Перелом, убивающий надежду

      Генри ещё долго думал о том, какие сюрпризы ждали их с Джейн впереди. Неопределённость пугала Брауна с такой силой, будто военные напрямую сказали ему, что непременно убьют его вместе с девушкой где-нибудь за городом. Мучительно долгое ожидание действовало на нервы англичанину, хоть он и старался не подавать виду. Прямоугольное лицо Генри не выражало никаких эмоций и со стороны больше напоминало маску.       Рядом с солдатами и их винтовками Браун ощущал себя даже не заложником, а мишенью на стрельбище. Он пытался придумать, как сбежать от военных, однако потом понял, что эта затея ник чему хорошему не приведёт. В случае побега Генри не успел бы даже сориентироваться, как солдаты уже через секунду набросились бы на него всем скопом со скоростью гепарда. Англичанина от солдат отделяло мизерное расстояние. Поэтому Генри оставалось только уповать на то, что им с Джейн сказали правду.       Однако предчувствие скорой смерти не покидало Брауна. Оно словно сидело рядом с ним и с доброжелательной улыбкой на лице толкало его в бок. «Наш малыш Ричард уже давно немаленький, хоть мы с Алоисией никак не привыкнем к этому. Через три года он окончит Кембридж, и у него появится путёвка в жизнь. Сынок сможет перенести мою утрату, я не сомневаюсь. И Алоисия тоже, ведь она пережила концлагерь. Она вообще сильная, может, даже сильнее меня. Алоисия найдёт в себе силы жить дальше. На улице она не останется», — задумался о будущем своей семьи Генри, представив себе, как на ней отразится его гибель.       «Мне столько раз везло. Моего лучшего друга, Дика Эллингтона, убили ещё в сорок четвёртом во Франции. Некоторые мои знакомые не дожили до тридцати. А я слишком долго искушал судьбу. От неё не убежишь, она всё равно достанет. Хорошо хоть теперь я уже совсем не тот мальчишка-идеалист, который поехал воевать в Испанию. Сейчас у меня хватит мужества с достоинством принять смерть. Я хочу встретить её гордо, стоя во весь рост перед дюжиной винтовок. Выстрел в затылок посаженному на колени человеку с мешком на голове и с завязанными за спиной руками выглядит оскорбительно и унизительно. Выстрел в спину уже сам по себе унижает как жертву, так и стрелка», — от мыслей о судьбе своей семьи Генри плавно перешёл к мыслям о смерти.       «Со мной всё понятно, видал я много войн разных. Но Джейн же вообще ещё девочка. Сколько ей? Двадцать два? Она и жизни толком не видела. Если у меня путь заканчивается, то у неё он только начинается. Мне нужно спасти от гибели хотя бы её. Но как?» — задумался Браун и посмотрел на американку, в чьих бездонных глазах читалась и обжигающе горячая ненависть к солдатам, и язвительное презрение к ним, и животный страх за свою жизнь.       — Послушайте, — обратился Генри к сержанту. Тот сидел рядом с водителем под крышей. — Девушка ничего не знает. Вам нужен только я один.       — Что ты несёшь? — удивилась Росс.       — Отпустите её, сержант. Я же понимаю, куда и зачем вы нас везёте. Обратно в отель мы уже не вернёмся.       — Я не понимаю. Чего она не знает? У нас приказ привезти вас к капитану. Больше я ничего не знаю, — ответил сержант.       — Конечно, вы ничего не знаете и только выполняете приказ. Мы едем за город, да? В какое-нибудь глухое место, где нас никто не найдёт?       — Зачем нам туда ехать? Мы едем в казармы нашего полка. А теперь заткнись. С капитаном говорить будешь.       «Не получилось. А если он не лжёт? Вполне возможно, нас допросит капитан, а уже потом прикажет убить нас. Тогда сержанта сейчас упрашивать бесполезно. Красноречие стоит приберечь для разговора с капитаном. Я должен выторговать жизнь хотя бы для Джейн. Или они настроены дружелюбно? Я ничего не понимаю, ничего. Совсем запутался. Ожидание сводит меня с ума. Чем дольше я еду с ними, тем сильнее меня разъедают мысли о смерти. Нервы уже ни к чёрту. Неопределённость настолько меня доконала, что я уже успел вынести себе смертный приговор, только чтобы обрести какую-то ясность», — рассуждал Генри.       Сержант не обманул Брауна: бронетранспортёр и грузовик действительно остановились на территории бывшего колониального гарнизона, что находился на северной окраине Джеймстауна. Джейн и англичанина высадили у плаца. Потом солдаты со вторым лейтенантом во главе повели их к светлым баракам. Путь пролегал мимо невысокого белого здания штаба. Как и большинство правительственных зданий в Джеймстауне, его построили в колониальном стиле. Под конвоем корреспонденты прошли мимо клумб и флагштока, где висел сине-бело-зелёный флаг Лафианды.       Рядом с казармами Лафиандийского полка мокла на дожде трава. Бараки сейчас пустовали. «Оставили только охранение и наряды, а все остальные отправились на захват власти для любимого командира», — посчитал Генри. Однако у одного барака, куда привели американку и англичанина, дежурил двойной караул. Два намокших под ливнем солдата, с чьих шлемов стекала вода, после доклада пропустили конвой внутрь.       У двери в кабинет командира роты дежурили ещё два бойца, напоминавшие в темноте мрачные недвижимые статуи. «Чем вызваны такие меры? Да какая разница?! Главное, нас не обманули! Мы в казармах их полка! Но рано радоваться. Мы по-прежнему находимся в их власти. Как я ненавижу, когда кто-то другой решает, жить тебе или умереть. Или просто как с тобой поступить. Ненавижу. Но придётся постараться, чтобы убедить этого капитана не пустить нас в расход. Проклятье», — первоначальная радость Генри сменилась яростью и тревогой.       Последовал очередной доклад, второй лейтенант буквально повторил те же слова, которые он произнёс при входе в барак. Караульные открыли дверь, один из них вошёл внутрь.       — Чего так долго? Я думала, они нас повезут в тюрьму, чтобы сгноить нас. Что за гадкое место? Тут такая охрана, что Кеннеди буквально рыдает от зависти, — говорила Джейн. — Зачем им здесь столько солдат? Мы же даже не в чёртовом штабе. Кто-нибудь вообще может объяснить мне, зачем нас сюда привезли?! Чего вам всем надо?! Мне и до вас было паршиво! А теперь уже совсем дерьмово!       — Разговорчики! — прорычал сержант.       «Видимо, там сидит их капитан. Но почему нас допрашивают не в штабе полка? Не хотят, чтобы мы услышали то, что знать нельзя? Возможно. В штабе сейчас явно дел невпроворот», — пробежало в голове у Брауна.       Караульный вышел обратно в коридор и пропустил второго лейтенанта с сержантом. За ними в кабинет вошли Росс и Генри. Доложив человеку в фуражке человеку за столом, второй лейтенант с сержантом вышли. Попутно Браун заметил ещё двух солдат уже в кабинете. Они стояли у двери.       — На стул! Быстро! — приказал журналистам офицер в полевой форме, как у солдат, и фуражке.       — Вы кто такой?! Не смейте на меня орать! — прошипела в ответ Джейн.       — Молчать! Молчать, я сказал! Я тебе слово давал, дура?! На стул, живо!       Одну половину кабинета с видом на соседний барак занимал стол, за коим сидел капитан с шарообразным лицом. Вторую половину занимали четыре стула. На двух из них сидели Юрий и Сидней. Увидев Джейн и Брауна, они радостно улыбнулись, но ничего не сказали.       — Живо, беломордые!       Генри сел рядом с Коршуновым. Справа от англичанина у шкафа устроилась Джейн.       — Для особо нетерпеливых поясняю. Я капитан Осмоломбо. И я здесь командую. Уяснили? Пока вы находитесь в моём кабинете, вы будете делать всё в точности, как я скажу. И только попробуйте меня ослушаться, белые рожи! Без моей команды вы даже почесаться за ухом не посмеете.       — Зачем нас сюда привезли? Уж извольте объяснить. Или вы только хамить умеете? — дерзко ответила, бросив вызов капитану, Росс.       От дерзости девушки Осмоломбо чуть не взорвался. Его и без того злобное лицо, источавшее ненависть ко всему живому, словно зловоние, теперь приняло уж совсем инфернальный вид. Оно напоминало живой концентрат злобы, ненависти и гнева.       — Молчать! Я тебе слово давал, сволочь?! Скажи мне, давал или нет?! Отвечай! Живо! Язык в задницу затолкала?! Так достань его оттуда и ответь мне! — в ярости закричал Осмоломбо.       — Нет, — ответила со злой усмешкой Джейн.       — Что нет?! Отвечать по форме, как положено!       — А как надо отвечать по форме? — спросила Росс. Генри показалось, что издевательства над капитаном доставляли ей сладостное наслаждение.       — Чёртова баба! Не «нет», а «никак нет»! Уяснила? Я тебе давал разевать пасть?       — Никак нет.       — Вот именно. Я сейчас говорю, а ты молчишь. Когда я скажу, ты говоришь. А если я тебе не разрешил говорить, то ты держишь свой рот на замке. Ясно? Отвечай.       — Д-да-а.       — Что за «да»? Отвечать по форме. Не «да», а «так точно». Понятно?       — Так точно.       — Чёртовы штатские! Майор поручил мне стеречь вас, паразитов. Он считает, что вы можете нам послужить. Хотя какой толк от всяких трепачей, я не знаю. Вы даже по форме отвечать не можете. Я должен быть сейчас там вместе со всеми, а не торчать сейчас здесь с вами.       «Чугунный армейский лоб. Добиться от такого объяснений не получится. Зато понятно, почему он такой злой. Майор посчитал его или слишком тупым, или слишком надёжным и поэтому приказал ему охранять нас. А ему хочется вписать своё имя в историю, — подумал Генри. — Хорошо, что Сидней и Юрий нашлись. Теперь вы знаем, что они живы и не ранены».       На голой стене позади Осмоломбо висел рисунок большого чернокожего мужчины с копьём в руках. По леопардовой накидке, набедренной повязке и кожаной повязке с перьями Генри определил, что на картине был изображён зулусский вождь. «Уж не Чака ли? Кто-то восхищается Цезарем, кто-то Аттилой, кто-то Чингисханом, кто-то Фридрихом Великим, кто-то Наполеоном. А кто-то вот Чакой», — пробежало у Брауна в мыслях.       Ожидание неизвестно чего шло медленно. Капитан долго маялся, пока наконец не обратился к корреспондентам:       — Вы ж, беломордные, все образованные? Сегодня пришёл наш день, а для вас настал горький час поражения. Как при Изандлване. Вы уже небось и забыли об этой великой битве. Или нет? Кто скажет? — тон Осмоломбо смягчился. Разговоры об Англо-зулусской войне явно приходились ему по душе.       — Я, — ответил Браун.       — Отвечай.       — Зулусы победили в той битве наши войска.       — Не просто победили, а разбили, нанесли тяжелейшее поражение европейской державе и показали всем нам, африканцам, что мы можем победить вас и прогнать с нашей земли.       Слушая Осмоломбо, солдаты совсем поникли. По их лицам Генри понял, что капитан постоянно мучил своих людей рассказами о битве при Изандлване и других сражениях Англо-зулусской войны. «Я помню, командир нашего взвода, Каллингвуд, когда мы попали после учебки в полк, то и дело докучал нам проверками на знание истории нашего полка. Осмоломбо, походу, из того же теста сделан», — вспомнил Браун. Он перекинулся взглядом с усталым солдатом у двери. «Ну вот опять. Сколько уже можно?!» — как бы сказал Генри лафиандиец.       — Мы тогда победили вас, как и сегодня. Кто из вас знает, кто такой Нчингвайо Кхоза? — спросил Осмоломбо, коротая время за разговором на любимую тему. Лицо капитана стало добрее, стоило ему заговорить о победе восьмидесятисемилетней давности.       — Не могу знать, — дал ответ Генри.       — А знать надо! Нчингвайо Кхоза — единственный полководец, который утёр нос вашим беломордым чудовищам. Он учёл всё до самых мелочей и победил! Что он сделал?! Отвечайте!       — Не могу знать, — выразил общее мнение Браун.       — Это идеал для каждого! Это знать надо! Его войска напали на ваш лагерь сразу в нескольких местах. Вы хоть знаете, как силы противостояли зулусам при Изандлване? Для вас, англичашек, наша великая победа была незаживающей раной. Отвечайте!       — Не могу знать. Я не англичанин, я русский, — ответил Юрий.       — Тут только я один англичанин, — сказал Генри.       — Значит, ты должен знать. Какие силы? Какой полк?       — Не могу знать.       Осмоломбо долго рассказывал о силах противников зулусов, перечисляя названия британских подразделений, которые он знал наизусть: «Двадцать четвёртый пехотный полк, первый и второй батальоны, что необычно. В вашей армии тогда принято было, что один батальон полка двухбатальонного состава нёс боевое дежурство, а второй проходил обучение в вашей поганой Англии. В битве участвовали пять рот от первого батальона и одна от второго. Помимо них вы задействовали батарею орудий пятьдесят седьмой артбригады, батарею девятифунтовых ракет Конгрейва из седьмой артбригады, обоз и полевой лагерь, Ньюкасловских горных стрелков, Натальскую горную полицию, пограничников Буффало, Натальский туземный полк, пять натальских туземных конных отрядов, отряд туземных карабинеров, смешанное подразделение пехотных туземных рот и часть Натальского туземного сапёрного корпуса». Генри не удивило бы, если бы затем Осмоломбо перечислил имена всех солдат, сразившихся с зулусами при Изандлване.       Говорил капитан и о личных качествах лорда Чемфорда и Генри Пуллейна, чьи просчёты и ошибки привели британцев к поражению: «Когда Чемфорду сообщили о нападении на лагерь, он проигнорировал это сообщение. Он не отправил помощи лагерю, а когда услышал звуки выстрелов, то посчитал, что войска в лагере проводили учебные стрельбы… Генри Пуллейн умел организовать войска, но он не умел воевать».       На полке шкафа Браун увидел целую дюжину книг об Англо-Зулусской войне, о чём говорили их названия на корешках. «Он столько знает о битве при Изандлване, что сможет рассказать о ней во всех подбробностях, вплоть до каждого выстрела наших солдат и удара копьём каждого зулуса», — посчитал Генри. Сочетание «Англо-Зулусская» бросалось ему в глаза даже при том, что названия книг он видел перевернутыми.

***

      Осмоломбо говорил без умолку до самого вчера. Он будто разговаривал сам с собой и получал удовольствие от такого общения. Капитан отвлёкся от забот и позабыл о том, что его оставили стеречь иностранных журналистов, а не штурмовать здание парламента или дворец президента.       Под урчанье живота Генри Осмоломбо рассказывал о причинах поражения британцев: «Чемсфорд запретил возводить укрпления в лагере, считая, что зулусы не посмеют напасть. Старый дурень… Зулусы смогли скрыть передвижения своих войск и подвести их к лагерю… Ваши солдаты стояли не плечом к плечу, а в нескольких метрах друг от друга. Зулусы без труда смяли их в ближнем бою. Там всё честно — слабак не убьёт сильного из винтовки».       Когда стемнело, в кабинет Осмоломбо вошёл среднего роста майор в отглаженной с особым усердием форме цвета хаки с гластуком. Капитан поднялся из-за стола и вытянулся перед ним по стойке «смирно», доложил и потом сел после команды «вольно».       — Всего четверо? Да, иностранную прессу наша страна не интересует, — отметил по-английски усатый майор. Он производил куда более дружелюбное впечатление, чем Осмоломбо: мягкие и тонкие черты округлого лица, нотка снисхождения во взгляде больших тёмных глаз и располагающая улыбка. Однако острые скулы придавали ему воинственный вид.       Как подумал Генри, внешность майора хорошо его характеризовала: «С ним можно говорить. Он не обделён умом и не похож на чугунного армейского лба. Человек, подобный ему, способен изящно провернуть свою комбинацию, играя более тонко. Но не стоит забывать, что он амбициозный офицер, готовый идти вверх по черепам. И хозяин положения. Он щедр, пока ему выгодно. Но если понадобится, майор убьёт нас без всяких сожалений. Играть с ним за одним столом опасно».       — Я вынужден принести вам свои извинения, — продолжил майор. — Мы оказали вам довольно грубый приём. Капитан Осмоломбо не отличается изысканными манерами. Но ему можно доверить любое поручение. Он выполнит любой мой приказ. Я не сомневаюсь, у вас ко мне возникла целая сотня вопросом. Я отвечу на них, но порядку.       — Для чего вы нас тут держали? Ваши дуболомы похитили нас. Я буду жаловаться послу! Он вам спуску не даст! Кто дал вам право похищать нас и держать тут против нашей воли? — разразилась гневной тирадой Джейн.       — Вас можно понять. Наши действия вызваны только военной необходимостью, — майор хорошо говорил по-английски. Его речь выдавала в нём человека образованного.       — Что ещё за такая военная необходимость? На вашу страну никто не напал.       — Вы правы. Но вам необходимо понять, что мы действовали по заранее подготовленному плану. Полковник Нгемала недооценивает влияние прессы на мировую политику. Мне же пришлось хорошенько постараться, чтобы убедить его в обратном.       «Главный у них всё-таки Нгемала. Майор подтвердил мои догадки. Но что ему нужно от нас? Кажется, его не интересует, что мы с Джейн видели, как солдаты похищали людей с утра пораньше прямо из дома. Или он ещё не в курсе? Не стоит расслабляться», — подумал Браун.       — Так почему вы здесь? Что вы там понаписали в своих чёртовых планах? Я требую объяснений, чёрт возьми! Ваши дуболомы держали нас здесь как особо опасных преступников, — не унималась Джейн.       — Нам нужен полный контроль над прессой, — ответил майор. — Нам важно, что нас правильно поняли. Разночтения в наш план не входят. А чтобы их не возникло, пресса должна находиться под нашим контролем.       — Проще говоря, мы должны сидеть у вас в вонючей клетке под стражей дуболомов и фотографировать только то, что вы разрешите?       — Совершенно верно. Но не надо оскорблять наших солдат. Поучитесь вежливости. Вы ведь не у себя дома, а в гостях.       — А как же свобода слова и свобода передвижения? Вы ограничиваете наши права, — возмутился Сидней.       — И обеспечиваем вашу безопасность. Нам совсем не нужно, чтобы по Джеймстауну носились очумелые журналисты. И уж точно мы не хотим, чтобы выбежали на линию нашего огня. Операция прошла не так легко, как мы рассчитывали. А гибель иностранных корреспондентов может серьёзно нам навредить.       — Складно вы говорите. Мастер лицемерия. Похищение у вас совершается ради нашей безопасности. А дальше что? Окажется, что правдивые репортажи пишутся под диктовку и под дулами винтовок? — язвила Росс.       Майор улыбнулся в ответ.       — А вы посмотрите на ситуацию под иным углом. Да, мы ограничиваем вашу свободу, грубо говоря. Но мы и предлагаем кое-что взамен. И уж поверьте, наше предложение будет щедрым. Только глупец упустит такую возможность.       Генри ощутил облечение: «Он ничего не знает. Нас собрали для своеобразной пресс-конференции. Я думал, нас захотят убить. Однако теперь живыми мы нужнее им, чем мёртвыми. Но не стоит задирать голову. Условия ставят они. Хозяева положения тоже они. Мы находимся в их власти. Опять. Опять. Сколько можно, спрашивается? Опять они решают, как с нами поступить. Ненавижу. Однако теперь у нас есть какой-никакой шанс выбраться отсюда живыми».       — Что бы вы нам ни предложили, майор, ваше предложение нам не подходит, — сказал Сидней.       — А не кажется ли вам, что для начала лучше выслушать моё предложение, а уже потом дать ответ? Неразумно. Вам будет чем порадовать своё руководство. Эксклюзивный материал, только у вас и ни у кого больше, — говорил сладостно-манящим тоном библейского змея-искусителя майор, дружелюбно улыбнувшись. — Конкуренты умрут от зависти, а вы получите свои пять минут славы.       — Это будет сенсация, да? — спросила Джейн. Предложение майора заинтриговало девушку. В её глазах появился блеск, лицо теперь выражало уже не презрение и возмущение, а живой и неподдельный интерес.       — Несомненно. Полковник Нгемала выступит специально для вас на э-э-э… — вдруг майор замялся, пытаясь вспомнить нужное ему слово.       — Пресс-конференции, — подсказал ему Генри.       — Да, спасибо. Из первых уст вы узнаете о причинах, побудивших нас действовать, о наших дальнейших планах, обо всех деталях нашей операции. Кто упустит шанс задать свой вопрос новому главе государства на следующий день после военного переворота? Мы готовы оказать вам всяческое содействие.       — Так теперь ваш полковник уже повысился до президента? — задала вопрос Джейн.       — Можно сказать, что да. Мне было непросто уговорить его выступить перед журналистами. Но я считаю, что даже если вы задумали сжечь за собой все мосты, то очень важно, чтобы другие хорошо и, главное, правильно поняли. Я думаю, вряд ли кто из европейских или американских журналистов сможет увидеть полковника после вас. Он не жалует людей с белым цветом кожи. Сейчас он заинтересован во встрече с вами благодаря мне. Но потом у него уже вряд ли появится интерес говорить с белыми журналистами.       «Выгнать всех белых. Кажется, так говорил Джеро о планах Нгемалы?» — вспомнилось Брауну.       — Вы зря мечете бисер перед полковником, — сказал он. — Разве человека, которому не нравятся белые, будет волновать их мнение?       С задумчивым видом майор посмотрел на Генри.       — Его дело предупредить вас и сделать заявление, остальное полковника не волнует. Зато волнует меня, — ответил, обдумав каждое слово, майор.       «Он будто хочет на самом деле заявить о себе, перетянув одеяло на себя в глазах прессой. Если ему пришлось убеждать Нгемалу в своей правоте, значит, их взгляды могут расходиться. А потому конфликт между ними неизбежен. Я не удивлюсь, если майор с нашей помощью задумал «подмочить» репутацию полковнику. Сложно предугадать всё наперёд», — предполагал Генри.       — И того, я предлагаю вам безопасность, свою помощь и уникальную возможность в обмен за сотрудничество с вашей стороны. Вы согласный с моим предложением? — спросил с улыбкой рокового обольстителя майор, окинув корреспондентов хищным взглядом с хитрецой.       — Мне интересно, что будет после конференции? — задал вопрос офицеру англичанин.       — Вам придётся покинуть пределы Лафианды. Как именно — я пока сказать не могу. Но никто с нашей стороны не станет чинить вам препятствия. Более того, мы посодействуем вашему благополучному возвращению домой.       — А если мы захотим остаться в вашей стране после пресс-конференции?       — Увы, у нас другие планы на сей счёт. Напряжённая обстановка и военная необходимость вынуждают нас взять всё под свой контроль и действовать строго по плану. Возражений мы не принимаем.       «Поматросили и бросили. Просто и понятно», — подумал Генри.       — Есть ещё вопросы? — спросил майор.       — Нет, — ответил Браун.       — Тогда мне бы хотелось получить ответ на свой вопрос. Вы согласны с моим предложением?       — Да, — произнесла Росс, чьи слова вызвали взрывное возмущение со стороны Сиднея.       — Как ты можешь, Джейн? Ты же продаёшь им душу! Одумайся! Ты хоть понимаешь, с кем ты соглашаешься? Они заставят тебя плясать под их дудку! Неужели ты не понимаешь, что происходит вокруг?! Они узурпаторы! Преступники! Нам диктуют невыгодные условия! За нас всё решают! О каком честном репортаже может вообще идти речь, когда тебя заставляют писать то, что выгодно им, лгать и отречься от своих убеждений?!       — И что дальше? Что ты предлагаешь? У тебя есть идеи получше? Это сенсация, и я её не упущу!       — Сенсация! Вот оно что! Ради неё ты готова им продаться со всеми потрохами!       — Вы не очень-то довольны моим предложением. Что именно вас в нём не устраивает? — поинтересовался майор, прекрасно понимая, о чём говорил Уотерстон. Однако африканец хотел, чтобы Сидней высказал ему всё напрямую.       — Я не просто недоволен, я возмущён до предела вашим предложением! То, что вы предлагаете, аморально! Ваш полковник — диктатор. Сегодня вы и ваша свора растоптали свободу. Вы преступники! Я не хочу подчиняться вашему диктату!       — Сразу видно американца, — с глумливой улыбкой ответил майор. Он смотрел на Сиднея как на смешного зверька в зоопарке. — Сколько вам лет?       — Двадцать пять. А почему вы спрашиваете?       «Столько же, сколько было мне, когда я поехал в Испанию», — вспомнилось англичанину.       — А сколько вы работаете в своей газете? — задал новый вопрос майор.       — Полгода.       — Много ли вы вообще знаете о жизни с таким скромным багажом? Мы никакие не преступники, а спасители отечества.       — Все враги демократии себя так называют.       — Да. И с некоторыми из них ваша страна охотно сотрудничает. Как там ваш президент Рузвельт говорил про Сомосу*? Он сукин сын, но наш сукин сын. Вот и вся цена вашим громким заявлениям о защите свободы и демократии по всему мирe. У вашей страны есть целая куча карманных диктаторов. Как там поживает гаитянский «Барон Суббота»*, не знаете? — глумливая улыбка майора стала ещё шире. — Увы, но полковник Нгемала не желает пополнить список ваших ручных диктаторов. Я уже давно понял одну прописную истину. Плох не тот, кто диктатор. Плох тот, кто не хочет подчиняться вашему президенту. Всё просто, как видите. А громкие слова о свободе и демократии оставьте для своего недалекого обывателя, который не видит ничего дальше своего белого заборчика.       «Мне хочется возразить ему. Но он прав абсолютно во всём, — подумал Генри. — Цинично, но зато честнее некуда. Друг отца, мистер Пейдж вразумлял меня похожим образом перед моим отъездом в Испанию».       — Вы не видели жизни, но возомнили себя её знатоком. Я не сомневаюсь, что из небоскрёба в Нью-Йорке куда лучше видно, как живут люди в Африке или Латинском Америке, чем нам, людям, которые там живут, — продолжил майор. Он был немногим старше Сиднея, Браун дал бы лафиандийцу лет тридцать-тридцать пять, однако африканец мыслил куда трезвее американца. — Вы не прочь поучить нас жизни. Но вот незадача — демократия плохо сочетается с повальной нищетой. Она и не везде приживается. Ваши профессора столько о ней пишут, но они не говорят, что она приживается только в богатых странах, где есть соответствующие условия. Нищие голосуют не головой, а желудком. Вас обманывают. Пора бы сказать честно — демократия возможна далеко не везде. Там, где полно нищих и безграмотных, где мягкотелые демократы не могут решить насущные проблемы, рано или поздно на арену выйдут диктаторы. Так пришли к власти Ленин и Гитлер. Умные люди всё прекрасно понимают, но продолжают дурачить других.       — Я не желаю вас больше слушать.       — Как пожелаете. С вами договориться не вышло. А что скажут остальные? — поинтересовался майор.       — Я согласен, — ответил Генри.       — Я тоже, — сказал молчавший чуть ли не целых полдня Юрий, задумчиво слушавший майора.       — Отлично.