат мяса), Котку спросила, можно ли закурить, а здоровяк отлучился на кухню. С него я глаз не спускал, подозревая, что он обязательно попытается что-нибудь увести.       — Его отец вернулся домой и застал нас там. Борис попросил нас уйти, и мы дернули было через черный ход, но его папаша успел нас увидеть, и вот… — Котку развела руками. — Короче. Он побудет здесь?       — Что? — не понял я. Борис некстати застонал, зашевелившись. Носом у него тут же пошла кровь. — Нет. Нет. Ему нужно в больницу. Вы на машине?       — Поттер… — прохрипел Борис, открывая один глаз. Один, потому что второй медленно, но уверенно оплывал синяком. — Никаких больниц. Отец меня убьет, если на страховку въебемся. Он меня и так убьет, потому что ушел без спроса.       Последнее предложение он проговорил тихо и как-то обреченно.       Котку кивнула. Эту часть жизни детей-сирот при живых родителях она понимала лучше, чем я. Хотя бы потому, что мой отец хоть и являлся засранцем, но больничные счета за меня бы оплатил. То есть, хотелось бы в это верить.       — Тебе нужно в больницу, — забыв обо всех распрях между нами, уверенно сказал я.       Борис хотел покачать головой, но только шумно выдохнул.       Котку уже докурила сигарету, кинув ее в пепельницу, и кусала ноготь. Здоровяк — ее спутник, плюхнулся в отцовское кресло.       — Ему нельзя еще и потому, что он объебался, — сказал он. — В крови найдут наркоту, и пойдет Борья по серой тропинке до голубого неба в клеточку. Он поэтому такой тихий. Колесики боль притупляют. А, Борис?       — Обдолбался? Чем?       — Да какая разница? — вспылила Котку. — Послушай, ты ж друг его?       Я изогнул бровь.       — Посмотри за ним.       — А вы?..       Я перестал понимать, что происходило.       — Ну… — Котку и здоровяк переглянулись. — Вряд ли твои родители поймут, если мы здесь останемся.       — Я поеду с вами, — решительно заявил Борис. — У Поттера и так проблем хватает. Котку, давай у тебя останемся?       Тут я понял, что голос его не только хрипотцой отдавал, но и неадекватом.       — Ты не представляешь, что будет, если его у меня дома спалят, — прошептала Котку, глядя на меня дикими глазами. — Я и сама туда не вернусь. Мы поедем к нашим друзьям, а там… В общем, Борису в таком виде там делать нечего. Так что, ты посмотришь за ним или отвезти его еще кому?       — Кому? — каждый мой новый вопрос оказывался тупее предыдущего, но это от того только, что я не мог понять, как девушка может так поступать со своим парнем. Как Котку может так поступать с Борисом, который вот-вот, и откинет ласты.        — Блин, ну я не знаю, — развела руками она. — Придумаем че-нить.       Посмотрев на друга, поднимавшегося, охавшего и скулившего, и явно намеревавшегося что-то предпринимать, я вздохнул.        — Да.        — Да?        — Пусть остается.       Котку одобрительно кивнула.        — Молодчинка. Всем бы таких друзей! — почему после ее слов я ощущал себя использованным? — Ну все, милый. Увидимся.       Клюнув Бориса в треснувшие губы, она двинула к выходу. Здоровяк махнул мне рукой.        — Ты это… — сказал он в проходе, оборачиваясь: — Если че, в 911 звони, сразу ж. Там и скорая, и то, и се. Но если че, все ж нас не пали, окей? Он сам так нажрался, мы ниче ему не подкидывали. А батя его — зверь просто, ну чудовище. Не знаю, если он ему там башку пробил, то ты холодного приложи, а если совсем плохо, то уже тогда в больницу звони. Ток говори: подросток, экстренно. И про наркоту тишок. На нариков почти не выезжают.       Выслушав все эти полезные советы от человека, бросающего друга буквально истекать кровью на чужом диване, я закрыл за Котку и ее спутником дверь, поворачиваясь к Борису и застывая в нерешительности. Тот сидел, откинувшись на спинку дивана и издавая редкие, но болезненные стоны. Вид у него был такой, будто он работал каскадером Бешеного Койота без страховки.        — Эй, Поттер…        — Да, — справившись с собой, я поправил очки и обошел диван. Борис шмыгнул носом, из которого уже не сочилась, но возле которого запеклась кровь. Он смотрел на меня одним глазом. — Ты извини. Я дебил, сказал им, чтобы меня к тебе привезли. Это я виноват.        — Ничего. Как ты?        — Хуево.        — Я принесу холодное. Поблевать не хочешь?        — Нет, — тихо выдохнул он, закрывая глаза и будто засыпая.        Почему-то это мне совсем не понравилось.