Двойственность

      Просыпаюсь ночью. Солнце даже не думает вставать, а заснуть снова кажется невозможным.       Разрозненные воспоминания складываются в целостную картинку. Хаширама, Изуна и я сам. Как давно это было. Из троих дожил до нового времени — уместно ли тут это слово? — лишь я один и то дожил не полностью, а только наполовину. Я в нынешнем состоянии — не Мадара Учиха, а лишь осколок, что притворяется картиной.       Насекомые за окном, как и я, не спят. Стрекочут, вопят, насмехаются. Луна половиной сияет в почти что чёрном небе. Окно наглухо закрыто, но я всё равно слышу всё, что происходит снаружи. Квартал Учиха ужасно пустой. Раньше так не было. «Раньше» — для меня понятие растяжимое.       Утро подкрадывается. Мне удаётся уснуть на пару минут пару раз, а всё остальное время я лежу с открытыми глазами и прокручиваю то, что у меня есть. Как же Мадара Учиха после смерти собственного брата пошёл на заключение мира с Сенджу? Воспоминания всё ещё смутные, тёмные. Я вижу очертания, но не фигуры целиком. Нужно подождать.       Стук в окно звучит ожидаемо. Ещё пару минут назад, когда Наруто только зашёл в квартал Учиха, я заметил его и его чакру, рыжую, огненную.       — Эй! — глуховато из-за закрытого окна.       Подниматься не хочется. Век бы лежать в этом подобии склепа.       — Саске решил потренироваться с нами!       Наруто рад. Я решаю всё-таки открыть окно. Залетает по-утреннему холодный воздух, а следом за ним и Наруто.       — Будет ждать на одной из полян для тренировок. Я захватил еды. Буду на кухне, даттебайо.       Моё молчание ни капли его не волнует. Его вообще мало, что волнует.       Через какие-то секунды я уже стою рядом с ним.       — Сколько тебе лет, мальчишка? — давно хотел спросить.       — Семнадцать, — отзывается Наруто и выкладывает что-то на стол.       — Почему ко мне приставили такого юнца?       По его лицу, совсем ещё молодому, пробегает ухмылка, добрая и задорная.       — Я ж тебя почти победил, даттебайо, — звучит довольно, но то, что он добавляет позже, удивляет меня: — А ещё это я повинен в твоей этой… Амнезии. Это я тогда почти что воскресил тебя.       — Зачем? — и опять выходит слишком хрипло, по-стариковски.       — Потому что я уважаю тех, кто идёт до конца и может признавать свои ошибки.       Слова падают, ударяясь об пол. Слова витают в воздухе, задевая каждую из стен. Слова пропитывают каждый миллиметр пространства. И навек — этот или минувший? — остаются со мной. В этих словах — уважение, а не страх. Мне ещё не доводилось слышать такое в адрес Мадары Учиха. Ощущение странное, невесомое. Я помещу его в свою коллекцию самых важных воспоминаний.       — Давай поедим. Рамен стынет.