Бомбический Хэллоуин

      

☠

      

      Увидев Бориса, Ксандра чуть в обморок не упала. Она все повторяла, что его нужно срочно вернуть домой, но, когда Борис нехотя признался ей, что это во всем его папаша виноват, она вдруг заткнулась и долго еще мрачно пыжилась в углу, прежде чем внесла предложение:       — Знаешь что? — спросила она, закуривая. — Оставайся пока у нас, но к врачу тебе все же надо.       — У меня нет страховки.       Борис — живучий, как уличная псина, утром сам встал в туалет, оставив мне там охуенный сюрприз — огромную кучу блевотины, убирая которую я сам вырвал.       Я собирался ему за это выговорить, но Ксандра вернулась из клуба не вовремя. При ней выяснять отношения стало бы тупостью, ведь если бы она узнала, что Борис наблевал у нас в ванной, он бы отправился ко всем чертям. Ксандра не посмотрела бы ни на его еле ворочавшийся язык, ни на его отечность и бледность, ни на то, что он охал, как пораженная ревматизмом старуха.       — Ничего. У меня есть один знакомый.       Короче говоря, знакомый Ксандры оказался гинекологом, вообще-то, но еще и неплохим ортопедом-травматологом. Как это с ним произошло? «Заглядывать в вагины стриптизершам куда более прибыльно, чем накладывать шины детишкам и разминать косточки старикам».       Загипсовав Борису руку и диагностировав у него сильные ушибы, отеки и сотрясение мозга, но не сильное, он прописал ему постельный режим и не мочить гипс.       Второе правило Борис нарушил через час, а первое — к концу первого же дня. Первые шесть часов он валялся перед телевизором, запуская здоровую руку в пачку кукурузных чипсов, и уверяя всех — это не жизнь, а рай, а потом ему надоело. Он затих, сделался мрачным, задумчивым. Потом задергался, заерзал, и уже скоро докучал отцу и Ксандре.       Вернее, докучал только Ксандре, таращась на ее задницу, пока Ксандра готовила, а отец пялился в телек и старался объяснить Борису, как правильно делать ставки. Не знаю, замечал Ларри или нет как Борья посматривал на его подружку, но если замечал, не придавал этому большого значения. Может, ему даже льстило, что его женщина вызывала нездоровый интерес у подростка.       Господи Боже, да они рехнулись тут все, не иначе.       Да уж, Борис лучше вписывался в эту семью, чем я. Наблюдая за этой троицей, я сильнее тосковал по маме. Если бы она была со мной, мы бы готовили ужин вместе. Она снова бы стала воображать себя поваром, с ней иногда случалось, и завела бы соус для папарделле. «Я видела один рецепт недавно…». Конечно, она бы все испортила, но никакого огорчения на ее лице, только мимолетное. Мы бы выбросили этот кошмар в урну, заказали бы себе что-то.       Круглый стол завален картонными коробками с недоеденным. По всему столу валяются салфетки, может палочки. Мы сидим на диване — животы надулись от переедания — она перелистывает свою книгу, взятую с полочки над телевизором. Картины, статуи, гравюры…       Теперь мне казалось, что я слишком уж вырос из ее экскурсий. Мне казалось, я не смог бы больше с таким жаром всматриваться в картины маэстро, не смог бы впитывать каждое ее слово о том, что заложено в том или ином полотне, которое «нам обязательно с тобой нужно однажды посмотреть на него вместе, Тео. Это просто потрясающая вещь!».       Я с нежностью хранил эти воспоминания о временах, когда я жил словно в сказке, в сказке, где всюду были разбросаны секреты красоты, достоинства. Мама умела создать эту атмосферу. В ней что-то аристократическое имелось, хотя деньгами она не кичилась, да и жили мы не очень богато. В ней что-то имелось возвышенное, и это возвышенное окружало меня. Воздух рядом с мамой не казался сладким, он казался сухим, с цветочным привкусом, с пудровой примесью. В нем хотелось раствориться.       Рядом с ней я был возвышен, жил в прекрасном беззаботном мире, где главной проблемой для меня являлось выполнение домашней работы и увиливание от вопросов об уборке в комнате.       Моя жизнь проходила в хорошо поставленной кинокартине, уютной и теплой, а потом раз, и кто-то выдрал пленку из проектора, отшвырнул ее в сторону, вставил другую. Забыв вытащить меня из черного квадратного жерла — экрана. Пока я метался в панике, свет вспыхнул, и я обнаружил себя в новой картине. До чего же она была уродлива! Смешна даже. Не какой-то даже детектив или триллер, а нудная биография с элементами драмы, которую выключаешь, не добравшись до середины — слишком скучно, да еще давяще. Режиссер старается привлечь внимание, что говорится «реалистичной блевотой современной жизни», и пусть современная жизнь большинства из нас правда блевота — недопереваренные эмоции, чувства, ситуации и события, раскрашенные красителями, но смотреть на чужую блевоту все же станет не всякий.       У Ксандры что-то не заладилось. Охнув, она отшвырнула подпаленную сковородку в сторону. Громкий звук заставил меня буквально подпрыгнуть на месте. Глаза мои округлились, сердце быстро и тревожно застучало. Я стиснул в кулаке вилку, которой до той поры, до того еще как задумался, ковырялся в тарелке с трудноопределимой снедью. Мексиканское блюдо, что отец привез из ресторана еще в обед.       — Блин, чертова херня! — ругалась Ксандра, взмахивая руками и отходя от плиты. Отец бросился ей на подмогу — спасать горевшее в сковороде рагу. Кажется, он добавлял туда масла, воды, что-то мешал, приговаривал, смеялся:       — Да не надо так беситься, детка. Это ерунда! В крайнем, в крайнем случае, поедим в Маке, как нормальная американская семья!       Слова доносились до меня сквозь вставший в ушах гул. Я старался дышать. Воздух проникал в легкие слишком маленькими порциями. «Спокойно, спокойно, — повторял я про себя. — Это всего лишь грохот посуды. Ерунда. Ерунда, Тео».       Паника отпустила так же быстро в тот раз, как и схватила за горло. Влажный от проступившего на теле холодного пота, я выдохнул. В ушах все еще позванивало, а перед глазами плясали цветные мушки, но ледяная рука выпустила мое сердце из объятий.       Отец щипал раздосадованную Ксандру за зад и смеялся, смеялся, стараясь ее приободрить. Борис тревожно смотрел на меня.       Не выдержав этого взгляда, я поднялся и ушел, никому ничего не сказав.              

☠

             Остаток воскресного дня я провел в своей комнате, и меня никто не донимал.       Я успел сделать уроки, почитать немного У. Теккерея, послушать музыку. Ту, что мы слушали с Пиппой, когда я был в Нью-Йорке. Ту, о которой Хобби говорил, что она причиняла ей боль.       Смутно мне вспомнилось, что я давно не отвечал старику. Сделалось совестно, и я открыл почтовый ящик. Последнее сообщение от ирландца заканчивалось так:              »…надеюсь, у тебя все хорошо. Пиши, если тебе нужно будет о чем-то поговорить.       Хоббарт.».              Мне хотелось поговорить, но мог ли я доверить ему свои переживания?              «Здравствуй, дорогой Хобби.       Прости, что я так долго тебе не писал. Новая школа, и все такое. Сам понимаешь.       Как у тебя дела? Как дела у Пиппы? Ты все еще чинишь тот комод?       На самом деле, недавно кое-что случилось, и я даже не знаю, с кем могу об этом поговорить…».              Перечитав несколько раз это жалкое послание, я психанул, стирая его. Неужели я думал, что могу поделиться с Хобби чем-то подобным? Прошло полтора месяца с тех пор, как он написал мне последнее сообщение. Я его игнорировал, а потом вдруг появился, и для чего, чтобы поныть? Пожаловаться на плохих ребят, которые своей тупой шуткой про заложенную бомбу встряхнули мои страхи, и те, как пробудившееся полчище голодных тараканов выползали наружу, кусали меня?       Почему он должен читать это? Переживать об этом? Чем он мог мне помочь?        Не будь таким эгоистом.       Выйдя из почтового ящика, я зарылся в социальные сети, но тут появился Борис.       — Поттер, ты это, занят?.. — спросил он как-то жалко, толкаясь в проходе.       — Занят, — соврал я.       — Ну я ненадолго, — ответил он, проходя внутрь и закрывая за собой дверь. — У меня к тебе разговор один есть.       — Что за разговор? — сняв очки, я отложил их на край стола.       — Ну, по поводу всего этого, — поняв, что выгонять его я не собираюсь, Борис приободрился и набрался смелости. Скоро он уже сидел у меня на кровати, закинув подушку под спину и прислонившись к стене. Эта кровать не отличалась большими размерами.       Черные глаза блуждали по мне исследовательским взглядом. Я знал, он всматривался в меня, в мое лицо, в мою позу, чтобы определить мое настроение. Бориса этому никто не учил, он был отличным психологом. Он умел понимать людей, умел видеть то, что не видели другие.       — Спасибо, что не выпер меня.       — Да пожалуйста, — кивнул я, смущенный все же, что он действительно об этом заговорил.       — Нет, правда, — Борис покачал головой, а потом достал из пачки сигарету и закурил. — Не ссы, отец с Ксандрой уехали. Будешь?       — Ты его уже отцом называешь? — хмыкнул я, но сигарету все же принял. Поднявшись со стула, я подошел к кровати, и сел рядом с другом. Как и в прежние времена, мы сидели плечом к плечу, раскуривая сигареты и тупо таращась в стену.       Борис цокнул.       — Ты вот все жалуешься на него, а я реально считаю, что он не такой уж плохой мужик. Вот мой бы тебя ни за что не принял в нашем доме. Тем более, не стал бы кормить и лечить.       — А как же широкая русская душа?       Борис скривился.       — Расскажу тебе один секрет, это работает, только пока на тебя кто-то смотрит. Ты типа должен показаться больше, чем ты есть на самом деле.       Я промолчал. Мне не хотелось обсуждать тонкости менталитетов. Я ждал, когда начнется нечто по-настоящему важное. Борис скажет, что я единственный, к кому он мог обратиться за помощью. Раскается, что не замечал раньше, что я был прав — Котку им просто пользуется. Потом мы посмеемся с того, какой он осел, выпьем по пиву, может, и все встанет на свои места. Мы снова будем друзья не разлей вода.       — Раз ты со мной уже разговариваешь, я принес еще сувенирчик. Подержи-ка, — он передал мне свою сигарету, а сам запустил руку под свитер и достал оттуда початую бутылку дешевого виски. — Не бог весть что, но мы народ не требовательный, — сказал он, отнимая у меня сигарету.       Откупорив бутыль, Борис сделал глоток, поморщился, и передал ее мне.       — Твое здоровье, Поттер.       — Ага.       — Насчет той тупой шутки… Я правда не знал. Ты понял уже, что я не знал?       — Да проехали.       — Ну нет, — протянул он, закатывая глаза. — Ты в прошлый раз то же самое сказал, а потом взбеленился. Давай обсудим. Я правда не знал.Если уж совсем честно, прям вот руку на сердце положив, то знал кое-что, но не все. Они сказали, нарядятся уродами и ворвутся в зал. Кровью искусственной всех заляпают, пошумят. Такой был план! Я ж поэтому тебе не рассказал, хотел, чтобы ты от души насладился зрелищем. Чтобы поглядел, как эти придурки в зале носятся, вопят, забыв о своем чванстве. Мне казалось, тебя это позабавить должно. Не хотел портить сюрприз.       В пунше была какая-то легкая дурь, она должна была… подкинуть маслица в огонь. Ну, чтобы все казалось реальным. Понял? Ну короче, когда я понял, что звучит тревога, я подумал, блять, надо бежать, а тут они. Мол куда ты собрался, осел тупой, а я им: вы дебилы, Поттер же контуженный! Короче, мы гавкались минут десять. Котку все уламывала меня, что с тобой ничего не станет, шутка же. Никакой бомбы там отродясь не было. Ну я все равно решил проверить, а тут ты. И смотришь на меня так, будто я блин в сердце тебе выстрелил. Господи, Поттер, как же я обосрался. Испугался, что ты не так все поймешь. А ты и так не так все понял.       Ну, а потом меня взбесило, что ты мне и объясниться не дал — стал отмораживаться. Я виноват, спору нет, но не до такой же степени, чтобы ноги об меня вытирать. Еще и по больному лупить. Сам знаешь, как я к Котку отношусь. Это ж любовь всей моей жизни.       Последняя фраза перечеркнула все, что он говорил «до». Я мрачно на него посмотрел, думая, правду ли говорит, или это его «борисовская» натура. Своей любовью всей жизни он уже не первую девчонку называл, но… Котку первая, кто ему дала, или дала себя помацать как следует, так что…       — Ты меня там в коридоре бросил, — напомнил я, а потом сделал несколько больших глотков.       Борис потушил бычок. Бросил в стакан с водой, стоявший у меня на тумбочке дня три — минимум.       — А что мне было делать? Сам подумай. Ты уперся, как баран. Не пойду с тобой, не пойду. Да блять, это у тебя папаша такой, ему похер, лишь бы ты жив здоров был, а мой… Если бы его в школу вызвали…       Я сам об этом как-то не подумал. Действительно, представляя мистера Павликовского в директорском кресле, неизбежно приходилось и представлять, как он обещает обучить сынка манерам, а потом возвращается домой, и…       Как-то раз Бориса вызывали к директору из-за того, что его спалили курившим за школой. Мы как раз выходили из кабинета обществознания, когда в проходе появилась эта мрачная тень. Все смотрели в ту сторону. В воздухе висел какой-то особенный, тяжелый запах. Запах надвигающейся катастрофы, так пахло появление мистера Павликовского в школе.       Борис, беспечно болтавший о какой-то херне, увидев отца прилип подошвами кед к полу. Его и без того белое лицо сделалось синим, все венки на лбу проступи и забились.       Некоторое время до меня не доходило, что это с ним, но, когда я тоже увидел его — отца Борьи, у меня сердце дрогнуло в груди. Он — мужчина средних лет, с вытянутым бледным лицом и водянистыми глазами, ждал нас в самом начале коридора. На нем был потрепанный и помятый костюм, галстук кое-как придерживал ворот рубашки. Он был трезв, но это ничего не меняло. Он выглядел как человек, который без бутылки себя не мыслил: холодная испарина на лбу, желтая кожа, желтые белки глаз, отекшие мешки под глазами, обвисающие щеки и синеющие губы. Стиснутая челюсть, трясущиеся руки. Блуждающий, полубезумный взгляд.       — Бежим, — я дернул Бориса за локоть, указывая в другой конец коридора.       После моего оклика тот как-то отошел от оторопи, взял себя в руки. Выдернув локоть, покачал головой:       — Нет. Нельзя. Он меня потом убьет. Ладно, Поттер. Давай. Встретимся позже, — он улыбнулся так, что никто кроме меня ни за что бы не понял, как страшно ему идти навстречу своему палачу.       — Я с тобой могу…       — Не можешь, — жестко отрезал он, потом мягче добавил. — Все окей, серьезно. Завтра, на нашем месте.       В то «завтра» он не пришел. И в послезавтра тоже. А через четыре дня, когда намеревался нарушить правило №3 из списка строго соблюдаемых: не заявляться к Борису без предупреждения из-за придурочного папаши-агрессора, он сам появился в школе, и стал изображать, будто ничего такого, просто надрался водки и ебнулся с лестницы кувырком.        Это для остальных. Мне-то он сказал тихонечко во время обеда: так он меня отмордовал, что я думал — это мой последний день на грешной земле. Узнаю, какая сука заложила про сигареты…       Отец не впервые избивал Бориса, а я не впервые становился свидетелем тех ужасающих последствий его рукоприкладства, которые Борис тщательно скрывал от всех.       За какую-то жалкую сигарету Борис лишился клока волос, одного зуба, и покрылся синяками, как леопард пятнами. Еще с неделю он не мог есть ничего, кроме взбитой в блендере напополам с водой каши, а от жары или от водки у него носом шла кровь.       И все, что он когда-либо отвечал мне на мои уговоры сходить в больницу или заявить на отца:       — Все в порядке, Поттер. Забей. Это не твоего ума дело. Скажи, почему ты просто не пошел со мной?       Он резко повернулся.       Я не знал, что сказать. Потому, что я был растерян. Потому, что думал, что Котку — важнее. Потому, что там была Котку.       Потому, что у меня внутри что-то ворочалось, клубилось, стонало. Потому, что мне необходима была тишина, а не те дружки его, которые со мной это сделали. И не Котку, конечно. И не вечеринка у бассейна.       — В твоей новой тусовке я лишний, — просто сказал я, пожимая плечом. Получилось более натурально, чем я себе представлял. Я сам себе поверил, не то, что Борис.       — Брось, Поттер. Ты — это ты, а другие — это другие. Ты чудик, конечно, но мы с тобой — это совсем другое дело. Тусовки тут вообще не при чем.       — А что при чем?       — Не знаю, — он передернул плечами, прикладываясь к бутылке. — Просто все остальное — не при чем, и все.       Мне очень хотелось ему верить, но я знал, когда он лукавил. Все происходило иначе, пока у Бориса не появились друзья. Пока мы были два рака-отшельника, наблюдавших за бурным разливом школьной жизни. Мы в ней участвовали, не без этого, но всерьез ни к какой группе не принадлежали, поэтому у нас и имелась своя. Своя группа. Теперь все изменилось.       Борис — такой человек. Он должен находиться в центре внимания, обязан просто. Ему интересно, интересно все, что движется. Ему интересна жизнь, а мне — нет. Я устал. Я часто уставал и хотел отдыхать. Я без намека на недовольство шел за ним, делал все, о чем он меня просил, но рано или поздно это надоедает. Ему требовался другой друг. Друг, который будет ему еще и отдавать, а не только брать.       Я действовал на Бориса губительно, хотя выглядело, будто все наоборот. Он научил меня пить, курить и торчать, но если честно, я думаю, что если бы Павликовский не постучался в мою жизнь, я бы и без него нашел, как себя добить. Просто потому, что саморазрушение стало единственным моим хобби.       Он же утирал мои сопли, следил, чтобы я не навернулся с лестницы. Я не помнил, но знал, это он укладывал меня в постель. Это он присматривал за мной, когда мне снились кошмары. Он брал на себя вину, если я воровал у Ксандры сигареты. Он вытаскивал меня за шиворот, если я направлялся к компашке громил, промышлявших избиением ботаников на площадке спортивной, с целью обогатиться. Он, он, он. Он заметил мне кого-то взрослого, какую-то опору.       Справедливости ради отметить, и Борис меня использовал. Часто жил в моем доме, ел из моего холодильника, пил отцовское пиво. Просто, ему теперь все это стало не надо. Дом имелся у Котку, у других его друзей. Еда — тоже, а если нет — он мог украсть немного. Пиво, водка, травка, наркота, да блин, если не подростки ЛВ, кто еще знал, где достать эту дрянь по дешевке?       Мне не хотелось просто смириться с тем, что Борис терся со мной из одной только жалости. Я очень хорошо понимал его чувства, ведь когда-то сам был таким же по отношению к одному человеку, и меня это раздражало. Раздражало мое новое положение, в котором я неожиданно для себя самого оказался.       Энди. Я стал для него в точности, как когда-то Энди стал для меня зашкварным ботаником из детского прошлого, из-за которого Том и другие парни посмеивались надо мной, если я таскал его с собой.       Мне было стыдно перед ним, неловко, и какое-то время я ему врал, что мы — лучшие друзья, ближе во всем свете нет, просто вот сегодня у меня дела, а вот завтра ребята позвали меня, прости, на закрытый день рождения. О, блин, ну что еще, Энди? Блин, парни, смотрите, этот ботан шелестит сюда. Сча опять привяжется.       Все это было мне понятно. Я видел свое будущее во взглядах и интонациях Бориса, но мне недоставало гордости, чтобы отказаться от него. Моего единственного друга. Неужели, Энди тогда чувствовал себя так же?       — Эй, о чем задумался?       — Да так, — я потер уголки глаз под очками, и попросил его дать мне еще сигарету.              

☠

      

      — Знаешь, что? Эта тупая овца мне так ни разу и не позвонила. Сколько я здесь?       — Два дня.       Если наш с ним разговор в последнее время не заканчивался упоминанием о Котку, для Бориса он мог считаться напрасным.       — Да. Они ведь меня сюда притащили на руках буквально, и ни одной смс-ки.       — У тебя разве телефон есть?       Мы успели поднабраться. В комнате отчаянно воняло сигаретами. Смог стоял под потолком.       Борис все еще валялся у меня на кровати, а я пересел в кресло-мешок, который Ксандра сперла из клуба, где работала. Он ей тоже нравился, но она почему-то благосклонно позволила мне забрать его к себе. Все-таки, она не очень дурно ко мне относилась, хотя мне было бы проще, если бы это было так.       — Нет. Но у тебя же есть.       — И что?       — Ну, — нехотя протянул Борис. — Я как-то дал ей твой номер. На всякий случай. Это еще очень давно было.       — Блядь, Борис. Отлично. Если тебя вдруг начнут искать какие-нибудь бугаи, они ко мне припрутся? Адрес ты тоже мой дал?       Борис привстал с кровати и раздраженно на меня глянул:       — Нахер кому-то твой адрес.       — Ты мне скажи. Ты с этой своей подружкой совсем сдурел. Творишь всякую херню, еще и меня втягиваешь.       — Не говори о ней так. Она не заслужила. А, ты просто понять ее не можешь. Никто не может, кроме меня.       — Да уж конечно. Помяни мое слово, — когда я набирался, мое благоразумие отступало на второй план, и я высказывал ему все, что думал о его «любви всей жизни». — Она заложит твою задницу, и не по самой высокой цене. Ты что-нибудь помнишь о том дне, когда тебя сюда привезли? Твоя драгоценная Котку только и думала, как бы скорее слинять на новую вечеринку. И сбагрить тебя.       — Куда ей нужно было меня везти? К себе? У нее дома такой же pizdec, как у меня, если не хуже. Мы с ней у нее ночуем, только когда она одна остается.       — Борис, она вообще не домой поехала.       — Да, к друзьям, — с некоторой неохотой признал он.       — А я ее не выгонял. Если уж так о тебе беспокоилась, могла быть, сколько надо. Уверен, Ксандра бы попиздела немного, и успокоилась бы. Отец тоже. Да если б она даже до рассвета уехала, все равно лучше выглядело бы, чем так, как она сделала. Свалила на вечеринку! То есть, если ей вдруг башку кто проломит, ты ее тоже бросишь у Синди, например, на пороге, хотя вряд ли Синди эту чуму на свои чистые диваны положит, а сам свалишь бухать дальше?       Борис побледнел.       — Ну ты и козлина, Поттер, — прошипел он, но по его тону я понял, что он сдался. Сдался, принимая мою правоту. Впрочем, это не мешало ему беситься. — Надо было реально в другом месте перекантоваться. Ты мне всю душу вытряс за эти сутки. Завтра пойду домой.       — Скатертью дорожка.       Он фыркнул, швыряя в меня подушкой с моей же постели.       Мы оба знали — никуда он не пойдет.       — Понять не могу, что ты на нее так взъелся. Ну, то есть, да, да… Она не подарок. Да, хреново она поступила, но я с ней об этом обязательно поговорю. Уверен, у нее есть причина так козлиться. А ты-то что?       Я не ответил.       Борис снова привстал, но на этот раз оперся на локти и остался в таком положении.       — Нет, ну серьезно. Можно подумать, что ты ревнуешь.       — Тебя?       — Ну, а почему нет? Разве я не достоин твоей ревности? — игриво усмехнулся он, поиграв бровями, а потом снова рухнул на постель. — Меня дико напрягает, что вы не ладите. Я так втюхался, Поттер, что ночами и днями о ней думаю. Как она пахнет, какая у нее задница. А сиськи — просто загляденье! Нет, с одной стороны хорошо, что вы не в ладах. Знаешь, часто бывает, что лучший друг мечтает трахнуть твою девушку, но все же… Меня это напрягает. Было бы круто зависать втроем.       — Как тогда, на порожках в котельной? По-моему, я был там лишним.       — Мы бы и тебе подружку нашли. Котку говорит, такие как ты девчонкам нравятся. Романтичным дурочкам. Ну и некоторым плохим девокам. Мол, приличный интересный мальчик, челочка зачесана, очочки заявляют об интеллекте.       — Не нужна мне подружка, — вспылил я, делая еще несколько глотков. Очень мелких.       — Конечно, конечно. Поттер и его священная любовь к загадочной девушке с огненными волосами.       Я зарделся:       — Завали ебало.       — Почему? Тебе можно обсуждать мою девушку, а мне твою — нет?       — Пиппа — не моя девушка. И вообще, она… — я и в уме у себя не мог сравнить порочную, потасканную, тупую как пробка Котку и Пиппу. Это было все равно, что сравнивать старую бордельную шлюху с Афродитой. Но Борису об этом направлении моих мыслей знать не стоило. — Это совсем другое. Мы друзья.       — В этом-то твоя проблема. Ты пожизненный друг.       — Чего?       — С такими как ты только дружат, говорю. Хотя, не исключено, что когда мы станем мужчинами, бабы будут перед тобой штабелями ложиться. Я уже прям вижу это в тебе.       — Что видишь? — допытывался я.       — Не знаю. Что-то эдакое, — изрядно захмелевший Борис неопределенно махнул рукой. Еще некоторое время мы оба молчали, и я понял, что он задремал.       Я пхнул его ногой:       — Пойдем посидим у бассейна? — мне не хотелось, чтобы вечер заканчивался.       — Нет, я устал, — он повернулся на бок. — Хочу спать.       — Тогда проваливай на диван, — завелся я. — Это моя комната.       — Конечно, конечно, Поттер. Кто бы спорил, — миролюбиво согласился Борис, натягивая на себя мое одеяло. — Твоя.       Глянув на часы, я обнаружил, что время перевалило за второй час ночи. Недолго я еще думал над тем, спуститься вниз и открыть бутылку пива, или лечь спать, и выбор мой пал на сон. Залпом допив остатки виски, я выругался, кое-как добрел до кровати и упал.       — Осторожнее, кретин, — беззлобно шикнул Борис.       Не отнимая у него одеяла, я лег на свою половину кровати и закрыл глаза. Вертолеты кружили меня во тьме, и перед глазами все плясало, взрывалось цветными вихрями. Короче: я здорово надрался.       В таком состоянии я не мог думать о маме, о своем прошлом, о своем будущем, и это меня вполне устраивало. Я просто лежал, поглощаемый тьмой, прислушивался к звукам вокруг — только они теперь соединяли меня с реальностью. Впрочем, скоро и они растворились в хаотическом движении моей мысли. Мне казалось, я уснул, но я ошибался.       Рука Бориса упала мне на грудь. Я содрогнулся всем телом, распахивая глаза и поворачивая голову. Он лежал с закрытыми глазами, но ухмыляясь:       — Нервнобольной.       Я хмуро отвернулся, сбрасывая с себя его руку.       — Тебе что, места мало?       — Не мало, но я просто подумал… давно мы уже не ночевали вместе, а?       — С тех пор, как ты стал зависать со своей подружкой, — жестоко напомнил я.       — Votghevz#elsia, — он рассмеялся, переворачиваясь на спину и укладывая руки на грудь.       — Что это значит?       — Что ты заебал меня нудить, ясно тебе? — хмыкнул он.       — Ты спать собирался.       — Я и спал, пока ты не приперся.       — Это моя кровать.       — Ой, да ладно тебе.       Я промолчал.       — Знаешь, что я хочу сейчас сделать?       — Если собрался блевать — не промахнись мимо толчка.       — Я хочу поцеловать тебя.       Сердце пропустило удар.       — Борис, ты бухой в задницу.       — И что? Ты против?       Я думал слишком долго, так что чтобы я ни ответил, ответ был очевиден. Он навис надо мной, медленно стаскивая с моего носа очки. Я хмурился, но не сопротивлялся. Ладони мои быстро стали холодными и потными, в животе заурчали виски и пустота.       Перегнувшись через меня, Борис положил очки на прикроватную тумбу, а потом снова навис надо мной — лицом к лицу, и поцеловал. Поцеловал, коснувшись губами моих губ.       — Ты что-нибудь из этого помнишь? — спросил он, отрываясь и заглядывая мне в глаза. Его лицо без очков напоминало пятно. Воспоминание, подсвеченное луной, чей свет проникал сквозь щели в жалюзи.       — Из чего?       — Алкаш, — хмыкнул он, снова целуя меня, но уже иначе.       Сначала его зубы прикусили мою нижнюю губу, потом верхнюю. Языком он приоткрыл мой рот. И все это, пока я лежал, все равно что труп, с закрытыми глазами, отдаваясь ощущениям, которых, как мне казалось, я не знал.       Борис коснулся языком моего языка, я дрогнул, и он тут же убрал свой. Прихватил зубами губу, мягко ее поцеловал.       Положил руку мне на лицо, бегло погладил щеку, заправил прядь за ухо.       Его губы касались моих, снова и снова. Наконец я рискнул, рискнул проделать то же — сунул язык ему в рот. И он ответил, позволив скользнуть по своему, не одергиваясь. И вот тут-то все и началось.       Я обнял его за шею, а он спустил руку с моей шеи, сунул ее мне под майку и сжал тазовую кость. Набросился на меня буквально, а я и рад — отвечаю взаимностью. Мы целуемся жадно, пьяно, но временами в этом безумии будто вспыхивает искорка разума, и мы замедляемся, и я обнаруживаю — мы сплелись так тесно, что нас уже будто не разделить никогда. От этого мне становится ужасно уютно. Спокойно. Я целую его нежно, почти с чувством, которого не понимаю. Он отвечает мне, отвечает, отвечает, и постепенно снова задает свой немного агрессивный манер.       Его зубы на моих губах, его пальцы на моей спине. Сам я царапаю его лопатки, но осознаю это изредка, все ощущения сосредоточены на скользком и теплом языке, на острых зубах, на мягких влажных губах. И на члене, который наливается тяжестью, трется о тесные джинсы. На члене Бориса, упирающегося мне в бедро.       Когда мы соприкасаемся ими, тремся друг от друга, между нами повисают стоны, и от них — мурашки.       — Давай трахнемся? — шепчет он, отрываясь от меня.       — Как? — шепчу я в ответ, хотя необходимости говорить тихо совсем нет.       Он не отвечает, но снова целует меня. Его рука выскальзывает из-под кофты, тянется к ремню брюк. Он переворачивает меня на спину, садится сверху, сжимает между ног мои бедра. Я раздосадовано смотрю на размытое пятно, подумывая над тем, что стоит надеть очки, но если я сделаю это, разрушится момент или нет?       Решаю не рисковать. Борис расстегивает мои джинсы. Тянет за штанины. Какая-то сумятица. Нам приходится немного повозиться, чтобы избавиться от одежды.       Мы остаемся в одном белье. Постель уже нагрета, но теперь я кожей ощущаю простыни под собой, а от этого все кажется более реальным. Борис снова на моих бедрах, склоняется, целует в щеку, в скулу, в шею — отвечаю ему сдавленными короткими вздохами, подаюсь вперед, хватаю его за волосы.       Его рука скользит по моему члену — медленно.       — Не хочешь сделать для меня тоже самое? — смеется он мне на ухо.       — Мне неудобно, — просто отвечаю я, и он тут же скатывается.       Мы лежим лицом к лицу, целуемся, дрочим друг другу. Ничего кроме этого не существует.       — Нет, нет, я не хочу, — не совсем понимая, что несу, хнычу я, ощущая, что вот-вот, и все закончится. Прижимаюсь к нему, разгоряченному, влажному, хриплому, далекому от меня, и собираюсь попросить замедлиться, но он возвращается ко мне, целует бегло в губы, кусает — больно, и сжимает мой член, ускоряя темп.       Слова вылетают из головы.       Проходит не больше пары мгновений, и все заканчивается.       Мы лежим, не меняя позы, и целуемся.       Правда, недолго.       Борис вдруг отходит, одергивается, смотрит на меня будто даже изумленно, а потом вдруг переворачивается на спину:       — Pizdeeeeeeec, — выдыхает, чистой рукой убирая растрепанные влажные волосы со лба. Взгляд обращен в никуда, как у передознувшегося наркомана.       Что это значит?       — Что не так?       Он одергивается, хмыкает, что-то бормочет на русском, садится в постели и тянется за пачкой сигарет. Достает одну себе, одну мне, подкуривает сразу обе, и передает мне одну.       — Ничего, — просто и весело, будто мы в приставку сыграли, говорит он мне. — Все простоzaebis’. А тебе как?       И смотрит.       — Нормально, — не зная, что сказать, ответил я, пожимая плечом и садясь рядом с ним.       — Нормально. Пфф.       — Ну, хорошо.       — Ладно, не напрягайся так, — посоветовал он. — Не хочешь жрать? Я проголодался, как животное.