Перелом, убивающий надежду

      К корреспондентам приехал капитан Осмоломбо, злой как стая голодных волков. Капитан вошёл в гостиную в сопровождении двух солдат.       — Где четвёртый? — Осмоломбо не стал здороваться с журналистами и сразу перешёл к делу. Выражение лица у капитана было такое, будто его несправедливо понизили в звании и заставили приглядывать за детьми майора. Полный ненависти и злобы ко всему живому взгляд офицера буквально обжигал Генри, точно струя, пущенная из огнемёта где-нибудь в джунглях французского Индокитая.       — У себя в комнате на втором этаже, — ответил Браун.       — Зовите его сюда. Быстро!       — Сидней, будь добр, позови Юрия, — вежливо попросил Уотерстона Генри, чей голос прозвучал сейчас так неестественно мягко, словно он находился не в заложниках у лафиандийских военных, а гостил у престарелого лондонского аристократа. Браун хотел, чтобы Сидней ушёл, боясь, что американец выведет из себя и без того злого капитана.       Уотерстон пошёл за Юрием. Когда они оба спустились обратно в гостиную, Осмоломбо прорычал, подобно тигру:       — Собирайтесь! Майор Говонда приказал мне привести вас, штатских слюнтяев и беломордых уродов, к полковнику! Шевелитесь! Ты, с бородой! — далее капитан обратился к Сиднею. — Да, я к тебе обращаюсь, рожа бородатая! Ты сидишь здесь дальше. На тебя приказ не распространяется. Только попробуй тявкнуть мне!       — Ваш майор испугался меня. Он трус. Боится, что я брошу вызов вашему полковнику и не стану ему подчиняться. Он преступник, — смело ответил капитану Сидней.       — Помолчи, пожалуйста, — попросил его Браун.       — Они хотят заткнуть меня. И вы тоже, Генри?       — Молчать, скотина! Молчать, я сказал! Вы, уроды беломордые, смеете тявкать без команды?! Кто вам разрешал пасть свою открывать! Ты, бородатый недоумок! Сидеть здесь! Не выводи меня из себя! — закричал Осмоломбо, замахнувшись кулаком, но так и не ударив Уотерстона. «Видимо, майор приказал капитану и пальцем не трогать нас, даже Сиднея», — посчитал Браун.       В бледно-голубой рубашке, синих брюках со стрелками и с повешенной через плечо сумкой Генри из дома вышел под конвоем. Позади него брели Джейн и Юрий, в белой рубашке с короткими рукавами и галстуке напоминавший больше советского дипломата, чем журналиста. Осмоломбо и его заместитель хлюпали ботинками по лужам впереди.       — За кого он меня принимает? Я боевой офицер, я убил «белого гиганта»* в Конго, пока наш майоришка отсиживался в штабе. Я ему не почтальон, — тихо ворчал капитан. Вместе со вторым лейтенантом они шли впереди всех, солдаты, Джейн и Юрий не слышали их разговора, а Браун упорно делал вид, что и он тоже.       «Он не жалует своего командира, ещё вчера это было видно», — подумал Браун.       — Ничего, ещё немного осталось. Скоро никто не посмеет нам приказывать.       — Говонда — выскочка и чистоплюй. Я с радостью испорчу ему мордашку, — ответил шедший рядом с Осмоломбо второй лейтенант.       — Скоро настанет наш час.       «Не успели они свергнуть президента, как у них уже возникли противоречия. Революция порождает обделённых. Лучше не лезть в дела военных. Я ничего не слышал и ничего не видел», — решил для себя Браун. Шедшие позади него солдаты слишком громко разговаривали и смеялись, заглушая голоса офицеров.       Военные будто вторглись на миленькую улицу. Именно так показалось Генри, увидев на дороге джип и бронетранспортёр. На фоне белых домиков и лужаек они выглядели как нечто чужеродное.       Осмоломбо с лейтенантом сели в «Виллис» с брезентовым верхом. Корреспондентов посадили в стоявший позади джипа БТР. Дорога не заняла много времени. Через двадцать минут колонна остановилась у здания парламента, которое охраняли два танка и рота солдат только со стороны Площади Независимости.       — Доброе утро, — поприветствовал корреспондентов майор Говонда, вышедший им навстречу. — Наши планы изменились. Пресс-конференция начнётся через пятнадцать минут, а не в обед, как я изначально планировал. Прошу за это прощения. Пока конференция не началась, вы сделать пару снимков. Фотографируйте всё, что понравится. В рамках дозволенного, естественно. Ах, да, чуть не забыл. Пора вернуть вам ваши фотоаппараты. — Затем Говонда дал команду солдату, стоявшему рядом. Тот отошёл к джипу майор и потом вернулся с фотоаппаратами.       — Как вежливо с вашей стороны. Я уж думала, вы решили над нами поиздеваться с утра пораньше, — язвила Джейн, взяв фотоаппарат из рук солдата.       — Нет, ни в коей мере. С вами, кстати, интересная ситуация складывается. Вы, мисс Росс, уже несколько дней в Лафианде, а так ничего у нас и не сфотографировали. И во время нашей операции тоже ничего не сняли. Странно, не находите?       Генри ощутил сильное волнение. Теперь всё зависело от того, насколько хорошо Джейн сыграет свою роль. А его действия ни на что не влияли. «Опять! Опять я ничего не решаю! Я опять нахожусь в чужой власти! Джейн должна его провести, иначе нам несдобровать!» — в страхе подумал Браун.       — Я испугалась, у меня дрожали руки. Когда на площадь выехали ваши танки, и началась пальба из пулемётов, у меня сердце чуть не выпрыгнуло из груди. В жизни не видела и уж точно не слышала ничего ужаснее. Спасибо, что напомнили. Очень вежливо с вашей стороны напоминать о том, о чём хочется забыть. Вы довольны? — недовольно ответила Росс, сморщившись так, чтобы у майора возникло впечатление, что ей больно говорить о вчерашней перестрелке на площади.       — Простите, я ни в коей мере не хотел вас обидеть. Простое любопытство, — проговорил с виноватым видом Говонда.       — Я только недавно в вашей стране, а тут началось такое! Мы с Сидом и освоиться толком не успели, как вам вчера приспичило пострелять. Но вот теперь я наверстаю упущенное, раз вы разрешили фотографировать здесь всё.       Получив фотоаппарат, Генри пожелал заснять огромную дыру, проделанную вчера танком в стене здания парламента. Говонда остановил его:       — Не надо. Маленькое недоразумение не заслуживает внимания прессы.       — Ладно. Тогда, может, я тогда сфотографирую вас? Вы ведь тоже фигура значимая, как я понимаю, — предложил Браун.       — Я правая рука полковника.       — Тогда начнём?       Говонда отлично смотрелся в кадре. Дружелюбная улыбка на миловидном лице майора делала его героем скорее положительным, чем отрицательным. Браун сфотографировал офицера у входа в здание парламента, затем у танка. Потом майор забрался на башню «Шермана» и гордо вытянулся во весь рост с широко поднятой головой и торжествующим видом победителя, не то покорившего Эверест, не то выигравшего самое кровопролитное и жестокое сражение в мировой истории. Напоследок Браун сфотографировал Говонду вместе с Джейн и Юрием.       — Вы просто находка для журналистов, — сказал Генри майору. — Хорошо смотритесь в кадре.       — Спасибо. Мои люди грубы. Но я совсем другой.       — Позволите теперь мне сфотографировать вас? — спросил у Говонды Юрий.       — Да, пожалуйста.       — И я тоже щёлкну вас, — сказала Джейн.       — Уступите вашей коллеге? — спросил у Коршунова майор.       — Да, на здоровье.       После «фотосессии» лафиандиец сверился с часами.       — Нам пора. Полковник вот-вот приедет. Вы должны встретить его уже в здании.       Корреспонденты последовали за Говондой во двор, а потом вместе с ним они блуждали уже по коридорам здания парламента. Пулевые отверстия на стенах дали Брауну понять, что солдаты стреляли не только снаружи, но и внутри здания, зачищая комнаты от тех, кто оказывал им сопротивление. «А, может, по солдатам никто и не стрелял. Военные могли убить всех парламентариев до единого, — задумался Генри. — Майор ничего объяснять не станет. Глупо даже заикаться о судьбе парламентариев. Если их убили, то это никак не докажешь — солдаты хорошо потрудились. Здесь нет ни одной капли крови. Гильзы собрали, наверное, после штурма. Не завидую я депутатам, если вчера их перебили».       — Майор, а скажите, каких политических взглядов придерживается полковник Нгемала? — спросил по дороге Коршунов. — Как он относится к возможному сотрудничеству с Советским Союзом?       — Я думаю, будет лучше, если полковник сам ответит на ваши вопросы, — ответил Говонда. — Сюда, пожалуйста.       Майор завёл журналистов в просторную комнату с видом на зданий двор, где Браун увидел ещё пару «Шерманов» и солдат у забора.       — Ваши места. Прошу, — Говонда указал на три стоявших в одном ряду деревянных стула с мягкой обивкой. Позади них Генри увидел ещё один ряд стульев. В другом конце комнаты перед окнами он заметил трибуну.       — Фотографировать полковника можно только с его разрешения. Охрана хорошо подготовлена. Лучше не провоцировать её резкими движениями без предупреждения, — сказал Говонда, когда журналисты сели. Браун устроился в центре, стул слева от него занял Юрий. Джейн села справа от англичанина. — Да и сам полковник не любит резких движений.       «Война оставила на нём свой неизгладимый отпечаток. Полковник резал японцев штыком в джунглях Бирмы. После такого уже на уровне рефлексов набросишься на человека, который без предупреждения резко выставил руку вперёд», — решил Генри.       Позади англичанина занимали места лафиандийские журналисты. Их оказалось всего двое — Джошуа Гакумба из газеты Национальной партии «Унквизе Лафианда» и Роберт Накруме из газеты Народно-демократической партии «Глас народа». «Джошуа, Джошуа. Я помню новозеландца по Джошуа Мейси. Его расчёт прикрепили к нашему взводу в Греции», — вспомнилось англичанину.       Оба лафиандийца находились в приподнятом настроении. Они с нетерпением ждали встречи с новым главой государства и не могли усидеть на одном месте. Их ноги так и дёргались туда-сюда. В чёрных глазах африканцев Генри видел блеск. Переворот они, скорее всего, оценивали положительно, в чём Браун убедился, задав им напрямую вопрос об отношении к свергнутому президенту. Оба ответа подтвердили догадки Генри.       — Президент Аримба оказался слишком слаб. Он, в принципе, никогда и не отличался силой воли. Поэтому ваши власти и поставили его во главе нашей страны перед своим уходом. На него даже давить не надо было, его стремление угодить вам не знало границ. Полковник Нгемала другой. Он вожак, волевой лидер. Даже не так… полковник Нгемала как вождь, а вся Лафианда — его племя. Вождь явился народу, словно услышав зов далёких предков, — ответил Гакумба.       — Джошуа рассуждает слишком примитивно. Полковник Нгемала возглавил народную революцию. Вы думаете, он появился вчера так же внезапно, как гром и молния среди ясного неба? Ничего подобного. С каждым годом недовольство Аримбой только росло. Мы получили фиктивную независимость. Наша земля принадлежит вашим плантаторам, а не нашему народу. Мы ничего не получил после вашего ухода, — озвучил своё мнение Накруме.       «Будто бы теперь народ получит то, что ему причитается?» — пробежала в голове у Брауна одна неприятная мысль.       — Верно говорите, — поддержал Накруме Юрий. — Народ жаждал и жаждет перемен. Люди ждали революции.       — Джошуа, — обратился к Гакумбе Генри, — я слышал, что в вашей партии далеко не все жалуют полковника. Некоторые называли его «прихвостнем оккупантов», «марионеткой белых» и просто «предателем». — Браун зачитал отрывок из записной книги.       — Вы правы, верхушка партии во главе с господином Ндонго против полковника Нгемалы. Но сотни молодых членов нашей партии готовы поддержать его, — ответил тёзка новозеландца, вместе с которым Генри прошёл путь от материковой Греции через Крит и Северную Африку до Италии. — У них нет лидера. Пока что.       «Против Аримбы националист, лафиандийские социалисты и советский коммунист. Неужели только я один не на стороне полковника? Кто-то же должен ещё поддерживать свергнутого правителя?» — задумался Браун.       — Ты тоже одобряешь свержение президента? — спросил он у Джейн. — Здесь все прямо без ума от полковника.       — Да мне всё равно. Мне нужна сенсация. Если бы не переворот, я бы осталась ни с чем, — ответила Росс.       «Выходит, я один и против всех?», — подумал англичанин.       — Не задавай полковнику провокационных вопросов, — посоветовал девушке Генри. — Не веди себя с ним точно так же, как с капитаном Осмоломбо. У военных своеобразное чувство юмора. Твоих шуток Нгемала может не понять.       — Я поняла. Ты как заботливый папаша. Обо мне даже мой старик так не печётся, как ты. Раньше я думала, что ты старый козёл, которому хочется порезвиться с молодыми козочками. К счастью, я ошиблась. Ты у нас верный муж и занудливый папаша.       — Что правда, то правда.       — В год моего рождения тебе, по идее, стукнуло тридцать два.       В разговор корреспондентов резко вмешался майор Говонда:       — Когда полковник войдёт, встаньте и поприветствуете его.       Вскоре солдаты в комнате с белыми стенами вытянулись по стойке «смирно» и замерли на месте. В помещение вошёл полковник Нгемала, за ним последовала его охрана и один долговязый сержант с папкой в руках. «Мальчишку уже и не узнать», — подумал Генри, посмотрев в сторону полковника. Он не походил на могучего воина. Среднего роста, худощав, ещё и лицо напоминало гнилую сливу. Браун даже успел разочароваться: «Из-за него я здесь? Это о нём было сказано столько слов? Это он отличился в рукопашных схватках в джунглях? Не верю, что всё из-за вот него».       Однако затем Генри получше присмотрелся к шедшему к трибуне, стуча каблуками по деревянному полу, полковнику в мундире цвета хаки, рубашке с галстуком и фуражке. И мнение корреспондента о Нгемале быстро изменилось. В первую очередь, англичанина заинтересовала походка полковника. Он уже одним только своим уверенным шагом показывал, кто здесь хозяин. Нгемала держал голову высоко поднятой, его спина была ровной, а осанка мало чем отличалась от королевских гвардейцев, охранявших Букингемский дворец. В каждом шаге чувствовалась недюжинная сила.       Но ещё более яркое впечатление оставил у Генри взгляд полковника. В маленьких притаившихся между могучим лбом и щеками глазах Нгемалы сверкнуло презрение к белым журналистам. Он смотрел на них как на три навозных кучи или как на тараканов. От такого тяжёлого и пугающе пронзительного взгляда Генри стало страшно. По спине англичанина пробежал холодок. Полковнику не понадобилось ничего говорить. Его взгляд сказал Брауну куда больше миллиона слов, каждое из которых пропитала бы жгучая неприязнь. Полковник не скрывал, что ему приходилось убивать, и он не считал убийство чем-то зазорным. Оно было для него в порядке вещей.       Долговязый сержант с длинными бакенбардами смело шёл след в след за Нгемалой. Генри показалось, что сержант позволяет себе слишком много, и сейчас полковник окинет его настолько тяжёлым взглядом, что тот побежит восвояси и проломит стену головой от страха. Даже майор Говонда покорно стоял в стороне рядом с солдатами. А молодой сержант следовал за Нгемалой, что-то говоря ему на языке шонда. И диктатор отвечал своему спутнику без раздражения и агрессии. Даже наоборот, в голосе полковника слышались нотки доброжелательности. Властитель по-доброму улыбнулся сержанту.       «Удивительно. Я думал, такие угрюмые лбы из чугуна не умеют улыбаться. Грозному полковнику не чужды и простые человеческие радости. Наверное, его сын. Отличный вышел бы кадр», — подумал Генри, наблюдая за разговором лафиандийцев.       Сержант передал папку Нгемале и потом встал в углу у окна пзади трибуны. Полковник за секунду посерьёзнел.       — Доброе утро, — начал он. — Я рад приветствовать вас в столь знаменательный для нашей страны момент. Как вы знаете, вчера власть президента Аримбы были низложена. Армия не могла больше оставаться в стороне, видя бедственное положение дел в стране. Сформированный вчера Совет национального освобождения является временным органом власти. Он наделён чрезвычайными полномочиями и служит интересам только лафиандийского народа, в отличие от президента Аримбы. Он боялся пойти против воли наших поработителей — их мнение волновало его больше, чем умоляющие крики о помощи наших людей.       Выступая перед журналистами, полковник обошёлся без листа бумаги.       — Аримба не мог ступить шагу без совета чиновников из Содружества. Несложно догадаться, кому на самом деле принадлежала власть в нашей стране. Мы же вернули её нашим людям. Долгие годы белые… европейцы грабили Лафианду. И грабёж продолжался и после их якобы ухода из нашей страны. Пока Аримба находился у власти, грабёж продолжался дальше. Я, честный офицер и патриот своей страны, мои соратники, такие же честные патриоты, как и я — все мы с грустью наблюдали за разграблением нашей страны, — продолжил полковник, в чьём голосе нарастала ярость. Генри боялся, как бы Нгемала не вошёл в раж и не набросился в порыве гнева на него. — Вчера мы раз и навсегда положили этому конец. Вчера настал день истинного освобождения от иноземного гнёта. Со вчерашнего дня началась принципиально новая эпоха в нашей истории, а трёхвековому порабощению Лафианды пришёл конец.       «Речь в духе Лумумбы*. Сейчас он пустится в долгий рассказ о том, как его народ угнетали с самого семнадцатого века, припомнит каждое несправедливое решение колониальной администрации. Если президент Аримба решил забыть о прошлом в настоящем, чтобы прошлое не мешало идти вперёд навстречу будущему, то Нгемала, я уверен, поступит в точности да наоборот. Он припомнит нам в настоящем все обиды прошлого. И прошлое перекроет дорогу будущему. Нгемала повернёт всё назад», — посчитал Генри, и полковник, сам того не ведая, поспешил подтвердить его догадки:       — Европейцы принесли нам одни только страдания и ничего больше. Они думали, что останутся хозяевами нашей страны и после обретения ею «независимости». Но вчера Лафианда перестала принадлежать им! Теперь она принадлежит нам, её детям. Однако одной лишь смены власти недостаточно. Мы окончательно сбросим оковы угнетения только тогда, когда вернёмся к истокам — образу жизни наших великих предков. Они не знали иноземного гнёта и жили свободно.       «Назад в каменный век. Отличная политика для того, чтобы доказать всем, что в Африку лучше как и прежде детям не ходить. Вот только захотят ли люди, особенно жители Джеймстауна, отказаться от благ цивилизации и вернуться в ветхие лачуги? Нужно ли вообще возвращаться назад? Ведь до нашего прибытия туземные племена влачили жалкое существование и воевали между собой. Полковник хочет вернуть эти времена? Мы принесли много горя. Но и блага тоже», — задумался Браун, слушая полковника.       — Перед нами стоят грандиозные планы. И я как Совета национального освобождения не отступлю ни на шаг, пока не воплощу их в жизнь. Я проведу реформы, которые кардинальным образом изменят жизнь бедняков к лучшему. Вчера народ сделал свой выбор, поддержав меня. И я не разочарую его.       «Он выиграл бы выборы, допусти власти его к ним. Полковник нашёл для бедняков врага. А ненависть к кому-то объединяет людей куда лучше, чем любовь. Всё сказано просто и понятно, а сам Нгемала выглядит увереннее некуда. В его грозном голосе слышится не только гул строевых команд и приказов, отдаваемых под градом пуль и снарядов. Я слышу в голосе Нгемалы мощь. Каждое слово он произносит так, как стреляет целая батарея орудий крупного калибра. Его слово сравнимо с целым залпом», — записал Генри.       «Именно такой человек может сплотить вокруг себя потерявших надежду бедняков. Он не станет рассказывать им о том, как тяжело разрешить все проблемы разом. Полковник сначала напомнит им, кто во всём виноват, затем доходчиво объяснить, как можно легко решить проблему и скажет, он ни на шаг не отступит от своего решения. И разумеется, Нгемала не потерпит любого, кто посмеет ему перечить. Для людей безграмотных полковник просто идеален. Он не боится взять всё на себя, и им останется подчиниться ему. Нгемала не скажет: «Вы должны решить, как нам поступить и что нам делать». «Делай, как я сказал», — вот принцип его политики», — продолжил описывать своё впечатление о новом правителе Браун.       Англичанин видел полковника от силы минут десять. Однако то, как Нгемала держался на публике, то, с какой покорностью подчинялись ему люди, говорили о нём очень многое. Да и речь полковника говорила сама за себя. Всё это позволило Генри уже сформулировать представление о будущей политике новой власти.       — Есть вопросы? — строгим голосом спросил Нгемала. Его вопрос звучал скорее как команда.       Как заметил Генри, Росс, слушая диктатора, сжалась от страха. Дерзкая и острая на язык корреспондентка, которую знал Браун, будто тайком убежала в коридор, а на её месте сидела робкая зайчиха в человеческом обличье. «Джейн можно понять. У Нгемалы пугающий взгляд. Кажется, будто он вот-вот прикажет расстрелять нас. Или убьёт собственноручно», — задумался англичанин.       — Я бы хотел спросить вас, господин полковник, какова политическая программа Совета? Не могли бы вы коротко о неё рассказать? — задал вопросы, поднявшись и по-солдатски вытянувшись, Гакумба. Грозная наружность властителя Лафианды кого угодно заставила бы встать перед ним по стойке «смирно». Даже гигант-атлет или бодибилдер, встретив Нгемалу, ощутил бы себя жалкой мошкой. Взгляд с меткой убийцы пугал сильнее горы мускулов.       — Коротко? Лафианда будет принадлежать только лафиандийцам, — дал очень короткий, но очень понятный ответ на вопрос Гакумбы полковник. Вместо долгих и пространных речей о национализации и решении аграрного вопроса журналисты услышали громкое заявление, похожее на лозунг. Ответ решительно настроенного лидера прозвучал как слоган его будущей политики. — Есть ещё вопросы?       — Кто помимо вас входит в Совет национального освобождения? — снова поднялся Гакумба.       Нгемала назвал имена четырёх офицеров, одного подполковника и трёх майоров, в чьё число входил Джейкоб Говонда.       После Джошуа к Нгемале обратился с вопросом Роберт Накруме:       — Господин полковник, можно ли считать ваш ответ на вопрос моего коллеги заявлением о готовности провести национализацию?       — Можно. Но я стараюсь обходись без заумных европейских словечек. Я говорю на одном языке с народом Лафианды и говорю так, чтобы люди без труда меня понимали.       «Как именно Совет национализирует собственность европейцев? Речь же о ней в первую очередь идёт. Не стоит даже думать, будто Нгемала выкупит плантации и отели. Нет, он поступит точно так же, как и коммунисты. Неужто у Советского Союза станет на одного друга больше?» — задумался Браун. Словно прочитав мысли Генри, к Нгемале обратился Коршунов с давно мучившим его вопросом:       — Товарищ полковник…       — Не товарищ, а господин полковник, — Нгемала тут же поспешил поправить Юрия. Слова офицера сказали очень многое о его отношении к СССР и коммунистической идеологии, но Коршунов не отступил:       — Господин полковник, настроены ли вы сотрудничать с Советским Союзом и другими социалистическими странами? Ваши устремления будут встречены с одобрением в нашей стране.       — Не настроен. Ваша страна такой же хищник, как Британия или Франция. Вам, белым, всем вам нужно в Африке одно и то же, — слова Нгемалы разочаровали Юрия. — Будущее Лафианды не в союзе с угнетателями. Нам с ними попусту не по пути. У нас свой, особый, путь развития. Ваша страна стремится навязать всему миру свои ценности. Она ничем не отличается от Америки. Но народы Азии и Африки вольны сами выбирать свою судьбу, без вашей диктовки. Мы не колония!       — Но наша страна наоборот настроена помочь вам…       — Вы потребуете взамен подчиняться вам. Уясните, вы, белые, мы вам больше не подчиняемся и подчиняться не будем. Мы сами себе хозяева.       — Но мы не требуем подчинения…       — Расскажите это венграм. Вы покарали их почти десять лет назад за отказ подчиняться вам. И вот теперь ваша страна запустила свои щупальца в Африку.       — В Венгрии вспыхнул фашистский контрреволюционный мятеж.       — Ничего подобного. Люди отказались подчиняться вашим марионеткам вроде Аримбы. Вам тоже нужно подчинение. Передайте своему вождю следующее: мы ему не подчинимся.       Юрий сел на место в полном разочаровании.       — Есть ещё вопросы? — спросил полковник.       — Так точно, — ответил Генри. — Что вы можете сказать о президенте Аримбе? Он арестован?       — Нет, он находится на свободе, — ответил Нгемала.       — Ему будут предъявлены обвинения? Вы намерены судить его?       — Нет.       «Правильно, суда не будет. Президент Аримба просто станет «пропавшим без вести», — догадался Генри. — Его убьют где-нибудь за городом и закопают в безымянной могиле, лишив последнего — честного имени, указанного на кресте вместе с датой рождения и датой бесславной гибели от рук палачей».       — Вы знаете, где он находится на данный момент?       — Да. Дома, — на вопрос Брауна Нгемала отвечал с неприкрытым раздражением. Он как бы говорил своим взглядом: «Что ты, белая сволочь, себе позволяешь? Я здесь командую. А ты никто».       Англичанин без труда догадался, что его обманывали. Полковник лгал неумело, как и подобало людям грубым и крайне прямолинейным: «Он преуспел куда больше, идя напролом прямо на врага. Плести интриги и постигать искусство обмана не в его правилах. Но обстоятельства вынуждают Нгемалу лгать».       — А что вы скажете о депутатах парламента? Что с ними? Где они находятся на данный момент? — поинтересовался судьбой парламентариев Браун.       «Ещё одно слово, и ты труп», — прочитал он на суровом лице рядового, достигшего вчера вершины власти.       — Дома.       — Спасибо. У меня больше нет к вам вопросов, — Генри решил отступить и не злить полковника.       Затем Нгемала разрешил корреспондентам сфотографировать его за трибуной. Послышались щелчки фотоаппаратов.       — А разрешите заснять вас вместе с сыном? — попросил Генри. Ему понравилась идея показать читателям «Таймс» другого полковника, брутального диктатора, словно с самого рождения жившего на поле брани, но в то же время человечного и заботливого отца. Журналисту хотелось увидеть в живом изваянии страха человека.       — С сыном? — переспросил Нгемала.       — Так точно. Вместе вон с тем сержантом, — указал на сержанта с длинными бакенбардами Генри.       — А, с Теодором. Он мой племянник.       — Но дядюшка относится ко мне как к сыну, — сказал Теодор Нгемала, подойдя к дяде.       — Улыбнитесь.       Улыбка на лице полковника выглядела странно, как природная аномалия. Однако Браун всё же посчитал её искренней и живой. «Он привык настолько сильно ходить с угрюмым лицом, что, кажется, ему вообще чужда радость. А, может, мне привычно видеть людей, олицетворяющих собой войну и страх, добрыми», — задумался корреспондент, фотографирую главу Совета и Теодора Нгемалу, человека с виду наглого и окружённого чрезмерной заботой со стороны влиятельного дяди.       — Благодарю вас.       Пресс-конференция подошла к концу. Первыми из зала вышли полковник с Теодором и охраной. Майор Говонда вывел Генри, Джейн и Юрия из здания во двор лишь через десять минут.