Перелом, убивающий надежду

      — К сожалению мы не можем отпустить вас в отель. Даже вашего коллегу, верящего в демократию во всем мире, — сменил тему майор. — Сегодня вы переночуете в другом месте. Тут неподалёку есть один очень милый и уютный домик. Естественно, я не оставлю вас без охраны. Завтра в обед вы втроём поедете к полковнику. Ваш наивный коллега подождёт вас в доме. Мы вынуждены ограничить ваши перемещения, потому что обстановка на улицах крайне напряжённая. Ради вашей же безопасности вам придётся привыкнуть к нашей охране. В остальном же, я сделаю всё, чтобы ваше пребывание в Лафианде было комфортным.       — В таком случае, если вас не затруднит, то привезите, пожалуйста, наши вещи из отеля, — попросил Генри. — Мы с Джейн промокли. Нам нужна сухая одежда.       — Хорошо. Встретимся завтра. Я верну вам ваши фотоаппараты после проверки. Через десять минут вас отвезут на новое место. Всего доброго, — попрощался майор и вышел из кабинета.       «Фотоаппарат Джейн у майора. Если она не поменяла плёнку, то Нгемала скоро узнает о нашей тайне. И тогда мы покойники», — задумался Генри.       — Напыщенный павлин. Возомнил себя президентом. Ничего, скоро, я им всем покажу, кто здесь главный. Будут знать, как списывать меня со счетов, — проворчал Осмоломбо, когда дверь в его кабинет закрылась. Потом он крикнул корреспондентам: — А вы чего вылупились?! Молчать! Сидеть и ждать, уроды беломордые!       В полугусеничном бронетранспортёре журналистам тоже приказали молчать. В темноте они сидели на лавке вместе с солдатами и видели перед собой только чёрные безликие фигуры друг друга и стальные стены. Дорога заняла немного времени — через десять минут БТР остановился. Как понял Браун уже на залитой лужами, блестевшими на свету фар бронетранспортёра, улице, они находились всё ещё на северной окраине в Центральном депо. Под конвоем угрюмых солдат, чьи лица на половину скрывала темнота, что придавало им зловещий вид, Юрий, Генри, Джейн и Сидней молча брели к белому двухэтажному домику.       «Резкий контраст. Теперь вечером на улицу вернулись свежесть и приятный холодок, хотя ещё прошлым вечером мы обливались потом», — думал Генри по пути, идя по грязной тропинке, что вела к крыльцу белого домика с высокой треугольной крышей. Рядом с ним англичанин увидел три точно таких же дома, построенных словно под копирку. В окнах домика, к коему вели журналистов, горел свет, и мокрая трава, окружавшая тропинку, блестела, переливаясь маленькими огоньками.       В широкой прихожей новых «жильцов» встретил чуть ли не дремавший на стуле солдат. Увидев корреспондентов и конвоиров, он резко встал. Военные сразу же перекрыли все выходы из дома. Им приказали никого не выпускать наружу без команды, о чём невольников сразу предупредили. Из окна Браун увидел парочку бойцов с винтовками во дворе. Солдаты основательно подготовились на случай, если кому-нибудь из корреспондентов взбрело бы в голову бежать. На лужайке любой беглец тут же превратился бы в лёгкую добычу. Прятаться от зорких глаз охраны там было негде.       Журналистам также запретили подходить к солдатам с вопросами и вообще разговаривать с ними. Их повели в ванну мыть руки. «Всё могло сложиться и хуже. По крайней мере, мы выберемся отсюда живыми. Плёнка! Если Джейн её вытащила, но не успела вставить на её место другую плёнку, то у майора возникнут к нам вопросы. Куда подевалась плёнка? Что в ней ценного?» — испуганно подумал Генри, войдя в просторную гостиную. Там он сел на бежевый диван перед уставленным тарелками с едой столом.       Зелёные и красные яблоки, бананы, ананасы, рагу из мяса и овощей, тушёных в арахисовом соусе, рис, сваренный на кокосовом молоке, мясо с молотым перцем — у изголодавшегося за день блужданий и томления в казарме англичанину разбегались глаза от того изобилия, что он видел перед собой. Джейн подсела к Брауну и взяла банан, левее неё на деревянном стуле устроился Коршунов, взяв нож и положив глаз на огромный ананас. Сидней нервно расхаживал по комнате, поглядывая то в сторону коричневых шкафов со стеклянными дверцами справа от дивана, стола и стульев, то на круглые часы, что висели на оклеенной белыми обоями в тонкую полоску стене слева.       — Что вы делаете? Вас заставили пойти против ваших убеждений и наплевать на них, они посадили нас на цепь и бросили нам подачку, как каким-то бродягам! — возмущался Уотерстон. — И что вы делаете? Сидите за столом и едите вместо того, чтобы бороться.       — Во-первых, я свои убеждения не предавал, — ответил Юрий, разрезая ананас. — Я вообще во многом согласен с тем майором. Он всё верно говорит. Возможно, теперь в Лафианде установится народная власть, а не власть британского капитала. Во-вторых, я голоден как стая слонов.       — С вами всё понятно, вы коммунист.       — Да, и что с того?        — Генри, внутри вас же ещё живёт вера в лучшее. Вас-то куда потянуло? — спросил Сидней. — Я не ожидал, что продадитесь им.       — Всё могло сложиться ещё хуже. У нас есть какие-никакие гарантии, — сказал Генри, скрыв свои опасения.       — И ради них вы готовы подчиниться Нгемале и его своре?       — А у нас есть выбор? Если мы не будем играть по их правилам, нас убьют. Я не хочу сгинуть здесь. А если мы и погибнем, то никакого триумфа всемогущей прессы не произойдёт. Правды никто не узнает, так как она погибнет вместе с нами. И всё, конец истории. А ты готов вообще умереть? Сгинуть в безвестности, когда о твоей смерти никто даже не узнает, и тебя посчитают пропавшим без вести. Ты готов к такой участи?       Вопрос Брауна загнал Сиднея в тупик.       — Но мы поступаем неправильно! — возмутился Уотерстон.       — Если ты не готов умереть, тебе остаётся только подчиниться. Вопрос всегда стоит и стоял ребром. Вы с Джейн ни разу не ездили на передовую. Там, между прочим, царят такие же порядки. Военные с радостью отведут тебя посмотреть на трупы жителей деревни, которые отказались помогать повстанцам. Но те же военные прикончат тебя, если ты заглянешь в другую деревеньку, сожжённую ими вместе с жителями за помощь врагу. Никто тебя не пустит и на допрос захваченных в плен повстанцев. Тебе придётся делать только то, что тебе разрешат.       — Дело говорите, Генри, — сказал Коршунов, прожевав кусок ананаса. — Вашим, американским или французским пропагандистам выгодно умалчивать о преступлениях агрессивной военщины. Зато они так и норовят очернить дело патриотов.       — Не зазнавайтесь, Юрий Евгеньевич. Как я говорил утром, угнетатели и бойцы за свободу друг друга стоят. Ваши «патриоты» убивают невинных людей точно так же, как и «агрессивная военщина». Насмотрелся я на их «художества» в былые годы.       — Вы говорите правду и одновременно лжёте, не краснея, — усмехнулся Юрий.       — Если вы верите в сказки про белых и пушистых бойцов национально-освободительных движений, это ещё не значит, что я лгу и не краснею. Сидней тоже может посчитать меня честным лжецом. Ведь я понимаю, что защитники демократии во имя всеобщего блага утопят в крови десятки, если не сотни тысяч или даже миллионы человек точно так же, как их противники. Но вы оба ничего не видели. Каждый из вас защищает свой лагерь. А я нахожусь между вашими лагерями.       — Но сейчас вы приняли сторону диктатора, — отметил Уотерстон.       — Я её не принимал. Никто не помешает мне уже в Лондоне разбавить официоз своими дополнениями, — тихо ответил Браун, боясь, что его могут услышать охранники в прихожей. — К тому же, иногда людям не повредит услышать альтернативное мнение по поводу того или иного диктатора. — Теперь англичанин перестал говорить тихо. — Демократия и свобода играют не играют в одни ворота. Если вы затыкаете рот сторонникам тирании и не даёте людям услышать альтернативную точку зрения, то в чём тогда вообще заключается разница между вами, на словах демократами, и ими, по вашим словам, диктаторами и угнетателями?       В ответ на вопрос Брауна в гостиной повисло молчание.       — Свобода слова подразумевает плюрализм мнений. А человек волен уже сам выбирать, что ему нравится, а что не нравится, — продолжил Генри. — Если сторонники тирана говорят такие ужасные вещи, так пусть люди услышат их!       — Но зачем нормальным людям слушать всяких маньяков и психопатов с манией величия? — спросила Джейн, с интересом слушавшая Брауна.       — А как люди убедятся в том, что сторонники тирана говорят ужасные вещи, если их банально лишат возможности лично в этом убедиться и сделать выводы без посторонней помощи?       — Но они могут сделать неправильные выводы в силу своей необразованности, — возразил Сидней.       — Но они сделают их сами. Что правильно, а что неправильно — каждый решает сам.       — А если люди решат, что только диктатура может решить все их проблемы?       — Значит, у них найдутся аргументы в пользу такого утверждения. И демократия позволит им выразить своё мнение. Нацисты и коммунисты участвовали в выборах, хотя и те, и другие выступали за установление диктатуры. Мнение большинства решило, кто победит. Если люди хотят победы сторонников диктата, то демократы не могут им отказать. У любой диктатуры есть свои ростки. Она не появляется на пустом месте. И, более того, она даже имеет народную поддержку. Задумывался ли ты об этом, Сидней?       — Нет, — ответил Уотерстон. — У меня в голове не укладывается, как человек может поддерживать банду убийц? Такой выбор кажется мне омерзительным.       — Обездоленные, разочаровавшись в демократах, видят в решительно настроенном лидере-популисте надежду на лучшую жизнь. Они доверяют ему.       — Интересные у вас мысли, — сказал Коршунов, отрезая второй кусок ананаса. — Даже очень интересные. Ваши коллеги вас так могут заклеймить и коммунистом, и фашистом одновременно. Вы ведь находите оправдание тем, кого в вашей стране не любят.       — Прежде чем клеймить меня, пусть люди для начала ответят на вопрос, как немцы могли поддерживать такую ужасную идеологию как нацизм? Не стоит забывать, что исчадия ада пришли к власти мирным путём. Или пусть они объяснят, как ваши большевики смогли победить в ужасной гражданской войне, если их идеи так ужасны? Я привык смотреть на ситуацию с нескольких ракурсов. Лет тридцать назад я мыслил однобоко. Но в Испании я понял, насколько всё на самом деле сложно.       — Вы делали репортаж в Испании, когда там шла гражданская война?       — Нет. Я тогда поехал туда воевать. Пятнадцатая интербригада, британский батальон. Как я тогда выжил — сам до сих пор не понимаю.       — Да уж, с вашими взглядами кто-нибудь захотел бы отсечь вам голову, — пошутил Юрий.       — А мне её, образно говоря, и так чуть не снесли даже с моими тогдашними взглядами. Сначала франкисты, а потом ваши товарищи-сталинисты. Но что было, то было.       — А тебя случаем на поля сражений Чакской войны* не заносило? — в штуку спросила Джейн.       — Нет. Ладно, хватит с нас споров. День выдался насыщенный. Я устал до чёртиков. Лучше расскажите, как на нас с Джейн вышли военные?       — И правда, — поддержала Генри Росс. — Обезьяны притащились за нами прямо в отель.       — Мы сказали им, где вас искать, — честно признался Коршунов. — Мы с нашим «тихим американцем» попали на допрос к их лейтенанту. В парке нас поймали солдаты.       — Их поведение было отвратительно! — добавил Сидней, стоявший у окна, откуда открывался вид на соседний белый домик, пока Генри принялся есть холодное рагу. Снаружи снова полил дождь. — Они грубо нас обыскали.       — Ага, очень вежливое обращение. Солдаты взяли наши удостоверения и дали их лейтенанту. Он всё понял и потом он объяснил, что им от нас нужно.       — Та же гнусная ложь про наше же благо.       — Они пытали тебя, Сид? — спросила Джейн. — Почему ты им выдал нас?       — Юра первым сказал, — дал ответ Уотерстон.       — Я решил, что нам ни к чему осложнять отношения с армией, — сознался Коршунов.       — Здравое решение, — одобрил поступок Юрия Браун.       — Я тогда ещё не отошёл от шока. Я не понимал, что говорил. Меня трясло, — объяснил Сидней.       — Да, он сам не свой был, — подтвердил слова Уотерстона Юрий. — Солдаты с ним уж слишком грубо обошлись. Не надо было ему вырываться.       — Сволочи проклятые, — выругалась Джейн. — И ведь знают, выродки, как бить, чтоб следов не осталось.       — А вы как добрались до отеля? Вам ведь повезло, вас не сцапали, как нас, — поинтересовался Коршунов. — Засняли что-нибудь интересное?       — Я… — Росс хотела было рассказать о похищении, но Генри не дал ей договорить со словами:       — Не видели. Мы быстро вернулись в отель. Видели только, как броневик проезжал. И ничего больше.       «Им лучше не знать о нашем секрете. И о стрельбе на Карден-Плейс. Так безопаснее», — посчитал Браун.       В огромных глазах Джейн Генри увидел сильное удивление и непонимание. Однако американка не стала возражать ему.       Через пару часов, когда дождь прекратился, у домика остановился грузовик. Солдаты привезли корреспондентам их вещи. Бойцы свалили чемоданы в кучу на белый ковёр с лафиандийским национальным узором. Затем уехали.       «Не думаю, что они дали внятное объяснение Мелинде. Небось ворвались, поднялись на второй этаж и влетели в наши номера. Сгребли всё по чемоданам и уехали. Мейфер и уж точно Мелроуз вышли в коридор, услышав шум. Я не сомневаюсь, что моего тёзку заинтересовало, что забыли солдаты в номере Джейн. Она ему явно нравится», — подумал Генри.

***

      Следующее утро Генри встретил, ощутив приятный холодок. Он спал на диване в гостиной. Диван оказался маловат, англичанину пришлось вернуться калачиком, чтобы уснуть. Однако спаслось Брауну на удивление хорошо — сказалась усталость. К присутствию солдат англичанин отнёсся спокойно.       Генри проснулся раньше остальных журналистов. В доме стояла мёртвая тишина. Кузня пустовала. «А солдат уже сменили. Сегодня нас стерегут другие», — мимоходом заметил Браун, увидев незнакомых солдат в прихожей.       Свой день корреспондент начал с освежающего душа и бритья. Завтракал он в полном одиночестве, глядя в окно. Небо продолжало оставаться тёмно-серым, как и вчера. Миловидный домик, мокрые зелёные лужайки — сонная и умиротворяющая картина за окном казалась Генри идеальной, если бы её не испортили два солдата с винтовками. Они обходили двор, и англичанин приветливо помахал им. Бойцы не обратили на него внимания и пошли дальше. Генри же продолжил есть мясо с молотым перцем, которые первым делом он разогрел на плите, стоило ему появиться на кухне.       «Интересно, кому раньше принадлежал этот дом? Я бы хотел верить, что его владельца не убили вчера. Неприятно будет потом узнать, что вы переночевали в доме покойника. Н-да, умею я испортить вроде бы неплохое утро. Дурные мысли за завтраком не к добру. Никак не успокоюсь. Плёнка, дело в ней. Я надеюсь, Джейн успела спрятать её и заменить на другую. Тогда к нам не возникнет никаких вопросов. И мы точно выберемся отсюда живыми», — думал Браун, попивая сок лайма. Военные оказались щедры: к утру они привезли свежих фруктов и пару бутылок красного вина, напитка, как помнил Генри ещё с поездки в Испанию, солдат и крестьян.       Через час проснулся Коршунов, спустившийся в гостиную со второго этажа.       — Быстрее бы уже приехал их майор. Мне не терпится услышать полковника Нгемалу. Он вполне может оказаться нашим новым товарищем. Африканским Насером*. Насер же тоже был полковником, когда пришёл к власти, — сказал Генри Коршунов, выйдя из душа в синем халате, пока англичанин делал пометки в своей записной книжке, сидя на диване. — А из майора вполне может выйти Абдель Амер*.       — Как знать, кем он окажется на самом деле. Полковник ведь не поддерживал Народно-демократическую партию. Странно, что вы вчера не спросили у усатого майора о том, что думает его полковник про вашу страну. Вы сидели и молчали, будто у вас язык отнялся.       — Я обдумывал всё, что слышал. Нужно было собраться с мыслями. Да и потом я подумал, зачем мне дёргать майора, когда сегодня полковник даст ответы на мои вопросы? Или сказал бы майор, что его революционная организация настроена на сближение с нами. Вдруг бы наш «тихий американец» начал бы его клеймить? Я подумал, и так ведь шёл горячий спор. Зачем осложнять ситуацию? Нам были не нужны и не нужны сейчас натянутые отношения с армией. А наш американский друг хотел накалить их до предела. Африканцы же люди простые, могут принять всё и на… личный счёт. У вас так, кажись, говорят. Они помнят угнетение и пережитые в прошлом унижения. Тем более, полковник Нгемала не любит белых. Тут нужно головой думать, что говоришь, а не разозлить его и майора. Революционный террор — этап вполне закономерный, как и контрреволюционный террор в случае поражения революционеров. И ведь врагов революции карают люди пышущие ненавистью и гневом. Совсем не такие, каким должен быть страж революции в представлении Дзержинского.       — Забавно, вы только что поставили знак равенства между революционерами и их противниками, — со смешком заметил Генри, положивший на стол записную книгу.       — С чего вы взяли?       — Вы сказал, что террор революционеров так же неизбежен, как и террор врагов революции. Вы признали то, что оба лагеря прибегают к массовым убийствам людей.       — Ах, вот оно что. Всё у вас просто, мистер Браун, — Коршунов сел рядом с Генри. — Вылить ведро нечистот на оба лагеря, поставить между ними знак равенства и не вдаваться в подробности — вот она, ваша любимая схема. Вас не волнуют мотивы людей.       — В подробности я вдаюсь всегда очень подробно. Я слышал разные слова, по видел одинаковые поступки.       — Ваше отношение не даёт вам понять одну простую вещь. Революционный террор уничтожает паразитов, которые не дают трудящимся гордо поднять голову и почувствовать себя свободными. Жертвы революционного террора, угнетатели, они мешают прогрессу. Они тормозят развитие общества, не давая ему перейти от одной стадии к другой, более прогрессивной.       «Очень знакомые слова. В Испании я слышал нечто похожее. Призывы к убийству людей с иными политическими взглядами, оправдание расправ над соперниками коммунистов. Пол… то есть, Поль Бельвиль в открытую сказал мне, что людей вроде меня нужно уничтожать», — вспомнил Браун.       — Кого же тогда убивают противники революции? — спросил он. — Понятное дело, что революционеров. Но вот кто тогда революционеры в вашем понимании?       — Честные трудящиеся, прогрессивно настроенная часть интеллигенции — вот благодаря кому общество идёт вперёд. Они лучшие люди и сыновья своего народа.       — А убивают их люди подлые, недостойные и от народа оторванные?       — Именно так.       — Когда людей убивают ваши прогрессивные силы — тут у вас развитие. Когда людей убивают их противники — тут преступление. Одним можно, другим нельзя. Я правильно вас понял?       — Да, пусть и подобрали не те слова, чтобы озвучить мою мысль.       — Вы делите людей и потому ничем не лучше нацистов.       — Их деление в корне неверно. А вы, что же, людей не делите?       — Нет. У меня что от рук революционеров, что от рук их врагов погибают в первую очередь люди. Остальное меня не волнует. Мне одинаково противны убийства, творимые обеими сторонами. Раз они прибегают к таким способам, значит, между ними нет никакой разницы.       — Я думал, вы будете умнее. Вы не понимаете элементарных людей. Дальше у нас с вами разговор не пойдёт. Мне вас не убедить. Поздно уже. Вы в силу возраста считаете, что знаете всё на свете, и не хотите слушать других. Пойду я.       «А я-то думал, люди, оправдывающие массовые убийства во имя партии и революции, в его стране ушли вместе со сталинской эпохой. Пожелай Нгемала сотрудничать с русскими, и Юрий с радостью примется оправдывать террор полковника против оппозиции. Схема везде одинаковая: диктатор находит покровителя, попутно идут расправы над его личными врагами. Не забывают убивать и противников покровителя диктатора. Разница лишь заключается лишь в словах и цветах флага сверхдержавы, по чьим крылом устроится очередной сукин сын», — рассуждал Генри.       «Сидней и Юрий похожи, у них даже имена созвучные. Они оба одержимы светлой идеей. Враги прогресса и революции — противники демократии. Интересно только, готов ли Сидней оправдывать массовые убийства? Пожалуй, мне куда проще говорить с Джейн», — подумал Браун, когда в гостиную спустилась Джейн.       — Доброе утро, — поздоровался Генри. Стоило англичанину увидеть девушку, как его начало распирать от любопытства: «Сейчас самый подходящий момент, чтобы выяснить, спрятала ли Джейн ту злосчастную плёнку или она попала в руки в майору вместе с фотоаппаратом. Рядом никого».       — Доброе, доброе.       — У тебя найдётся свободная минутка? Нам нужно поговорить. С глазу на глаз, — тихо сказал Браун.       — Да, но дай мне освежиться и одеться.       — Только быстрее.       После душа Джейн поднялась обратно на второй этаж. Через минут пять она, уже совсем другая и не похожая на саму себя, спустилась в гостиную. В брючном костюме бежевого цвета Росс напоминала сейчас студентку-практикантку в юридической фирме или стенографистку, но никак не ту дерзкую на язык бунтарку, привыкшую ходить в модных джинсах и чёрной футболке. Пиджак, белая рубашка и приталенные брюки с одной стороны выглядели строго, но с другой стороны отлично подчёркивали достоинства стройной фигуры девушки. Свои вьющиеся волосы, обычно всегда распущенные, она собрала в тугой хвост.       — Отлично выглядишь, — сделал комплимент американке Генри. — Теперь ты у нас примерная девочка?       — Вроде того. Я не знаю, сколько лет полковнику Нгемале, но вряд ли ему по нраву современная мода. Да и на встречу с большими боссами всегда было принято одеваться чуть лучше монашки. Неудобно, но правила есть правила. Президентам я ещё вопросов не задавала. Максимум — какой-нибудь панамский пресс-секретарь. Так о чём ты хотел со мной поговорить? — Джейн подсела к Генри на диван и огляделась по сторонам. Рядом никого не оказалось, солдаты говорили в прихожей, Сидней спал, а Юрий готовился к встрече с полковником. — У меня есть к тебе тоже к тебе один вопрос по поводу вчерашнего.       — Плёнка, — прошептал ей на ушко англичанин. — Ты её спрятала?       — Да, успела. Не волнуйся. Она осталась в отеле. У них её нет, — шепнула на ухо уже Генри Росс.       От слов Джейн Генри ощутил такое облегчение, словно солдаты убрали от его затылка винтовочное дуло.       — А фотоаппарат? Ты сменила плёнку?       — Да. Я сделал всё в точности так, как ты сказал.       — Замечательно.       — А теперь уже потрудись ответить на мои вопросы. Почему ты вчера не дал мне рассказать о похищении Мелроузу и Сиду? Я доверяю тебе. Но объясни, почему они ничего не должны знать?       — Им ни к чему знать о том, что может их убить, — доходчиво объяснил британец. — Сидней не умеет держать язык за зубами. А Юрий слишком сознателен. У Сиднея нет никакого такта. Вчера он начал обвинять майора в смертных грехах. Представь себе, что скажет майору Сидней, если наш секрет перестанет быть секретом?       — Нам крышка в таком случае.       — Именно. Ничего ему не говори. Забудь. Плёнку заберём без него. Объяснишься уже в Америке.       — Я поняла.       — О чём вы там шепчетесь? — спросил, спустившись без единого звука, Уотерстон.       — Подойди к нам, — сказал ему Генри. Росс удивилась, у неё чуть не повылезали глаза из орбит, что выглядело довольно забавно со стороны. Но девушка промолчала.       Сид сел слева от Брауна.       — Мы шепчемся о том, как нам надоели эти солдаты, — прошептал Генри. — Мало ли что, они вроде понимают по-английски. Не стоит их злить.       — Вы боитесь их? Я считаю, что нужно говорить только правду им прямо в лицо. Пусть знают, что мы о них думаем, — Сидней шептаться не стал.       — Тогда будь готов нести ответственность за каждое своё слово. Последствия могут тебя не обрадовать, — ответил Браун, услышав, как на дороге остановился сначала армейский джип, а потом бронетранспортёр.