Бомбический Хэллоуин

      

☠

      После разговора с Борисом я словно ушел под воду.       Когда он только убежал после своего внезапного объявления, выпалив мне в лицо какую-то чушь и швырнув на стол скомканную бумажку, хлопнув за собой дверью, я ненавидел его и обвинял во всех смертных грехах. На душе сделалось так паршиво, что впервые за время пребывания у Хобби, я ушел из дома для того, чтобы напиться в баре.       Пил, ясное дело, водку. Накидавшись парой-тройкой рюмок, я и закусывать собирался, как полагается, но, когда попросил нарезать соленых огурцов, бармен так зыркнул, что передумал.       Не прошло и двух часов, я убрался в хлам. Такое со мной не происходило очень давно. Большее, что я позволял себе — это колеса, ведь пить мне было категорически не с кем, да и незачем. Забыв, как это бывает, я хлестал сорокоградусную как воду, так что в итоге из бара меня вывели pod belie ruchen’ki, как когда-то выражался Борис.        Вроде, Борис предупреждал меня когда-то и о том, что наркоманы напиваются гораздо быстрее, чем трезвенники, но об этом я вспомнил слишком поздно.       Честное слово, если бы у меня был его номер, я бы ему позвонил. Тогда все закончилось бы дракой. К счастью, его номера у меня не оказалось. Мне пришлось вернуться домой в позорном, ничтожном состоянии.       Еле-еле добравшись до постели, я завалился в кровать не раздеваясь, а потом провел в ней больше недели. Первые сутки меня мучило страшное похмелье, мне так казалось, а позже стало ясно: я заболел. Тяжело заболел.       Тело колотило в ознобе, весь я ворочался в холодном поту и полубеспамятстве. Мне синились кошмары, продолжавшиеся наяву. Только, в бреду удавалось принимать их как должное, а проснувшись приходилось анализировать, отчего в горле становился тошнотный горький ком с привкусом металла.       Проблему усугубляло также и то, что я не мог принять наркотики, потому что все, что я съедал — выходило наружу. Принятие же таблеток на пустой желудок — риск невероятный. Боль проходила, я засыпал, но спал плохо и урывками, а просыпаясь чувствовал себя еще хуже, хотя мне казалось накануне, что хуже некуда. Сердце билось о глотку, воздуха не хватало, перед глазами расстилались черные пятна. Я рвал желчью, и испражнялся ею же.       Хобби переживал обо мне и порывался вызвать врача, но я решительно отказывался. В крови у меня найдут столько всего, что я от этого в жизни не отбрехаюсь, и что тогда? «Все в порядке, — только и мог повторять я, хватая его за руку и умоляя положить телефон обратно, в карман безразмерного турецкого халата. — Просто простуда. Прошу, Хобби, убери телефон. Я хочу остаться дома».       Оказавшись в таком положении, я не мог думать о Борисе и его выходке, потому что передо мной предстала забота поважнее: выжить. Вся моя интеллектуальная, волевая и чувственная деятельность притупились, обратив меня в собственную тень, озабоченную тем, чтобы выспаться, затолкать в себя бульон, не вывалив его в постель, и как можно скорее избавиться от хвори.        Только во снах, липких и жутких кошмарах, полных тревог и переживаний, я видел Бориса и шел за ним, спотыкаясь на каждом шагу, пока не обнаруживал, что давно отстал, а друга и след простыл. В уме я связывал это с его отъездом в Швейцарию, хотя глубоко в душе знал, что пути наши разошлись гораздо раньше, чем неделю назад. Это случилось тогда, в тот день… «Не уезжай Поттер. Не уезжай!». Часто мои сны заканчивались этим моментом. Я смотрел в его лицо: бледное, болезненное, иссушенное недоеданием, серое от курения, печальное благодаря большим черным, вечно влажным глазам, и понимал, что я сделал свой выбор. И сделаю его снова. Я садился в такси, бросая его в пустыне, стоящего у дороги, спрятавшего руки в карманы, мрачного смотрящего мне вслед.       Оклемался я только через две недели. Не знаю, чем кормил и выпаивал меня Хоббарт, но это помогло. Жар оставил меня уже через семь дней, а легкие, трахея и глотка в которых до того времени кто-то словно разводил костер, стали успокаиваться.       На десятый день я попросил что-то, кроме куриного супа и хлеба, а еще тушеных овощей, а на двенадцатый заявил, что мне опостылело лежать в постели.       Так окончилась осень, полная досад и разочарований, и началась на редкость удачная для нас зима.       В декабрь мне удалось заключить шесть крупных сделок, а мелким продажам я и счет потерял. Освоившись в хранилище перевертышей, я откопал замечательные экземпляры, большую часть из которых сбыл за нал, на руки, в частные коллекции ничего не смыслящих в антикваре бездарей. Мы выплатили большую часть долгов за аренду и за материалы.       Также мне удалось поставить друзей Хобби, обращавшихся за его помощью в надежде на бескорыстность старика и его любовь к работе, а не к деньгам, в некоторые рамки. Прозрачно намекнув во время званных обедов, что мастерская и магазин не располагают такими финансовыми возможностями, чтобы заниматься реставрацией и, тем более, дарением, я нажил себе врагов в лице сразу двух коллекционеров и одной старухи, таскавшей к Хоббарту рамы, канделябры, софы и прочее, пользуясь его умениями и продавая починенные вещи третьим лицам втридорога.       Из-за плотного графика о Борисе я почти не вспоминал, но вот, суета стала переплывать в другое русло, русло, ведшее к приближавшемуся Рождеству, и у меня освободилось время. Тогда, хотел я этого или нет, мыслями я часто возвращался к нашему разговору и его предложению.       Не скрою: тот факт, что Борис вернулся за мной, мне льстил. Только вот… он сам сказал, что сделал это из чувства вины, а это не то же самое, что по-настоящему желать чего-то. Я-то знал. Еще совсем недавно я сам ощущал давление этого груза, от которого трещали позвонки. Вина — страшный спутник человека, толкающий его на ужасающие поступки. Я, например, из вины перед мамой, а еще перед Хобби и перед адвокатом, которому пришлось из-за меня и за меня натерпеться, пошел в колледж и поддерживал несколько лет хорошие оценки, хотя учиться мне было катастрофически не интересно. Из вины перед Пиппой за свои чувства я притворялся ей другом, что сильно меня тяготило. А уж про картину и говорить нечего. Вина за то, что я украл ее, лишив культурного наследия человечество… стоило только подумать, кожа покрывалась мурашками.       Да и надолго бы хватило Борисовского воображаемого долга передо мной? В отличии от меня, он импульсивный. Он veter v pole. Он обязательно разобьет мое сердце. Снова.       Люди часто бросали меня. И каждый раз это выбивало землю из-под моих ног.       В последнее время все налаживалось, и мне не хотелось бы это упускать. Не из-за Бориса, не из-за кого-либо еще.       Борис Павликовский — смутьян и кретин придурошный, решил, что может так просто появляться и все переворачивать и ломать, как ворвавшийся в дом ураган? Возможно, я бы простил его, и даже обрадовался бы ему, если бы он и правда не имел возможности связаться со мной. Однако, все эти годы у него имелся и номер моего телефона, и мой адрес! Так почему он пришел теперь? Потому, что соскучился? Потому, что любил меня? Нет. Так мог бы подумать только тот, кто не знал Бориса, а я очень хорошо его знал. Более того, с глаз моих спала пелена юношеских максимализма и наивности, и я перестал искать оправдания поступкам людей и их поведению. Таким образом, мне приходилось оказаться перед непривлекательной голой правдой: мой лучший друг — хитрец и приспособленец, никогда никакой поступок не совершал просто так. На все у него имелись свои причины, мотивы, цели. Если он появился именно сейчас, значит, ему что-то от меня понадобилось. Сомневаться в этом, значило строить очередной песочный замок, которых я в детстве налепил и раздавил предостаточно, чтобы желать заниматься самообманом в отношении моего друга.        Наши пути разошлись, говорил я себе, и на этот раз, похоже, навсегда. На этот раз я оказался не так глуп, чтобы слепо следовать за тобой.       — Куда ты собираешься?       — Пойду прогуляюсь.       Надев пальто, я покинул дом. На улице стоял поздний вечер, но ни единую звезду нельзя было усмотреть на небе из-за городского света.       Нью-Йорк погрузился в белый, скрипучий сумрак, искрящийся на свету. Снежинки, купающиеся в фонарном свете — это ли не самое прекрасное и тривиальное чудо, о котором в скором времени в своих мемуарах станут писать даже дрессированные собаки, так это избито.       Незаметно для себя я оказался неподалеку от дома, где жил в детстве. Ошеломленно остановившись на перекрестке, я замигал, а потом рассмеялся. Я не бывал здесь уже очень долго, но стоило Борису сказать, что поселился в отеле поблизости, и вот, во мне вдруг взыграло желание поностальгировать.       «Как же ты жалок, Декер. Он ведь уехал, давным-давно покинул Нью-Йорк, Америку».       Мне стоило развернуться и уйти, но вместо этого я задержался ненадолго, а потом и вовсе прошел мимо парочки отелей, заглядывая внутрь. Швейцары бросали на меня косые взгляды, но спрашивать ни о чем не решались. По долгу службы они привыкли иметь дело с чудаками, мудаками, пьяницами и всяким сбродом, носящим дорогие костюмчики в качестве прикрытия своей натуры.       Разумеется, чуда не случилось. Борис не появился.       Мне захотелось зайти в первый попавшийся отель, спросить Павликовского, представившись его другом, и дождаться его в холле. Он обязательно спустится. Подумает, что я передумал. А я просто возьму, и тресну его по роже!        В ту ночь я вернулся домой разбитым, разочарованным в себе в который раз, и еще долго после той прогулки не мог отделаться от тени Павликовского, следовавшей за мной попятам. Я постоянно ждал звонка, сообщения, чего угодно… Думаю, нетрудно догадаться, что очередной песочный замок, пусть и не такой великолепный и масштабный как прежде, да и обладающий целой кучей изъянов, пришлось раздавить ногой и отдать приливу.       Я ненавидел Бориса, ненавидел его всем сердцем, потому что всегда слишком сильно его любил.              

☠

      Отвлечься с наступлением праздничных и праздных дней мне помогала работа в мастерской. За две недели до Рождества я и вовсе поселился там, загруженный по уши. Хобби, наблюдая за внезапно открывшимся рвением именно к ручному труду, поначалу посматривал на меня обеспокоенно, а потом, поняв, что мое настроение в порядке, что я сплю и ем, как следует, и все такое, успокоился и принялся в прошлом режиме посвящать меня в тонкости нашего ремесла.       И все же, порой и мне приходилось выбираться на свет Божий. Хоббарт извлекал меня из мастерской всяческими уловками, чтобы я совсем не запылился, а я не мог ему отказать, потому что просьбы он выбирал такие, которые смогли бы воздействовать на мою совесть. Например, сходить за продуктами или за мелкими материалами, или привезти работу заказчику, или…       В общем, порой мне приходилось выбираться.       Воздух звенел от ожидания праздника, и я невольно заражался ожиданием, глядя на рекламные щитки, уличных аниматоров, украшенные витрины магазинов, и даже на нашу гостиную. Только вот, если другим ожидание приносило радость, то мне оно сулило одну только муку. Всегда, когда я находился в этом состоянии, во мне открывалась сосущая воронка, затягивавшая в себя всю мою жизнь.       Для меня ожидание не заканчивалось ничем хорошим. Вспоминая, как я ждал маму после взрыва в нашей с ней квартире; как я ждал решения миссис Барбур, надеясь, что она захочет забрать меня к ним в семью; как я ждал, что отец возьмет что ему нужно и свалит в свой ЛВ; как я ждал Бориса первые годы после возвращения в Ньй-Йорк; как я продолжал ждать, что однажды вскроется тот факт, что исключительный шедевр живописи, памятник культуры и истории, переживший не одну катастрофу, у меня… Что тогда станет с моей жизнью?.. Я старался избегать малейших раздумий об этом.       У меня случилось негативное закрепление, связанное с ожиданием. Я ненавидел ждать, само это чувство порождало во мне тупое бессилие, подавленную ярость, страх. Мне хотелось закрыться и уйти в себя, но я больше не был мальчиком. Больше не мог себе этого позволить       Перед тем, как отправиться в очередной «поход» по просьбе Хобби, я навел лоск тщательнее, чем обычно. Признаться, впервые за первое время я с искренним желанием покидал дом, да еще впервые за последние полторы недели побрился как следует, убрал волосы и оделся, как подобает джентльмену, а не парню Тео из соседнего дома.       Причиной этому являлось вовсе не поручение, вернее, не само оно по себе. Просто Хоббарт попросил меня встретить в аэропорту Пиппу, прилетавшую к нам на время Рождественских каникул.       — Как я выгляжу? — спросил я, спустившись вниз, в теплый сумрак уютной мастерской.       Оторвавшись от своих дел, Хобби снял очки с увеличительным стеклом, и окинул меня взглядом, а потом мягко улыбнулся краешком губ.       — Неплохо, очень неплохо, только вот… Тебе не кажется, что галстук немного лишний? — его голос звучал так, будто он не хотел меня обидеть.       Его замечание меня немного сконфузило.       — Пожалуй, я правда перестарался.       Сняв галстук, а заодно и дорогие запонки, и вынув платок в тон галстуку из кармана, я неловко откашлялся, убирая аксессуары на туалетный столик, стоявший прямо у лестничного марша. Он стоял там с незапамятных времен. Кажется, туалет какой-то известной светской львицы двадцатых годов прошлого века, к которому Хобби так и не притронулся, потому что никак не мог придумать, как с ним разобраться.       Никак больше не комментируя мой чересчур представительный для поездки в аэропорт костюм, он снял очки и поманил меня рукой:       — Поди-ка сюда. Посмотри.       Когда я подошел, передо мной оказались представлены два совершенно одинаковых пуфа. На первый взгляд. При ближайшем рассмотрении становилось ясно: один из них перевертыш.       За годы работы с Хобби мне стало требоваться буквально несколько минут, чтобы распознать его франкенштейнов. Возможно потому, что я наконец научился разбираться в антиквариате, как подобает человеку моей профессии, а возможно потому, что я слишком хорошо знал своего друга, и на что он был способен.        Кроме того, от правого пахло деревом и лаком, а от левого пылью и трухой. Как старину не вычищай, она всегда будет хранить специфический запах.       — Скажи, какой из них настоящий?       — Правый, но это только если вникать в тонкости производства. Твои творения скоро станут лучше оригиналов.       Ирландец издал звук, похожий на хриплое кряканье. Никогда оставалось неясно, что на самом деле он думал о своих произведениях. Вроде, он мастерил их со всей любовью и отдачей, полностью погружаясь в процесс, но похвалу принимал нехотя, а иногда даже раздраженно.       Не знаю, хотел Хобби поговорить со мной о чем-то или… в любом случае, кинув короткий взгляд на настенные часы, я неловко переступил с ноги на ногу, сделал озадаченное лицо, и собирался сказать Хоббарту, что опаздываю, но он уже догадался обо всем сам.       — Ладно, ни к чему более тратить время. Это подождет. По дороге обратно заберете индейку у Сивиллы? Она говорит, отложила нам. Честное слово, слишком много хлопот она на себя берет по нашему поводу…       Я только усмехнулся в ответ, но тактично промолчал. Знакомые женщины Хоббарта за ним не ухаживали, раскусив, каков он на самом деле. Так, например, случилось с миссис Миргл, обращавшейся за починкой книги, подаренной мужем. Сначала мне показалось, что она искренне переживает за судьбу томика, поэтому является к нам по два раза в неделю, проверить, как идет работа, а потом я понял, что визиты ее обыкновенно сопровождаются жалобами на одинокую жизнь и похвальными одами, направленными ее «неповторимую Шарлотку».       Она являлась к нам и после того, как я разобрался с ее книгой, такой драгоценной крупицей памяти о почившем муже. Тащила на ремонт всякую рухлядь, вроде чемоданов, древних шляп, деревянных шкатулок… Однако в какой-то момент видимо поняла, что визиты ее не вынуждают сердце Хоббарта трепетать, и поэтому в последний свой визит высказала все накопившееся к качеству моей работы претензии, а потом гордо ушла из нашей жизни, хлопнув за собой дверью.       Не успел Хобби облегченно вдохнуть, на пороге появилась Сивилла.       Единственной страстью старика всегда было дерево, как он сам мне говорил, но в этой фразе таилось что-то еще, нечто настолько личное, что я не рисковал докапываться до сути, но другие решались. Решались, в надежде переубедить Хобби и принудить его к совместному проживанию.       Стоило ему догадаться, что очередная охотница разложила вокруг него свои сети, он выходил из примитивных ловушек с тонкой деликатностью, не задев и носком ботинка ни один спусковой механизм. Уважаемые дамы от этого прямо-таки сатанели, а я веселился от души.       На этот раз, впрочем, деликатности моего друга могло и не хватить. За Хобби приударила хозяйка симпатичной лавочки. Себя Сивилла она посвятила торговле, причем отвоевывала свое место под солнцем наравне с мужчинами, нередко оказывавшимися грубыми и мало примиряемыми с тем, что женщины обладают не меньшими способностями к успеху. Это закалило ее характер, приучило ее добиваться желаемого. И вот, теперь она желала переквалифицироваться из мисс в миссис.       — Почему сам к ней не зайдешь? — мне не стоило так поступать, но я не удержался от злой шутки.       Хобби коротко глянул на меня, даже с некоторой укоризной, а потом вернулся к работе.       — Дела.       — Дела? — улыбнулся я.       — Ты разве не опаздываешь? — досадливо бросил он, смущенный моими издевками. Я кивнул и, не переставая улыбаться, пообещал ему, что ему не придется нарушать свои планы ради какой-то индейки, но ему придется расплатиться за то разочарование, которым наградит меня его подруга, когда поймет, что за уготованной птицей явился совсем не тот, кого она ждала!       Хобби выгнал меня из мастерской, махая передо мной испачканной в полироль и лак тряпкой.       — Маленький негодяй. Как только вышло, что такой как ты вырос под моей крышей?.. — недоумевал он.       Если бы он только мог знать, о чем говорил…              Оказавшись за порогом дома, я с удовольствием втянул носом морозный воздух. Впервые за долгое время настроение мое не оставляло желать лучшего, а напротив, могло называться «хорошим», «замечательным».       Поправив волосы и шарф, я двинулся в сторону такси, уже ожидавшего меня на тротуаре.       При первом же взгляде на автомобиль я понял, что в аэропорту отпущу водителя и вызову другую машину, потому что то ржавое корыто, что прибыло за мной, явно нуждалось в серьезном ремонте. Да и водитель не выглядел как человек, с бережливостью относящийся к имуществу и пассажирам своего транспортного средства.       — Добрый день, — поздоровался я.       Глянув на меня в зеркало заднего вида, водитель еще несколько раз прогнал жвачку по челюсти, а потом кивнул:       — Васап. В аэропорт?       — Да, пожалуйста.       Спустя две неудачные попытки тронуться (двигатель глох), мы все же сдвинулись с мертвой точки. На дорогах в такое время было тесно. Нам то и дело приходилось останавливаться, и то и дело этот проклятый мотор глох. У меня от гудков, которыми нас одаривали стоявшие позади машины, скоро начала болеть голова. Не проглоти я перед выходом немного «успокоительного», я бы наверняка взбесился, но мне напротив с каждой минутой становилось все лучше и лучше.       Так мы продолжали двигаться со скоростью миля в час еще минут десять, прежде чем я увидел в окно витрину симпатичного маленького магазинчика, и попросил водителя остановиться.       Тот недовольно заметил:       — За ожидание дополнительная плата.       Я вопросительно изогнул бровь, глянув на него с некоторым раздражением.       — Похоже, что я не могу позволить себе заплатить за такси?       — Кто ж вас, наркоманов, знает?..       От этого замечания я так и застыл, хлопая глазами. И дело было вовсе не в том, что он позволил себе высказаться подобным образом. Среди такси того класса, что я заказывал, в водителях нередко попадались грубияны. Особенно среди коренных американцев. Эмигранты, может, и ненавидели Америку и американцев, но боялись остаться без работы, а вот такие типы, как теперь сидел за рулем, ни о чем уже не беспокоились.       Водитель, правильно истолковав мое замешательство, хмыкнул, паркуясь у тротуара и объясняя свою фразу:       — В Бронксе таких полно. И зачастую, чем приличнее костюмчик, тем шире зрачки.       …       Мне понадобилась примерно минута, чтобы переварить услышанное и принять решение. Порывшись в кармане пальто, я достал купюру и бросил ее на переднее сидение, покидая автомобиль:       — Сдачи не нужно.       Водитель ничуть не расстроился, только усмехнулся и паучьим, резвым движением схватил деньги, проверяя их подлинность. Вдогонку он крикнул только:       — В аэропорт можете и опоздать.       Не отозвавшись, я сунул руки в карманы и уверенно двинулся к магазинчику цветов. Посмотрев на свое отражение в витрине, я сам так и не смог понять, что именно меня выдало перед водителем. Это со мной что-то не так или он тоже наркоман, опытный? Да какая разница?! Если другие видят, а я нет…       «Пора завязывать, Тео», — твердо сказал я себе, в душе зная, что завтра же в обед встречусь в «нашем месте» с дилером.       — Вам что-то приглянулось? — на порог вышла в женщина приятной наружности. В руках она держала секатор и вафельное полотенце. Вид у нее был крайне озабоченный.       «Букет, — подумал я, заглянув в магазин, где на прилавке были расставлены свежие цветы. — Я что, правда собирался подарить ей букет? Вот недоумок».       — Нет, извините. Извините, — замешкавшись, я повторил это несколько раз. — Я… мне пора.       — Чувствуете себя плохо? Может, воды? Простите, я увидела Вас из магазина… Вам точно не нужна помощь?       — Нет. Спасибо.       Я быстро скрылся из поля ее зрения, пройдя прямо по улице и завернув за угол. На самом деле, необходимости в этом не было, ведь я мог вызвать машину куда угодно, но стало неудобно там оставаться.              Автомобиль остановился напротив входа в небольшой торговый центр, откуда в тот же миг толпой хлынули школьники, снабженные мокрыми пирожными «Эскимо» на палочке. Пробравшись через галдящую стайку, идущую мне навстречу, я едва не задавил одного задохлика, жутко похожего на меня в детстве, но не успел подумать об этом — открылась дверь машины.       — Добрый день.       — Добрый.       Вот и все, что мне сказал водитель. До аэропорта мы добирались в абсолютной тишине, и если я сначала благодарил за это Небеса, то скоро паранойяльные мысли с такой невероятной скоростью размножились в моей голове, что я отдал бы многое, лишь бы отвлечься.       Предыдущий таксист уличил меня в том, что моя кровь не чиста, но это обличение породило серию вспышек тревожности, никак не связанных с моей зависимостью. Я начал пережить о том, что если Хобби узнает, что я стал торговать его перевертышами. Что, если Пиппа узнает, что я не тот Тео, который так дорог ей. Что, если кто-то выйдет на след картины?.. Что, если я не замечаю, где промахиваюсь, а другие заметят, прямо как тот таксист?..       В последнее время моя нервная система претерпевала серьезные потрясения. Или, кто знает, может быть она разлагалась уже давно, просто вот, пошли первые результаты моих многолетних трудов? Посттравматический синдром, не исцеленный как следует. Бурное юношество, полное алкоголя, сигарет, наркотиков и другой отравы. Больше сотни таблеток «витаминок» за последние несколько лет, ведь я ни одну не продал, и теперь вот еще до кучи зависимость от Ви, Окси, и прочей дряни…       Мне вспомнились сюжеты про шизофреников, которые нам показывали на занятиях по психологии в колледже. (Не то, чтобы это имело какое-то отношение к нашему предмету, просто профессор не знал, как еще мог заинтересовать нас.) Мне вспомнилась одна русская женщина, которая улыбалась и отвечала на вопросы очень грамотным языком, но при этом городила полную чушь. Сначала я подумал, она словила какой-то приход, но присмотревшись к черно-белому кадру понял, что ее зрачки, хоть их и было ужасно видно, не расширены и не сужены. Мимика не такая как у здорового человека, более напряженная, и все же — естественная.       Речь женщины была бессвязна, абстрактна и пропитана ложью немыслимой, но сама женщина в нее верила, поэтому настаивала на своих смешных убеждениях, выдумывая для них еще более безумные аргументы, якобы способные подтвердить их истинность.       Тогда это меня потрясло. И теперь потрясло снова. Что, если я такой же? Что, если я везде прокалывался, но не понимал этого?       Машина остановилась на парковке, недалеко от здания аэропорта. Попросив водителя подождать, я коротко глянул на часы и выругался сквозь зубы. Самолет, должно быть, уже прилетел, а Пиппа ждет меня в зале ожидания.       Когда я приблизился к стеклянному кубу, изнутри выкатывался последний турист, снабженный таким количеством чемоданов, что складывалось впечатление, будто он собирается изучать Нью-Йорк как минимум несколько лет. На ходу он что-то возмущенно выкрикивал, и так, как у него были беспроводные наушники, выглядело это весьма комично со стороны.       Пиппа сидела на скамье, склонившись над книгой в убогой обложке. (Это меня немного удивило. Бульварное чтение ей совсем не свойственно.) Ее медные волосы были убраны в низкий хвост, на щеках цвел обыкновенный немного болезненный румянец. Она была одета в мешковатую дубленку, длинную юбку и остроконечные ботинки на низком, квадратном каблуке. На ее коленях лежал сложенный втрое белый шарф, которым можно было бы укрыть троих.       Словом — Пиппа.       Тот участок моего сердца, что принадлежал ей, болезненно заныл, пока я смотрел на нее.       Губы сама собой тронула улыбка.       Словно почувствовав мое присутствие, Пиппаоторвалась от чтения за мгновение до того, как я собирался сделать шаг к ней навстречу, и повернулась. На ее бледном лице расцвела нежная улыбка. Не дожидаясь более ни минуты, я вошел в зал и двинулся к ней. Отложив книгу, она встала и раскрыла руки для объятий, чтобы обвить мою шею и запечатлеть поцелуй на скуле.       — Тео!..       — Как долетела? –я отстранился и взялся за ручку ее чемодана.       — Ты когда-нибудь ел еду, что подают в самолете?       — Нет.       — И не начинай это, — серьезно предупредила она.       — Что, настолько плохо?..       Мы миновали бесконечный коридор, где торговали духами, сумками, едой, дешевыми и дорогими тряпками, и самым дорогим и мерзким кофе в мире, и вышли на улицу, где оба с наслаждением вдохнули свежий воздух.       — Не просто плохо, это катастрофа. Меня едва не стошнило от одного запаха, а потом еще раз, когда мой сосед, поняв, что я не собираюсь это есть, спросил, может ли он забрать это себе.       — И что ты сказала?       — Я пожелала ему крепкого здоровья. Уж точно, оно ему понадобится.       Я рассмеялся.       — Надеюсь.       — Как дела у вас с Хобби?..       — О, подожди немного, он сам тебе все расскажет. Боюсь, он меня не простит, если я выложу перед тобой все сплетни еще до того, как вы увидитесь. Только…       — Что только? — она любопытно взглянула на меня.       — Не слишком уж расспрашивай у него про мисс Сивиллу.       Бровь Пиппы взлетела вверх, а скоро на губах заиграла понимающая усмешка, готовая обратиться в смех. Как я любил это!       — Опять?       — Ага, — подтвердил я, и мы оба рассмеялись. Обсуждая мужественный магнетизм Хобби и настырность его ухажерок, мы едва не прошли мимо ожидавшего нас автомобиля. — Стой, стой. Вон наша машина…              — Кстати о Сивилле… — вспомнил я на середине пути. — Хобби попросил нас кое-куда заглянуть по дороге домой.       Пиппа улыбнулась, но на этот раз ее улыбка вышла вымученной. Поняв, что она устала, я заверил ее, что для начала мы отвезем ее домой, а уж потом я сам. Она отказывалась и предлагала мне свою помощь, но я настоял. В итоге, оставив ее на попечение Хобби, одевавшегося явно уже впопыхах и встретившего нас в неправильно застегнутом кардигане, я отправился за злополучной индейкой.       Как я и думал, Сивилла ждала Хоббарта, о чем свидетельствовали ее устаревшая прическа, бывавшая в моде еще в пятидесятых, жемчуг на шее и идеально отутюженное платье. Однако, несмотря на то, что ждала она совсем не меня, виду женщина все же не подала.       — Я очень рада, что ты зашел, Теодор, — сказала она, всучив мне птицу, весом минимум десять килограммов. — Сколько тебе лет?       — Скоро двадцать.       — Скоро двадцать… — протянула она. — В твоем возрасте я бросила своегомуженька-пьяницу, и решила, что отныне я буду жить только для себя. Переехала сначала во Флориду, там открыла небольшой прокатный магазин, в то время это было новшество.       Задумавшись над прошлым, она на несколько мгновений застыла, а потом опомнилась и рассмеялась.       — Ну и времена были!       — Да уж, — я растянул губы в неловкой улыбке.       — Да уж, — повторила она, загружая фрукты в бумажный пакет и вытирая их о фартук нервным движением. Поискав еще немного тему для разговора и не найдя ее, Сивилла улыбнулась мне и попросила передавать «привет» Хоббарту.       Пообещав непременно передать, я собирался уходить, когда она окликнула меня:       — Постой!       — М?       — Это по поводу рождественского ужина. Семьи у меня нет, и друзей тут тоже нет, я ведь недавно перебралась в Нью-Йорк расширяться… Ну, сам знаешь. В общем, если вы с Хобби будете свободны, можете заглянуть ко мне на пару часов. Выпьем по бокальчику, обсудим какую-нибудь милую чушь. Поедим отменного мяса. Все, как полагается.       — О, — запнулся я. Что мне стоило ответить? Похоже, вариантов у меня было не так уж и много: — Я обязательно передам Хобби Ваше приглашение.       — Да, конечно.       — Да, — я кивнул, и покинул магазин.              

☠

             Когда Хобби выпытал из Пиппы все новости за последние два семестра, нам наконец удалось остаться вдвоем. Решив провести это время дома, мы устроились в гостиной и включили телевизор. В такое время, что ни включи, все равно наткнешься на рождественскую комедию.       Так, как никто из нас не собирался всерьез вникать в сюжет, мы остановились на первом попавшемся канале, и устроились бок о бок на диване.       — Что еще за Леонора? — с издевкой протянул я, припоминая недавнюю историю подруги.       — О, это как женская версия твоего Бориса, — рассмеялась Пиппа. Мое настроение тут же сошло на «нет». Подавленно улыбнувшись, я запустил руку в миску с недавним попкорном и затолкал себе в рот сразу целую горсть. Ничего не подозревавшая о моих переживаниях Пиппа продолжала делиться впечатлениями о новой подруге: — Помнишь, ты говорил, что Борис постоянно встревает во всякие истории и ему ничего за это не бывает? Так вот, Лео такими историями просто живет! Вся ее жизнь — это приключенческий роман, Тео. Только вот…       — Только вот?.. — уловив в ее интонациях нотки тоски, я повернул голову. Пиппа мило поморщилась, обнимая одной рукой себя за плечо.       — Знаешь, это так утомительно. Наверное, я все-таки такая зануда, как обо мне все говорят.       — Что ж, тогда я и зануда.       — Но тебе ведь нравилось с Борисом!       — Нравилось, но реже, чем мне хотелось его убить, например, чтобы не видеть его самодовольную рожу или не встревать в его тупые авантюры.       Пиппа улыбнулась, положив голову мне на плечо. Мне на секунду показалось, что у меня внутренности похолодели от этого жеста, а ладони наоборот, вспотели. Короче говоря, я просто надеялся, что она не слышала, как забилось мое сердце.       — Мы с тобой не созданы для приключений, правда? Мы такие… обычные. Думаю, это из-за того, что мы рано поняли, чего стоит жизнь. Теперь нам по-настоящему страшно ее потерять, и мы стараемся больше, чем другие. Только вот… Тот, кто старается по-настоящему, всегда получает меньше. Правда?       Я не мог согласиться с ней, потому что совсем не берег свою жизнь ни тогда, ни сейчас. Да и сказать, что я старался — все равно, что солгать самым бесчестным образом.       — Да, — и все же, мне не хотелось ее расстраивать.       Хвала Богу, Пиппа не собиралась продолжать этот разговор. Вместо этого она отодвинулась от меня и вдруг сказала:       — Я хочу познакомить вас с Лео. Ты знаешь, она ведь тоже будет в Нью-Йорке на каникулах. Я обещала ей встретиться в пятницу. Ты пойдешь с нами?       — Я? Не думаю, что это хорошая идея.       — Бро-ось, — протянула Пиппа, закатывая глаза и беря меня за руку. — Я ей столько о тебе рассказывала! Уверена, она будет рада с тобой познакомиться. Развеемся немного, прогуляемся.       Я удивился не потому, что Пиппа позвала меня познакомиться со своей подругой, а потому, что на протяжении последних лет я не слышал от нее ни разу, чтобы у нее где бы то ни было, в пансионе или в университете, появились настоящие друзья. То есть, имелись девчонки, с которыми она достаточно неплохо общалась во время учебы, и она рассказывала о них всякие истории, но ни разу ее общение со сверстниками не заходило так далеко: ее никто никуда не звал, и она никогда никого никуда не приглашала.       — Ну… Ладно?       Она засияла, счастливо похлопав в ладоши. Жест наигранный и немного инфантильный, но ей и это ребячество бесконечно подходило.       — Только!.. Только обещай, что мне не придется слушать про симпатичных парней. И пересказ слишком нудных лекций тоже.       — Лео на лекции ходит, только чтобы выспаться.       — Хорошенькая же у тебя подруга. Теперь я понимаю, почему ты не все рассказала Хобби.       — Хватит давить на мою советь.       Мы еще немного посидели перед теликом, и Пиппа сдалась. Сказала, что устала, и что ей нужно отдохнуть. На том мы и распрощались. Она поднялась на второй этаж, а я еще некоторое время сидел на диване, опустив руку в наполовину опустевшую миску и тупо таращась в экран.       В моей голове крутились слова таксиста, и все те же мысли, что мучили меня на протяжении всего того поганого, мерзкого дня. Его не спас даже приезд Пенелопы, а уж что-что, а он всегда творил со мной чудеса.       Ближе к двенадцати ночи я устал изнурять себя страхами и сожалениями, отправившись в постель, но и во сне мне не удалось отдохнуть. Оставалось надеяться только на то, что время и каникулы в компании близких сотрут с полотна моей души все печали, и что Рождество не принесет никаких плохих сюрпризов.