Бомбический Хэллоуин

      ☠

      — Эй, Тео, не мог бы ты мне немного помочь?..       — А? Да, — отложив в сторону старый томик Гюго, явно не имевший ничего общего с коллекционными изданиями, но слишком дорогой для сердца миссис Миртл, чтобы я смел отказать этой доброй старой женщинев просьбе «починить обложку», как она выражалась, я подошел к Хобби.       — Мои глаза уже не те, парень, — печально вздохнул он, и тут же бодро добавил: — Но руки еще сгодятся. Тут нужно постоянно придерживать, так что ты подавай мне инструменты, когда я попрошу, ладно?       Я кивнул. Мы приступили. Через несколько минут, нарушая воцарившуюся вновь тишину, он вдруг спросил:       — Как дела на учебе?       С учебой у меня не ладилось. И во многом потому, что мне было не интересно учиться. В колледж я пошел только для того, чтобы занять себя и не сидеть на шее у Хобби. Да, я ощущал, что буквально сижу у него на шее. Мне казалось, что если получу образование и смогу работать — как-нибудь отдаем ему долг. В итоге, поступил я только благодаря своей истории, истории мальчика, встретившегося лицом к лицу со смертью, пережившего трагическую потерю матери.       Иначе быть не могло. За годы моих скитаний по пустыне, в моей голове не осталось знаний, которые там имелись. Сто лет назад я звался если не «преуспевающим», то «хорошистом», но благодаря нашему с Борисом нигилизму скоро скатился в ту самую яму, о которой меня еще в детстве предупреждали: если будешь вести себя так, свалишься на дно.       Я почти свалился, честное слово. Завис буквально над краем, и осознал это как нельзя лучше, когда готовился к вступительным экзаменам. Нагонял программу, на самом же деле — учил все заново.       Мозги мои, размягченные бездельем и веществами, стали совсем ватными. В какой-то момент я понял, что ненавижу себя. Ну как же я мог до такого докатиться? Нет. Путь в прошлую жизнь мне заказан. Боже правый, я едва ли не стал своим отцом! Еще немного, и мне и оставалось только, что пробоваться в актеры, подсесть на азартные игры и испортить жизнь какой-нибудь красавице, наградив ее, впрочем, утешительным призом: ребенком, которого бы ей пришлось воспитывать практически в одиночестве.       Все эти трагические сюжеты стояли у меня перед глазами так ярко, что я понял, единственный мой шанс не слиться с серым потоком унылых, ни на что не способных глупцов, это поступить в колледж и хоть кем-то, но стать.       О, наивная молодость.       Какое-то время я жил этой мечтой, но когда мечта, словно подстреленная птица, упала мне в руки, я разочаровался и в ней, и в себе самом.       Люди так устроены, что им нужно кого-то спасать. Видя перед собой замечательный объект, вроде одинокого и типа нуждающегося в опеке ребенка с тяжелой участью, люди бросаются на помощь. Нет, они не стараются понять, они стараются «вытащить из болта», из раза в раз пропуская разряд в окаменевшие мышцы дохлой лягушки. Но лягушка не поднимается, не квакает. Вот и я, как та лягушка, слишком долго бродил по серым полям царства смерти, чтобы так просто взять, и вернуться к жизни, заинтересоваться ей, как прежде интересовался. Я просто хотел учиться, хотел отплатить Хобби за доброту и обрести будущее, но я не хотел, чтобы меня спасали, хватая за шиворот и макая мордой в прошлое, дабы я рассмотрел получше в этом омуте проблему, что, якобы, способствовало ее решению.       Мне бросили место в колледже как подачку, и очень скоро я понял, что на этом подачки не заканчиваются. Взамен, я должен бесконечно стирать колени и биться челом о мраморные плиты храма знаний, взявшего такого как я — недоучку — под свое праведное покровительство. Разумеется, не без учета собственного интереса.       Это сильно пошатнуло мою веру в меня, в мое будущее, а, главное, изничтожило остатки светлых стремлений. Осознав, что на самом деле я, скорее всего, и есть мой отец, и стараться нечего это исправить, я затух. Потерял все, что ненадолго поселилось в моей душе, призывая ее к жизни из царства, где я находился большую часть времени: царства на границе сна и яви, жизни и смерти. Я стоял у каменной стены, за которой начиналось ничто, и в пыльной пустыне высматривал единственное лицо, единственное лицо…       Там, в подлунном мире, я искал маму на вересковых пустошах и в заброшенных городах. Бродить в возобновившихся кошмарах казалось правильным, а просыпаясь, я не знал, чем себя занять. Не знал, что могло быть важнее, чем смерть мамы, необходимость защищать картину и…       Да нет же, знал. Знал, просто мне приходилось постоянно напоминать себе об этом. Напоминать, что мне необходимо поддерживать собственное существование ради тех жертв, на которые шли ради меня все эти люди. Я имею в виду не психологи и профессора, зараженные честолюбием и желанием получить очередную галочку в бесконечном списке «спасенных благодаря их чуткости и бдительности», а семья Барбуров, мой отец — пусть для него я и был лотерейным билетом, все же он терпел меня так долго, и Хобби, из кожи вон лезший, лишь бы у меня жизнь более-менее сложилась.       Как я мог предать его старания?..       Однако Хобби — это Хобби, а перед профессорами колледжа я расшаркиваться не собирался. Они взяли меня в свою обитель, чтобы показать всем, какую они благотворительную акцию развернули. Позже, когда я уже посещал занятия, лекции несколько раз прерывались потому лишь, что за мной заходили люди из отдела по развитию, чтобы взять интервью: как мне учится, какие предметы мои любимые, есть ли профессора, с которыми у меня установилась особенная, родительско-сыновья связь…       Все это казалось мне омерзительным. Показываться в заведении, камни которого кроме цемента скрепляло еще и человеческое лицемерие, стало для меня впоследствии большим испытанием, и, как любой человек, сталкивающийся со стрессом, я выбирал одну из трех тактик (агрессия и нападение, побег, замирание): уходил от стресса, от проблемы, которую нужно решать.       Опытный борец с испытаниями, я делал все, чтобы не расходовать силы понапрасну и не бороться «со злом», а просто-напросто игнорировать его, не вовлекаться в его паучьи сети, что пророчили мне унылую роль борца и героя до конца моих тревожных дней.       Нет, все это меня не интересовало. Профессорские ужимки, коллежские газеты, психологические кружки. Я не собирался становиться полицейским и бороться с терроризмом, и политика меня тоже не увлекала. Общественные интересы завладевали моим вниманием только тогда, когда пересекались с моими собственными. В общем, все скоро поняли, что толку из меня не будет, да я и сам это понял, и оставили меня в покое.       Учеба не давалась мне тяжело, но я не хотел учиться. Как часто это случается с человеком, напридумывавшим себе всякого, оказавшись лицом к лицу с реальностью, связанной с фантазией, я в ней разочаровался. Разочаровался глубоко, бесконечно.       Никакой свет знаний не окутал меня, потому что знания, преподававшиеся в колледже, не имели ничего общего ни со светом, ни, прощу прощения за тавтологию, со знаниями. Нас учили, как быть покорными роботами, не иметь собственного мнения, и время от времени цитировать литературу. Те жалкие крупицы образования, разбросанные мелкими зернышками в бумажной трухе, приходилось собирать тщательно, выковыривая из дерьма субъективных взглядов, по-разному налаженных профессоров, общественного мнения и общественных движений, менявшихся, как ветер на море, постоянно дувших в разные стороны, и порождавших вслед за этим сумасшедшую нестабильность большей части того, что нам преподавалось.       Не сходили с ума те, кто твердо знали, чего хотели, и те, у кого не наблюдалось и зачатков критического мышления или способности мыслить самостоятельно, не прибегая к помощи толпы.       Последних — необразованных кретинов, готовых сегодня выступать за одних, завтра за других, послезавтра бороться за медуз, а в понедельник отрицать историю и требовать переписать ее, потому что пророк из дырявой секты сказал, что наткнулся на какие-то секретные документы в социальных сетях, подтверждающие, что мир обманут, было превалирующее большинство.       В итоге, не обладая достаточно устойчивой целью, но обладая все-таки зачатками критического мышления, я был вынужден абстрагироваться от этой суеты, пока окончательно не растворился в сером киселе и не сбрендил.        Всякий раз, когда на уроке истории профессор патриотично вскрикивала: «Вот поэтому-то мы великий народ!», — я думал, какая же она идиотка. В голову сами собой просились тухлые шуточки Бориса про патриотизм. Я часто прыскал, как идиот, сидя на задней парте, взывая к себе вопросительные и неодобрительные взгляды. На уроке литературы я получал некоторое удовольствие, но некоторые произведения вгоняли меня в тоску, а порой даже в состояние пассивной агрессии… Двадцать первый век на дворе, а мы разбираем либо архаичное прошлое, либо — еще лучше — какую-то макулатуру, сочиненную самовлюбленными павлинами, что под «борьбой за мир» понимают борьбу за величие собственного эго.       Естественные науки прельщали меня постольку-поскольку. Математику я выбрал как один из профильных курсов, но потому только, что в туалете подслушал сплетню, мол математик слишком стар, путается в лицах чаще, чем в цифрах, и плевать ему, кому какую оценку ставить, поэтому он рисует всем одинаковые.       В общем, гений мой, если во мне когда-либо пребывал его зародыш, благополучно скончался, погребенный моим тотальным безразличием ко всему, что взывало в душах человеческих трепет. Знания, амбиции, профессиональный рост, стипендии, и бла, бла, бла. Вляпываясь во все это утром, я мечтал только об одном — поскорее смыть с себя шумную суету заведенных волчков, распространяющих ее словно вирус, вечером.       Мастерская Хобби — вот единственное место, где мне было по-настоящему хорошо. В этом темном помещении, где пахло пылью, деревом, лаком и краской, время повисало в густом призрачном киселе, и купалось в нем, как агрессивный старик в маразме. Иногда оно проявлялось, вспыхивало, но лишь ненадолго, потом снова становилось тихим-мирным, замирало, задумывалось: существовало ли оно вообще когда-нибудь на самом деле по-настоящему.       — Все в порядке, — вот и все, что мог ответить я. Распыляться на эту тему мне не хотелось. Я знал, как Хобби желал, чтобы я образовывался, а он не знал, как глубоко мне в какой-то момент стало наплевать на мое будущее. На мое будущее среди людей.       Хобби никогда не старался стать мне отцом, но искренне беспокоился за мою судьбу. От этого мне становилось перед ним совестно. Этот человек взял меня под свою крышу, а еще взял на себя все расходы моего обеспечения, а я плачу ему этим — своей замкнутостью, своим безразличием к его доброте, к его труду.       «Ты просто мудак, Тео», — иногда говорил я себе, но ничего не мог с этим поделать. Ничего.       Одна старая (во всех смыслах) подруга Хоббарта считала, что для юноши своих лет я слишком уж флегматичен, и флегматизм мой граничит с помешательством. «У меня есть один отличный специалист…», — говорила она, а я мысленно посылал ее к черту. Откуда эта старая курица могла знать, что такое помешательство? Откуда она, всю свою жизнь высиживавшая мертвые золотые яйца, могла знать, каково это, когда у тебя нет ничего, даже этих золотых яиц! Ну просто смех…       Да и к чему безумие? Когда только умерла мама, я находился примерно в таком же приятном состоянии умеренного анабиоза, и чувствовал себя замечательно, но отец и Борис встряхнули меня, и к чему это привело? Долгие месяцы и годы по возвращению в Нью-Йорк я мучился кошмарами, паническими атаками, бог знает какой еще дрянью, и только относительно недавно круги наконец перестали ходить по поверхности воды. Моя душа нашла покой. Мой разум нашел спасение в отрешении, в отрицании, и я не собирался это вверять какому-то психологу.       Хватит. Достаточно я их повидал. «Вы должны понять, Тео, что ваша жизнь не заканчивается…».       Конечно она не заканчивается, кретины.       Меня мое существование вполне устраивает. Зачем же тогда помощь? Чтобы окружающие успокоили себя. Чтобы утешили себя: они приняли участие в судьбе мальчика, которого жизнь так побила головой о скалы…       К счастью, Хобби никогда не старался меня спасти, а если старался — делал это деликатно. Вот и теперь, он не читал мне лекции о необходимости образования и избрания жизненного пути. В ответ на мой скомканный и, ясное дело, брехливый ответ, он только похмурился, вздохнул и кивнул. Никаких: «Знаешь, Тео, когда я был в твоем возрасте, мне казалось, что образование не важно, но потом я понял» или «Может, ты бы хотел сменить учебное заведение, и тогда». И прочая ерунда. Он просто склонился над туалетным столиком, и мы оба с головой погрузились в работу.       В такие часы между нами царила особенная связь. Мир за пределами мастерской переставал существовать, а душа моя наполнялась покоем и счастьем, недоступными в другое время.       Время замедлялось. И я не заметил, как вошел в этот дом мальчишкой, и как вышел из его дверей девятнадцатилетним юношей, чтобы съездить за вишневым деревом к Джорджу, у которого Хобби всегда закупал древесину для своих «оборотней» или «Франкенштейнов».       Нью-Йорк погрузился в холодный вечерний туман, часто приходивший осенним вечером с воды. Влага покрывала улицы мягким мерзким одеялом, и мало кто решался выйти прогуляться в такую промозглую погоду. Мне это нравилось. Нравилась относительная тишина, мигание лампочек во мгле, редкие гудки машин. Даже отдаваемые автомобилями паровые испарения, смердя, раздражали не так, как в жаркий летний зной или ясный весенний вечер.       Все сделалось холодным, но уютным.       Строительный магазин Джорджа находился неподалеку от нас, близ небольшой и тесной улочки с цветочным названием, где одно на другом громоздились помещения мини-баров в стиле лофт, и кофейни. «Хипстерский райончик», — сказал бы Борис. Прошло много лет с тех пор, как мы виделись в последний раз, а я все еще отвешивал время от времени комментарии его голосом у себя в голове.       Скучал ли я по нему? Не знаю. Когда-то да, и злился даже, что он так подло обманул меня. Ну или искал ему оправдания: куда бы он приехал? У него ведь отец, и все такое… И все же, несколько лет назад я считал его братом своим, единственной своей опорой на этой зыбкой почве, в которую меня постоянно затягивало, а он оставил меня. Забыл имя мое, тусил со своей драгоценной Котку, накуриваясь травкой и стараясь залезть к ней под юбку.       Я боялся таить на него обиду, ведь боялся, что не выживу без него, но вот же чудо — выжил. Более того, качественно моя жизнь улучшилась, хоть на душе и скреблись кошки.       Мне понадобилось примерно года два, чтобы осознать две вещи: Борис точно не приедет, мне не стоит его ждать; он не нужен мне для того, чтобы жить.       Еще примерно с год я злился на него, считая последним мерзавцем и подонком. К злобе частенько примешивалось болезненное томление в груди.       — Я люблю тебя, Поттер. Пожалуйста, не уезжай.       Воспоминание о том утре выхватывало у меня воздух из легких. Бесконечно прокручивая его в голове, я тупо смотрел в потолок, боясь пошевелиться. В груди что-то ныло, гудело.       В конце концов, мне опостылело чувствовать себя брошенной девчонкой. Еще пара месяцев ушла у меня на то чтобы окончательно простить Бориса и… отпустить его.       Больше я не таил на него зла, наоборот, вспоминал его только с улыбкой. Про себя я считал, что любовь к Борису, не дружеская, а другая, которую я так и не смог найти в себе и разложить на составляющие до конца, не смог понять, что в конце концов я к нему на самом деле чувствовал, что эта любовь — самообман, навеянный гормонами и одиночеством. Мне было четырнадцать, у меня не было никого, кроме него. Мы проводили вместе так много времени, что между нами стерлись границы.       Как верно отмечал один французский философ, всему есть место и время, зови это «судьба», если хочешь, но правда заключается в том, что только при определенных обстоятельствах порой мы можем совершить тот или иной поступок, или связаться с тем или иным человеком. Если бы я встретил Бориса теперь, когда я уже не мальчик, и когда у меня есть дом и любящая почти-семья, стали бы мы друзьями? Стал бы я интересоваться пивом, сигаретами, травкой? Захотел бы вести себя как бродяга, веди полу-бродяжью жизнь, спускать все свое время на воровство, катание на старых качелях и обсуждение девушек? Вряд ли.       С годами я приобрел даже некоторое высокомерие. Мне казалось, я перерос Бориса духовно. Если бы мы встретились теперь, я бы стал его духовным наставником, а не он моим. Или, я бы смотрел на него с жалостью, как на несчастного бродяжку с поломанной судьбой, но уж точно не так, как я смотрел на него тогда: словно на Бога. Бога свободы. Бога жизни. Бога ветра и огня.       Порой вот это вот мое надуманное превосходство выглядело мне не менее детской приблудой, чем былая моя озабоченность. С ужасом из раза в раз я приходил к выводу, что хоть простил Бориса и уже не нуждался в нем, все же его не забыл. Не забывал никогда, и вряд ли смогу когда-нибудь забыть.       Чтобы как-то спасти себя от него, от его навязчивого образа, я выкорчевывал его из себя. Например, вытягивая разные истории о наших похождениях и делясь ими с Пиппой. Мне казалось, когда образ Бориса, складываемый мной для другого человека, выйдет из меня вместе со словами наружу, я смогу отпустить этот фантом, а остатки человека затереть в памяти, размыть или замылить, как бросающийся в глаза посторонний объект на фотографии, но и это нихрена не сработало.       Я уже не мог сказать, что я озабочен им. Я не скучал по нему, и не ждал его. Я не обижался на него и не злился. Но мыслями я все равно возвращался к нему чаще, чем к Тому Кейблу, чем к Энди, или даже чаще, чем к отцу.       Я собирал его образ для Пиппы, стараясь вырвать с корнем эту любовь из своей груди, но только делал себе медвежью услугу. Влюбляя в Бориса Пиппу, я начинал беситься уже от ревности, путаясь в том, кого сильнее ревновал. Бунтовал против себя самого. Злился и смеялся. Прощал себя за слабость, и снова обвинял в ней же. Бесконечный, замкнутый круг.       Пиппу. Конечно, сильнее я ревновал ее. Я почти всегда приходил к этому выводу.       Слишком уж ей нравилось слушать мои сказки о дерзком русском парне, который завтракал пивом, ужинал хлебом с сахаром и водкой, и совсем не боялся жить. Не то, что мы с ней.       Пиппа… Луч света в моем бесконечном царстве тьмы. На ее светлом образе я бы хотел сосредоточиться, но его мрачная тень всегда маячила где-то поблизости. Борис, все равно что пятно нефти на воде, отравлял мой разум, не желая вымываться из него.        И все же, как бы запутано все это не выглядело, факт оставался фактом: страсти, творившиеся в моей душе во время, когда я жил в Лас Вегасе, и некоторое время после, улеглись.       Душа моя наконец обрела покой. Я постоянно это себе повторял. Чаще, когда мне вдруг становилось тошно от себя, или когда сон не шел. Или когда еда на вкус становилась пресной и рыхлой, и пережевывая ее, я представлял, что жую губку. С таким же трудом «губка» проваливалась в желудок и все время, пока она переваривалась, я ощущал ее.       Я говорил это себе, когда рассматривал номер дилера в списке Контактов. Номером этим я разжился случайно, сорвавшись раз, два, а может и десять, все это происходило как всегда, как в тумане, но всякий раз искренне пытался завязать, бросить, оставить это дерьмо, встать на путь истинный.       Кто знает, может быть именно таблетки высосали из моей жизни краски? В любом случае, взамен они подарили мне звуки. Звуки глубокие, уходящие корнями куда-то в землю, в пыльные глубины времен, и я, обдолбанный кретин, пьяно улыбался, ощущая свою связь с предками, с силами земли, с космосом, но так и не нашел ниточки, связывавшей меня с реальностью, с этой сирой и грузной картиной, всегда как бы находившейся в поле моего зрения, но при этом старательно мной игнорируемой.       С миром я соприкасался по касательной. Мастерская, Хобби, его поручения, Пиппа, вот и весь мой мир, не считая «витаминок» и воспоминаний. Воспоминаний, то погружавшихся в молочный туман, подобный тому, что теперь меня окружал, то выныривавших из него. Неясных, темных, меняющих очертаний.       Если человек и должен в чем-то сомневаться, то в своей памяти.       Чтобы не раствориться, я был вынужден надеть на себя панцирь, и я сделал это, представив миру обновленного Теодора Декера, который пока что всем приходился по вкусу. И вот, этот Теодор Декер направлялся прямиком в разбойничье логово, чтобы разжиться для своего дорогого друга хорошей вишневой древесиной.       Джордж встретил меня обыкновенным своим ворчанием. Как всегда: осина слишком молода, за красное дерево заломили чуть ли не двойную цену, проклятые китайцы и их лес, а еще проблемы с порядочностью работавших на него эмигрантов…       — Но ведь справедливости ради стоит отметить, что ты обходишься с ними дурно, — заметил я, занимая место у прилавка. За спиной Джорджа висели древние часы, подаренные ему Хобби на какой-то католический праздник. Джордж воображал себя настоящим католиком, хотя вел себя по отношению к большинству людей как настоящая скотина. Вряд ли Иисус Христос об этом просил свою паству.       На болтовню Джорджа я не обращал много внимания. Он находился в таком возрасте, когда ворчат много и густо, по любому поводу. Ворчат на государство, на семью, на внуков, а если нет семьи — на работу, а если нет ни семьи, ни работы — на молочника, криво выставляющего стекляшки на порог, или на кошек, которые их разбивают.       Джордж знал еще и Велти, так что часто говорил мне, как я на него похож. Между Хобби и его гостями на званных обедах ходило такое поверье, что часть души Велти каким-то образом вселилась в меня, так замечательно я походил на него в юности, разве что не имел горба и был не так общителен.       «Но в глазах твоих пляшет тот же огонь, парень!».       Призрак Велти и правда с недавних пор стал преследовать меня. Поддаваясь чужому суеверию, я словно впускал его в себя, позволял ему стать частью моей личности, таким образом защищая от внешнего мира ту мою часть, которая нуждалась в защите: неуклюжего, угрюмого, чумазого Теодора, не умевшего распоряжаться как следует ничем, что оказывалось у него в руках.       Этот человек, потрепанный и больной, отодвигался в глубокую тень, а на смену ему поспевал другой. Щегол. Молодой, уверенный в себе, отлично находивший язык с людьми, человек с безупречным вкусом и… как бы это смешно ни звучало после недавних моих трелей об отрешенности: большими амбициями.       Миру этот Теодор Декер приходился по вкусу, а мне приходилось по вкусу, что меня к девятнадцатому году жизни оставили в покое люди, страстно желавшие меня «спасти».       Не знаю, раздвоение это личности, или нет, но в итоге мы с Щеглом так уж поладили, что если я его и придумал, то спелись мы замечательно.       В конце концов даже Хобби начинал верить в то, что я поправляюсь, а мне большей награды за маскарад не нужно: лишь бы он был спокоен.       — Дурно? Ну и пусть проваливают тогда к себе на родину. Поработают чутка за копейки, глотая ядовитую пыль подвалов с контрафактом, тогда и посмотрим, дурно или нет!..       Взгляды Джорджа могли считаться устаревшими, и даже преступными, но Хобби работал с ним не ради его языка, так что я предпочитал не вступать с ригидным стариком в политические и другие диспуты. Вместо этого вежливо напомнил, что тот обещал им патагонскую вишню.       — Да, да. Минуточку, — не переставая ворчать, Джордж убрался в кладовую.       Много раз я бывал в его обители, и всякий раз вид мертвого, бездушного дерева вынуждал меня содрогнуться. Все-таки, вещи наделял душой человек. Или призывал вещь из царства мертвых, прежде ее же и умертвив, как это будет угодно. Теперь же меня окружали одни сплошные покойники. Даже узор березы — редчайшего и запрещенного в использовании древа, коим Джордж торговал совершенно нелегально, напоминал мне глаза, жестоко и холодно смотревшие мне прямо в душу с немой укоризной.       Старик возился слишком долго, а я еще намеревался успеть в спортивный зал после того, как доставлю Хобби его древесину, так что я нервно застучал ногтями по столешнице.       Сквозь туман прорывались узкие и тонкие струи дождя. Как бы не сорвался ливень! Это стало бы совсем некстати, ведь нет лучшего времени прогуляться, чем вечер.       «Идиот, что не прихватил с собой зонт», — успел подумать я, когда Джордж вышел из кладовой и установил на прилавок небольшой деревянный ящик.       — Такими мелкими партиями вы у меня заказываете, я с вами разорюсь! Знаешь, в этот ведь раз отличное дерево, право слово. Плотность примерно семьсот килограмм на квадратный метр! На сгибе 96 Н! Только вот, сезон был не очень удачный, так что деревце-то от гнили обработать нужно получше.       Я откинул крышку ящичка и коснулся уложенных в него миниатюрных досок для мелких работ. Дерево было свежим — еще отдавало тот особенный запах, свойственный только свежеспиленному лесу, практически не видавшему складов и грузовых вагонов. Пальцы бегло пробежались по доске, не задерживаясь на засечках, и я приподнял дощечку, чтобы попробовать ее на вес. Удовлетворенно кивнув, расплатился со стариком и покинул магазин, пообещав заскочить как-нибудь посмотреть бразильский каштан (Бог знает, что это вообще такое) и красное дерево для более серьезных работ, а не «Игрушек, в которые играет этот неугомонный старик. Пора бы ему всерьез подумать над тем, чем он будет кормиться, когда у него руки отсохнут. С таким подходом вряд ли он накопил себе на достойное существование!».       Ливень так и не начался, но морось знатно портила настроение. Я не успел пройти и половину пути, как ощутил, что плечи мои вымокли, а сам я клацаю зубами от холода.       Решив, что ситуацию вполне можно будет поправить чашкой горячего кофе, я ускорил шаг. Такси все же вызывать не хотелось. В последнее время я слишком много времени проводил внутри магазина, избегая городского шума, так что теперь, когда выдавался такой тихий (пусть и сырой) вечер, я просто не мог позволить себе упустить возможность прогуляться.       Остатки гуляк и романтиков разбрелись по барам и кофейням, откуда теперь лился нестройный шум. Приятный желтый свет пробивался сквозь витражные окна заведений, и проходя мимо каждого я заглядывал внутрь, с завистью поглядывая на мокрых, дрожавших, но счастливых людей. Особенную зависть у меня вызывали парочки и шумные компании друзей. Порой мне этого не хватало: просто тупо пошутить, пихнуть кого-нибудь в плечо, броситься колкостью. В колледже я друзьями так и не обзавелся, а Пиппа появлялась в Яблоке слишком редко для того, чтобы я мог себе позволить подобные фривольности. К тому же, она была девушкой. К тому же, я испытывал к ней определенное… чувство.       

☠

      Когда я вернулся, Хобби восседал на кухне с видом аристократа, озабоченного последними газетными новостями. Очки-пенсне, немыслимый халат, домашний костюм, чем-то напоминавший пижаму, и мягкие домашние туфли. Он читал, но не газету, а старую книгу, за которой я в последнее время все чаще его заставал, но спрашивать о которой не решался.       Скорее всего потому, что стоило Хобби увидеть меня, он тут же откладывал книгу в сторону, а если удавалось — накрывал или прикрывал ее чем-нибудь. Нужно совсем не понимать намеков, чтобы после такого лезть к человеку с расспросами.       — Да ты весь промок! — воскликнул он, снимая очки и тут же поднимаясь, чтобы поставить чайник. Древний, как мир. Ржавый и свистящий.       Нужно сказать, за эти годы я покупал не один чайник, а целых два, и оба отличные, электрические, и даже не уродливые серые колбы с черными днищами, а дизайнерские, вроде как стильные, но первый Хобби благополучно сломал (или соврал, что сломал, так быстро и внезапно тот канул в небытие, обкладываемый всевозможными легендами, лишь бы я не проверял, что с ним), а второй постигла менее суровая участь: он просто пылился в стороне.       Хобби и электроника в товариществе — просто современная греческая трагедия. Об этом можно было бы написать целую книгу, но мне совсем не хотелось умолять старика, который старался идти в ногу со временем с учетом того, что рожден был в прошлом веке, а душа его и вовсе блуждала среди призраков минувших эпох.       — Пойду пока переоденусь, — сказал я, стуча зубами. — Заскочил сказать, что дерево я отнес в мастерскую.       Хобби кивнул.       Приняв душ теплый душ, я поужинал, поделившись с Хобби шуточками Джорджа, и мы немного поругали его за расизм и нежелание переставать быть мудаком. Потом Хобби, как обычно, тяжело вздохнул и заметил, что лучшего поставщика дерева нам все равно не найти, мы еще недолго говорили о реставрации туалетного столика и книги миссис Миртл, и разошлись по комнатам.              

☠

      По ночам мной овладевало одиночество. Иногда из-за этого я не мог заснуть, и тогда отправлялся на недолгую прогулку. Ну, или принимался за работу.       Поппчик беспокойно поднял голову, взглянув на меня со сна растерянно, а потом зевнул и снова завалился на боковую. Потрепав его за ухом, я пожелал ему полных сахарных костей снов, и вынырнул из комнаты.       До самого утра я колдовал над обложкой Гюго, совершенно не понимая, что должен делать. Книги мы реставрировали редко, а эта находилась в таком состоянии, что даже Хобби махнул рукой. И все же, старушке ее подарил ее покойный муж, которого она иначе как «прохиндеем», «змеем» и «гадиной» не называла. В ее оскорблениях теплоты слышалось едва ли не больше, чем в некоторых любовных одах.       Ближе к рассвету я обессилел и ощущал себя бесконечно уставшим, но сон все еще не шел. Руки стали холодными, плечи мелко подрагивали. В желудке поселилось мерзкое ощущение, будто там обитал скользкий спрут. Мне прекрасно были знакомы эти симптомы: у меня начиналась ломка.       Оставив книгу в покое на какое-то время, я принял душ и вышел якобы за завтраком, хотя никакой необходимости покупать завтрак в кафе или закусочной не имелось.       Утром все выглядело гораздо более удручающе, чем вечером. Мертвые улицы заполнились людьми, и шумели, как пущенное по пустой трубе эхо. Все куда-то торопились, торопились, толкались плечами и локтями.       Почему-то теплое в такое время года, и яркое солнце светило в глаза, вызывая приступы мигрени.       Не выдержав той ужасающей паники, что взорвалась у меня внутри и растеклась по стенкам, опутав меня всего ледяным липким кошмаром, я поспешно вернулся домой и взбежал по лестнице на второй этаж, а оттуда в свою комнату.       — Тео, все в порядке? — Хобби уже проснулся, и теперь кричал из ванной, мимо которой я пронесся как Катрина.       — Да, — сипло отозвался я, а потом прокашлялся и добавил громче: — Да. Я хочу сходить за завтраком. Просто кое-что забыл…       Хобби, слава Богу, ничего не ответил. Тогда я стал едва ли не вырывать полочки из тумбочек с мясом, роясь внутри и разыскивая то, что мне было необходимо для успокоения. Как на зло, под руку попадалась всякая херня, вроде ручек, плеера, мелких блокнотов, жидкости для протирания очков…       Наконец, пальцы нащупали скользкий целлофан. Достав его, я с ужасом обнаружил, что заначка «на черный день» содержала в себе одну только маленькую таблетку. «Ладно, ладно, ничего. Это только успокоиться. Только успокоиться, и все, а остальное можно и потом».       Закинув таблетку под язык, не разминая даже, я тяжело выдохнул и упал на кровать, распластавшись на ней морской звездой. Еще какое-то время сердце громко и быстро стучало в груди, буквально ухая, а потом стало затихать. Паническая атака кончилась. Сознание подернулось темной дымкой, налилось приятной вязкой тяжестью. Теплые ласковые волны подкатывали меня, накрывая с головой, и преимущественно согревая грудь, ладони и мозги.       Как хорошо! Хорошо, но не очень. Меня не убило, а именно расслабило. То, что нужно, чтобы начать день.       Приободренный и совершенно готовый к новой встрече с агрессивным шумным миром, я спустился по лестнице, тут же трелью выдав Хобби вранье про надоевшую яичницу и просто необходимые нам в это чудеснейшее утро венские вафли, и, едва тот успел дать свое согласие, быстро собрал с пола шарф и перчатки, и дернул ручку двери на себя.       Сердце сделало быстрый и сильный скачок. На пороге, занеся руку над звонком, как в самом замыленном и дешевом сюжете второсортного кино, стоял…       Да не может этого быть!..