Перелом, убивающий надежду

      Солнце светило слабо, в воздухе чувствовалась утренняя прохлада. Внизу по всему побережью тянулась полоска пляжа, а за ней необъятная морская гладь простиралась до светлого горизонта. А наверху, на просторном балконе отеля «Мейфлауэр» за круглым столиком сидели Генри, Джейн, Сидней и Джеро.       — В прошлый раз мы попали в самый эпицентр событий. Зато вчера я всё проспал в отеле, — сказал Генри, сделав глоток чая с жасмином и любуясь цветком папоротника в горшке.       — Мы вчера могли бы такое заснять! Материал вышел бы убойный! Наверное. Но было темно, а у меня ещё и плёнка, как назло, чёрно белая,  — говорила сидевшая справа от Генри спиной к морю Росс. — Обидно. Ваша страна начинает мне нравиться ещё больше. Мы с Сидом приехали позавчера, и сенсация не заставила себя долго ждать. Надо же ведь! Попытка военного переворота спустя три месяца после военного переворота! Звучит как злая шутка.       — Вы зря вернулись в Лафианду. Белым тут не рады, пока вас ещё терпят, — произнёс Джеро, никуда сегодня не спешивший. — Но вот Осмоломбо… вчера он запустил целый механизм. Я неплохо знаю историю европейских стран. Когда заговор терпит неудачу, тогда власти делают свой ход.       «А ведь я мог сказать Говонде о намерениях Осмоломбо ещё три месяца назад. Но чем я мог бы подтвердить свои слова? Мне вообще казалось, что Осмоломбо из тех людей, которые постоянно жалуются на жизнь, грезят грандиозными планами и ничего не делают для их претворения в жизнь. Однако я ошибался — Осмоломбо всё же перешёл от слов к делу. Хотя лучше бы он и дальше продолжил заниматься пустословием. А так он загубил не только себя, но и всех, кто вчера пошёл за ним. Их убили моё молчание, моё малодушие и моё нежелание вмешиваться в чужие дела. Но опять же, не факт, что Говонда поверил бы мне. Я ничего не мог доказать. Цена ошибки слишком высока — ошибись я, и меня могли бы убить», — задумался Генри, поставив кружку на стол.       — Я проспал вчерашнее обращение полковника по радио. Осмоломбо убили вчера? — спросил Браун.       — Нет. Его казнят сегодня. Военный трибунал быстро вынес ему приговор, о чём на весь Джеймстаун раструбили люди полковника. Час назад по радио сказали, что приговор приведут в исполнение в десять утра. Сегодня. У нас порядки теперь изменились. На казнь Осмоломбо зовут всех желающих. И люди придут, бедняки точно, — ответил Джеро.       — Всё как в дремучем средневековье, — с нескрываемым отвращением сказал Сидней.       — А где будут казнить этого нервного капитана? — задала вопрос Джейн.       — На Площади Независимости, — дал ответ на вопрос девушки Джеро.       — Мы успеем туда сходить. Не засняли уличные бои, так заснимем тогда казнь Осмоломбо, — как и прежде, Джейн рвалась на «передовую».       — Слишком рискованно, — поспешил отговорить американку Генри.       — С чего ты взял? Вояки же ничего не скрывают и зазывают народ поглазеть на казнь.       — Всё равно, не стоит испытывать судьбу.       — Ой, ладно. Если солдатня не даст мне сфотографировать капитана на виселице, то я не стану спорить, а уйду.       — На вашем месте я бы уезжал из Лафианды, — посоветовал корреспондентам Джеро. — Две недели назад у нас в городе прошли погромы: бедняки громили дома и магазины белых. Власти даже не вмешались. А после выходки Осмоломбо у нас везде начнут вынюхивать заговорщиков.       За три месяца с момента военного переворота Лафианда успела заметно измениться. Туда теперь летали самолёты от силы двух-трёх авиакомпаний, да и то очень редко и с большой неохотой, из-за чего Генри пришлось лететь в Кот-д’Ивуар и уже оттуда добираться до Лафианды на машине. Далеко не все шофёры хотели везти англичанина в Джеймстаун. Брауна долго отговаривали, однако он остался непреклонен.       Как выяснилось, европейцев медленно, но верно, без лишней спешки и даже как-то неторопливо изгоняли из Лафианды. Разбойные шайки захватывали плантации и фермы, запугивая и даже убивая их владельцев. Власти же всячески отрицали даже само существование таких банд. Такое поведение полковника Нгемалы только усиливало желание европейцев уехать из страны. Они без труда понимали, кто на самом деле повелевал вооружёнными молодчиками, называвшими себя «ополченцами».       При этом Совет национального освобождения на официальном уровне не призывал ни к убийствам, ни к грабежам, ни к погромам. Слышались только довольно сдержанные выпады в адрес европейцев, но не более того. Складывалась довольно странная картина, когда военные вроде бы ничего не делали, однако иностранцы бежали из Лафианды именно из-за их действий.       В Джеймстауне обстановка отличалась куда большим спокойствием. Пока в малых городах, деревнях и за их пределами постоянно происходили погромы, набеги вооружённых шаек и незаконные захваты плантаций или ферм, в столице никому не доводилось видеть «ополченцев» с разрисованными лицами и старыми винтовками в руках. Движущей силой погромов двухнедельной давности оказалась беднота, а вовсе не проправительственные бандформирования. Туристов и так приезжало мало, но после народного буйства их стало ещё меньше. Из приветливой, но немного сонной станы Лафианда превращалась в довольно мрачное место, этакое бандитское гнездо, где людей везде подстерегала смертельная опасность.       — Я и сам подумываю уехать, — признался Джеро. — Дети в школе называют меня «холуем белых». Они называют учёбу навязанным нам «орудием угнетения белых». Скажу вам честно, детишки совсем не хотят учиться. А разные проходимцы говорят им, что учиться вообще не надо. И честно трудиться тоже не нужно. Нужно всего лишь отнять всё у белых. Я так понимаю, те люди, эти подлые лжецы, на самом деле служат полковнику. И дети им верят. Они ведь видели, как плохо живут их родители, которые честно трудились за гроши. А тут малышам говорят, что можно добиться всего и сразу без особых усилий. После этого мне просто невозможно работать в школе. Я больше не авторитет для детей, они меня презирают.       — Они напоминают наших чернокожих бандитов из трущоб, — сравнила африканцев с афроамериканцами Джейн.       — И я ведь догадываюсь, что потом начнётся. Сначала ограбят всех белых и выгонят их, — продолжил Джеро. — Но обделённые никуда не денутся. Их злобу нужно направить в нужное русло, но контролируя её. И тогда полковник направит бедняков на тех, кто был близок с белыми. Я попадаю в их число. Я учился в Англии. По ходу дела травля интеллигенции и состоятельных людей перерастёт в грызню между шонда и гванда. Мой народ, шонда, был связан с колонизаторами в меньшей степени, чем гванда. Таких людей у нас можно пересчитать по пальцам, остальные — бедняки. Зато среди гванда полно богатых и образованных. Так уж вышло, что колонизаторы отводили моему народу роль грубой силы, ибо мы по натуре своей более агрессивны и воинственны, а из гванда сформировался костяк колониальной элиты и интеллигенции.       — Вы правы. Вам нужно уезжать как можно скорее. Я попробую помочь вам. Может, получится устроить вас в Лондоне, — сказал Генри.       — Спасибо. Мне будет тяжело уехать из дома. Я не из тех, кто превозносит Европу до небес и хает нашу страну. Я пытался привнести в её жизнь хотя бы частичку Европы. Но теперь это опасно для жизни.       — Нельзя так легко сдаваться. Вы должны бороться, — не согласился с Генри и Джеро Уотерстон.       — Я не солдат, — ответил африканец. — Меньшинство не может победить большинство. А большинство на стороне полковника. Оно с лёгкостью растерзает меня и мою семью. Победить Нгемалу может только другой Нгемала или сам Нгемала.       «Угнетатель и борец за свободу как две штанины на брюках», — промелькнуло в голове у Брауна.       — Бежать легко. Но вы попробуйте достучаться до людей, — стоял на своём Сидней.       — Они не хотят меня слушать. Я говорю им то, что им не нравится. Они верят полковнику, — ответил Джеро.       — Если бороться, то начнётся гражданская война. Нгемалу победит другой Нгемала, — проговорил Браун. — Если перефразировать Джеро, то военную силу победит только другая военная сила. Мне пришлось признать правоту этого утверждения в тридцать седьмом. Ты не представляешь, что из себя представляет война на самом деле.       — Но зато я не боюсь врага и не бегу от него, — произнёс Уотерстон.       — Враг не захватил власть в твоей стране. Ты не видел, как умирают люди. Тебе легко рассуждать о чужих проблемах. Удобно упрекать Джеро, когда ты можешь вернуться домой в сытую Америке и забыть о здешних проблемах. Диктатор ведь там не достанет, — затем Браун обратился к Джеро. — Если сегодня что-нибудь случится, то дайте знать об этом американскому послу.       — Хорошо. А британского посла, наверное, тоже надо будет оповестить?       — Да, вылетело из головы. Теперь он на нашей стороне, — попутно Генри вспомнил, что переговоры Финли с Советом национального освобождения пусть и прошли удачно, но после захвата «ополченцами» нескольких плантаций, позиция посла заметно изменилась. Теперь он, по сути дела потерпев поражение, уже не вёл торгов за сохранение «активов», а защищал горстку европейцев, пока ещё остававшихся в Лафианде.

***

      Через полтора часа корреспонденты собрались в коридоре. Поскольку туристы теперь, если не считать смельчаков, авантюристов и совсем уж сомнительных личностей, держались подальше от Лафианды, то Браун, Росс и Уотерстон поселились в тех же самых номерах, что и три месяца назад.       — Вы уверены? Может, нам лучше остаться в отеле? — спросил Генри у молодых коллег. — Плёнка у нас. Зачем нам рисковать дальше?       — Мы только посмотрим. И всё. Что тут такого? Чего бояться? Вояки сами нам расскажут всё, — Джейн настроилась идти.       — Сидней, ты хорошо подумал? На площади сегодня убьют человека, возможно, даже жутким способом. Лучше останься в отеле и постереги плёнку.       — Нет, я пойду, — твёрдо, уверенно и решительно заявил с видом воина, настроившегося на победу в предстоявшем сражении, Уотерстон и чихнул — сказалась аллергия на пыль. За прошедшие три месяца «Мейфлауэр» успел прийти в упадок. Владелец отеля, мистер Джонс, нёс огромные убытки и подумывал продать своё детище. Однако европейцы не спешили покупать отель, что находился в сердце королевства террора.       — Ты хорошо подумал?       — Да. Вы упрекали меня за то, что я не видел, как умирают люди. Пришло время исправить ситуацию.       — Лучше бы век такого не видеть.       — И не надо думать, что я изнеженный обыватель. Я вырос в городе Лас-Либертад* Слышали про такой город в штате Либертад? Это самое криминогенное место во всей Америке, как Чикаго лет сорок назад. Мы жили недалеко от Хобокена, настоящей гнойной дыры, где вечно кого-нибудь убивали. Когда я ходил в школу, там шла кровавая грызня между уличными шайками. Из них потом вышла «Белая мафия». Как сейчас вспомню, шёл я как-то со школы осенью. Мне было четырнадцать. И вижу, на соседней улице полицейские возятся с трупом. Они его даже не накрыли, я всё видел, столько крови было! Как хорошо, что потом мы переехали оттуда на восточное побережье. А перед тем, как устроиться в газету, я служил в ВВС. Я не попал во Вьетнам, так как моя служба подходила как раз к концу, когда туда отправили наши войска. Но я неплохо стрелял, а ещё нас муштровали подавлять беспорядки рядом с авиабазой, — со злобой в голосе чуть ли не прошипел Сидней. — Я не дам себя в обиду. Я основательно подготовился перед вылетом: купил револьвер, два магазина и пачку патронов к нему. Магазины зарядил ещё вчера.       — Сид, не кипятись, — сказала Росс.       — Ты напоминаешь меня самого в молодости. Когда меня отговаривали ехать в Испанию, я никого не послушал. Мне тогда жутко повезло. Я был таким же упрямым, — говорил Генри. — Хочешь идти? Хорошо. Но не говори мне потом, что тебя никто не предупреждал.       — Не скажу. Идём.       — И не размахивай своей пушкой на улице. Солдаты пристрелят тебя сразу, так их тут натаскали.       На первом этаже Генри подошёл к стойке, где о чём-то размышлял с тоскующим видом мистер Джонс, полноватый мужчина лет шестидесяти. Весь персонал «Мейфлауэра» уволился, и мистер Джонс сам обслуживал клиентов. Браун попросил владельца отеля предупредить послов США и Британии, если корреспонденты вдруг резко пропадут. Получив утвердительный кивок с понимающим взглядом в качестве ответа, Генри вышел на улицу.       Местный Вест-Энда наполовину пустовал. Сожженные, брошенные и разграбленные дома, разгромленные магазины, разломанная брусчатка, зияющая пустота в окнах — на Милл-Уэй перед журналистами предстала мрачная картина разгрома. Ясное голубое небо и яркие лучи солнца делали её даже ещё более пугающей, всё вокруг выглядело буднично и обыденно.       «Разграбленная безмятежность. Обычный вроде бы денёк, и тут вдруг встречаются сгоревшие дома. Дождь придавал бы всему другой оттенок, не такой будничный, как сейчас. Люди привыкли, что дождь подчёркивает мрачность ситуации. Но трупы на солнце производят куда более сильное впечатление. Яркий, залитый красками пейзаж. Человеку кажется, что он попал в рай. А потом он видит сожжённые дома или гниющие на солнце трупы, и его воротит. Он не ожидал увидеть их в райской атмосфере», — думал Генри, фотографирую дома вместе с Джейн.       Зато на соседней улочке в домах уехавших европейцев успели обосноваться лафиандийские офицеры. Генри видел вчера, они вечером возвращались к своим семьям довольные и счастливые.       «В том районе, где солдаты схватили тех бедолаг, чьё похищение мы сфотографировали, жил министр внутренних дел. Так мне сказал Джеро. Четвёртого апреля он находился дома на больничном. После переворота его больше никто не видел. В тот же день пропал и министр юстиции. И его тоже больше никто не видел. Совпадение? Ведь они оба стояли за судебным процессом против Нгемалы. Он свёл с ними счёты. Они мертвы уже как три месяца, но для всех оба министра просто пропали без вести. Как и депутаты парламента, которые отказались сотрудничать. Иму не понимает, что их неспроста посадили в грузовик и увезли из города. Не понимает он и того, как сильно ему повезло», — задумался по дороге Браун, вспомнив о вчерашней встрече с депутатом от Национальной партии по имени Иму Мбиа.       Тот рассказал Генри о штурме здания парламента и его последствиях: «Солдаты стреляли только по охране, нас они не трогали. Если бы кто-то из охранников не выстрелил в испуге по солдатам, всё прошло бы мирно. Нас увезли оттуда в бывшую резиденцию генерал-губернатора, где на следующий день начали допрос. Военные хотели, чтобы мы работали теперь на них. Я согласился. Не знаю, зачем они посадили всех, кто не согласился в грузовики».       «Военные действовали тонко. Я уверен, Говонда приложил к этому руку. То же касается и европейцев. Когда их изгнание не входило в планы военных, они держали нас подальше от европейцев в Вест-Энде, чтобы мы не узнали правду о случае на Карден-Плейс. В день переворота там солдаты ограбили магазин одежды и убили европейских туристов», — разгадать тайну Карден-Плейс Генри без труда смог уже в Лондоне. Он навестил Мелроуза в агентстве «Никаких секретов» на Тимбер-Милл-Уэй. Тёзка поведал Брауну о том, что ему удалось разузнать перед возвращением в туманный Альбион. А потом уже в Джеймстауне местные англичане подтвердили каждое слово частного детектива.       «Сейчас идёт изгнание, но армия осталась с чистыми руками. Но почему они решили казнить Осмоломбо перед толпой? Он мог бы и просто «пропасть без вести». Но властям уже не скрыть от людей результаты уличных боёв. К тому же, им нужно показать, что их ждёт, если они вздумают бросить вызов полковнику. У Нгемалы ещё и есть вполне законные основания для убийства. А вот парламентарии исчезли по причину того, что их показательная казнь не имела бы под собой никакой законности», — размышлял Генри на пути к площади.       В центре Джеймстауна ещё не выветрились запахи гари и пороха. Осколки стёкол, куски штукатурки, пулевые отверстия на стенах, засохшая кровь, обломки зданий — вчерашний бой так и застыл там во времени. Однако журналистам на глаза не попались ни трупы, ни брошенное оружие, ни стреляные гильзы. По всей видимости, военные убрали их ещё до рассвета. Но вот подбитая техника пока стояла на месте.       Зелёный «Шерман» с длинноствольным орудием подбили выстрелом из гранатомёта в борт, где Генри увидел дыру. Танк вывели из строя огнём из засады, о чём говорила его башня. Она была повёрнута вперёд. Стреляли из двора дома, теперь похожего на решето. Раскрытые люки и кровь как на танке, так и на брусчатке подсказали Брауну, что экипаж «Шермана» тут же перебили, стоило танкистам вылезти наружу. Впрочем, крови на брусчатке оказалось слишком много. Видимо, там погибли и солдаты из пехотного сопровождения.       «Они проглядели врага и все дружно поплатились за свою невнимательность. Война не прощает ошибок даже одного бойца. Сложно сказать, кто именно тут виноват. Если проглядел один, но и другие тоже проморгали врага, то виноваты все. Знакомое дело, знакомая картина, знакомая песня. Я хоть уже и двадцать лет не в строю, но каждый раз, когда вижу такое, будто снова возвращаюсь назад и выискиваю врага на улицах захолустных итальянских городков. Интересно только, кто кого здесь убил? Мятежники верных Нгемале военных? Или наоборот?» — задался вопросами, вспомнив былое, Генри, осматривавший место вчерашней стычки.       Засохшие брызги крови и пулевые отверстия встречались не только рядом с подбитым танков: они попадались на глаза Брауну буквально по всей улице. В сторону изрешечённого здания вели кровавые следы, по которым англичанин определил направление атаки. Попавшие в засаду бойцы со временем оправились от удара и пошли на штурм. «Без подмоги тут не обошлось», — посчитал Генри.       Затем он увидел впереди, у белого дома с разрушенным балконом, чьи обломки лежали на тротуаре, зелёную фигуру подбитого бронетранспортёра. M3 стоял левым бортом к похожему на решето дому. Дверцы десантного отсека были распахнуты, как и двери в кабине. Недалеко от неё англичанин заметил уродливую дыру, источавшую зловоние. От её вида Генри бросило в жар. У него возникло такое впечатление, что обожжённый огнём гранатомётного выстрела бронелист до сих пор не остыл.       «Когда подбили танк, водитель БТР резко повернул вправо, объехав «Шерман». Он заехал на тротуар, но не успел разогнаться. Гранатомётчик выстрелил на упреждение. И не прогадал», — рассуждал Генри, нюхая до боли хорошо знакомый запах гари, пока Джейн фотографировала подбитую технику, а Сидней стоял посреди улицы с потерянным видом, подобно мальчишке, разминувшемуся с родителями на незнакомой ему улице.       — Эй, вы! Что вы здесь делаете?! — вдруг корреспондентов окрикнул щуплый солдат в шлеме, что был раза в два больше его головы. Он не стал наводить на журналистов дуло винтовки L1A1, но держал палец рядом с спусковым крючком. — Зачем вы фотографируете танк? Вы журналисты?       — Да вы что, шутите? Мы туристы, — солгала ему Джейн. Хотя в её словах звучала и доля правды: и она, и Уотерстон, и Браун прибыли в Лафианду не как журналисты, а как частные лица: «Для того, чтобы забрать плёнку, нам не понадобятся удостоверения корреспондента. Они наоборот привлекут к нам внимание. Мы притворимся обычными туристами. Если военные узнают, что мы журналисты, то я уверен, нас опять могут запереть под охраной. Ещё и нужно ведь пройти аккредитация в Лафианде».       — Туристы?       — Да. В первый раз в Африке. Нас отговаривали и пугали. А у вас тут не соскучишься.       — Зачем вы фотографировали танк?       — На память! Не каждый день встретишь на улице подбитый танк! Вот это я понимаю, впечатления так впечатления! А заодно мы расскажем дома о коварстве мятежников. Пусть люди узнают о провале их коварного заговора. Разве тут нужно что-то скрывать?       — Ну… да. Мятежников вчера еле выбили отсюда. Мы их одолели. Полковник говорит, что предатели не заслуживают никакой пощады.       — А скольких мятежников вы вчера убили? — наивно спросила, изображая заинтересованную словами солдатам глупышку, Джейн. Её большие глаза выражали неподдельный интерес и восторг.       — Я? Ну… Мне стыдно, но я вчера был в гарнизоне. Нас только утром перебросили сюда, чтобы сменить других.       — Не повезло вам. Вы бы точно задали жару мятежникам. Можно вас сфотографировать?       — Меня? Не знаю. Мне надо спросить сержанта.       — Вы боитесь его? Что тут такого?       — Ну, ладно.       Джейн и Генри сфотографировали солдата недалеко от танка. Рядовому сказали сделать вид, будто он обходит улицу. Затем Уотерстон «щёлкнул» Джейн и Брауна вместе с рядовым у борта «Шермана». Потом Генри заснял американских коллег вместе с лафиандийцем. Напоследок солдат запечатлел корреспондентов у подбитого танка. Правда, Джейн пришлось ещё объяснить солдату, как пользоваться фотоаппаратом.       — А вы куда шли? — поинтересовался рядовой, напоминавший чем-то любознательного ребёнка, который приставал к взрослым с целой дюжиной вопросов. Он задавал их из чистого интереса, а не из-за желания узнать о планах иностранцев и потом увести их к командиру.       — На площадь, — ответила американка. — Мы хотим посмотреть на казнь лидера мятежников. Никогда ничего подобного не видела.       — Правда? Необычно. Из Вест-Энда никто туда не идёт. Только из Ист-Энда. Люди оттуда не любят белых.       — А вы сами откуда будете?       — Из Ист-Энда. Но я другой. Не такой злой. Меня маленького спасли миссионеры. Но другие не такие. Они называют меня предателем. Полковник говорит, что всё зло от белых. Но если бы не миссионеры, я бы умер ещё младенцем. И что тогда получается, полковник врёт? Но он не может врать.       — Уезжай отсюда, мальчик, — посоветовал солдату Генри. — Поверь мне, тебе лучше уехать. Ты задаёшь неудобные вопросы. Тебя не просто так называют предателем. Скоро за тебя возьмутся. Уезжай.       — Как уезжать? А семью мою кто заберёт? Я вам не верю. Меня называют предателем в Ист-Энде. А в роте ко мне хорошо относятся. Там никто не бьёт меня за то, что я говорю на вашем языке. Говорят только, что лучше мне его забыть.       — Мы опаздываем, дядя Стиви. Нам пора идти, — обратилась к Генри Джейн, сверившись с часами.       — Уезжай, — бросил напоследок Генри в надежде, что солдат послушается его и спасётся. — Живой хоть останешься. А здесь тебя рано или поздно захотят убить.       На Площади Независимости собралась огромная толпа бедняков в мятой и равной одежде. Некоторые лафиандийцы пришли из трущоб в настоящих лохмотьях. Всю площадь захлестнула ужасная вонь: запахи грязных немытых тел, пота, гнили. От столько «приятных» ароматов Джейн чуть не вырвало. Генри в глаза бросались кривые, жёлтые, чёрные и редкие зубы африканцев. Встречались и беззубые люди.       Пока Браун пробивался сквозь бесноватую толпу бедноты, он слышал гоготание сотен, если не тысяч голосов. Лафиандийцы говорили на родных языках. Они с презрением смотрели на журналистов, намертво вцепившиеся в свои сумки. Негры так и норовили сорвать их с плеч иностранцев.       Бедняки не дали корреспондентам прорваться к заслону солдат. «Белых чудовищ» вытолкнули обратно. «Проваливайте отсюда!» — как бы кричала им разъярённая толпа. Группа парней хулиганской наружности хотела даже напасть на прижатых к стене углового здания Генри, Джейн и Сиднея. «Хотят нас ограбить. Даже если мы побьём шестерых оборванцев, нам отсюда не уйти живыми. Толпа растерзает нас. Чем мы думали?! Дерьмо! Нас в любом случае убьют. Наше сопротивление раздраконит их. Проклятье! Я же говорил оставаться в отеле!» — Генри понял, что они с Росс и Уотерстоном попали в безвыходное положение.       Однако Сидней, настроенный по-прежнему решительно, резко достал из сумки курносый «Смит и Вессон» 36, щёлкнул курком и навёл оружие на хулиганов. Увидев револьвер, лафиандийцы вздрогнули с таким диким выражением животного страха на лицах, словно Уотерстон превратился в злобного колдуна, который проклял их. Они явно не ожидали, что беспомощная и зажатая в углу жертва вдруг оскалит зубы и не дрогнет перед ними. Хулиганы отступили в страхе, кто-то из них побежал звать солдат. Но к тому времени, когда военные прибежали к угловому зданию, журналисты уже ушли с площади.       — Вау! У меня…. У меня получилось! Я смог! Я отогнал их! — радостно воскликнул Сидней во дворе четырёхэтажного здания. Голос его дрожал, как осиновый лист. — Я смог, я смог! Они убежали! Обезьяны чёртовы! У них ничего не вышло! Не зря я взял с собой пушку! Не зря, да! Я бы пристрелил их, убил бы к чертям! Попробовали бы они сунуться! Всех бы положил!       — Дай мне пять, старина! Пусть это черномазое отродье знает, с кем имеет дело! Я бы сама с радостью перестреляла бы этих вонючих выродков! Их можно убить уже только за то, что от них несёт как от помойки! Ты нас спас, Сид. За нами с Генри должок! — от радости Джейн крепко обняла Уотерстона, поцеловав его в обе щеки. Её лицо покраснело, как и глаза, принявшие кровавый оттенок. В голосе американки слышалась ужасная боль. По щекам девушки текли слёзы.       Генри, отойдя от шока, с облегчением вздохнул. «Нам крупно повезло, видит Бог, как крупно нам повезло! Если бы они не испугались, нас бы растерзала толпа. Шесть чертовых выстрелов, и мы уже в их проклятой власти, трое против сотен или даже тысяч. Повезло! Всё, с меня достаточно! Больше никакой Африки и экзотики! Я думал только забрать плёнку. Но нет же, сегодня мы опять решили испытать судьбу. Проклятье», — думал Браун, выйдя из состояния умственного оцепенения, когда им двигали одни лишь инстинкты, и он ни о чём не думал, слепо повинуясь их зову, как и почти тридцать лет назад во время изнурительных боёв в районе городка Боадилья-Дель-Монте.       С площади доносился гром голоса Нгемалы — полковник говорил через рупор на языке шонда. Голос диктатора источал, словно молнию, гнев. С каждым словом Нгемалы напряжение только нарастало.       — И, правда, спасибо, — поблагодарил Сиднея Браун. — Я привык брать всё на себя, но сейчас ты нас всех спас. Я понимал, что нас ждёт, но не понимал, что нам делать. А ты быстро нашёл выход из положения.       — У меня просто под рукой оказалась пушка, — ответил Уотерстон. — Вы-то хоть что-то пытались придумать. А я в страхе потянулся к оружию.       — Иногда самое простое решение оказывается самым действенным. Оружие, оружие… без него мне непривычно, хоть я и объездил целую плеяду войн с одним только фотоаппаратом. А никак не привыкну. С пулемётом в руках чувствуешь себя по-другому. Ладно, идём в отель? На площади нам делать нечего. Нас там разорвут на части солдаты.       — У меня есть одна идея, — сказала Джейн, осматривая здания. — Давайте за мной. Мы заснимем казнь, и эти тупые макаки ничего нам не сделают.       Сидней и Генри последовали за Росс, целеустремлённо шедшей к подъезду четырёхэтажного дома. «Отсюда вид будет, что надо», — объяснила она на лестнице. В полусотне ярдов от жилого дома стояло заброшенное здание. В прошлом там размешался офис британской компании по экспорту какао-бобов. Во время погромов двухнедельной давности туда ворвалась толпа бедноты. Нищие африканцы унесли из здания абсолютно всё, даже унитазы и раковины. Генри считал, что сейчас стоило идти туда. Но окна опустошённого офиса не выходили в сторону здания парламента. А толпа собралась недалеко от него.       На четвёртом этаже жилого дома корреспондентов впустила к себе в квартиру жена одного из депутатов, присягнувшего на верность полковнику. За пару фунтов она разрешила им понаблюдать за казнью из окна просторной гостиной, чей интерьер напоминал о колониальных временах.       Нгемала продолжал произносить долгую речь, словесно изрыгая пламя, словно огнемёт. На башне танка его фигура в мундире и фуражке выглядела внушительно и могущественно, словно олицетворяя собой мощь армии и абсолютную власть полковника. Он будто возвышался над простыми людьми, подобно божеству, но держался по-военному строго. У Генри сложилось впечатление, что Нгемала выступал вовсе не перед тысячами нищих, а перед целой дивизией преданных ему солдат, готовых сражаться за него до последней капли крови. Подбитый «Хамбер», что стоял недалеко от танка как бы говорил за Нгемалу: «Они могут поднять мятеж против меня, убить наших солдат. Но меня им не взять. Я неуязвим».       А напротив «Шермана» на прицеле сразу двух пулемётов и десятка винтовок солдат гордо вытянулся во весь рост капитан Осмоломбо. Его не стали привязывать к столбу. Обошёлся он и без чёрной повязки на глазах. Нгемала, сам боевой командир, дал возможность Осмоломбо принять смерть с достоинством сражавшегося на передовой офицера. Ради капитана даже соорудили деревянную стенку, удерживаемую сзади ножками. Осмоломбо старался унизить полковника. Капитан плюнул на брусчатку, что-то крикнув Нгемале. Тогда тон диктатора стал ещё выше. Беднота же кричала без умолку.       Генри с Джейн старались сфотографировать всё до мелочей: и полковника, и капитана, и подбитый броневик, и беснующихся жителей трущоб, которые напоминали сейчас язычников, ждавших, когда жрец принесёт в жертву богам живого человека. Сидней расспрашивал у худой хозяйки, о чём говорил Нгемала. Она хоть и принадлежала к народности гванда, однако понимала и язык шонда.       — Нгемала говорит, что Осмоломбо — ваш шпион. В смысле, белых. Ему заплатили европейские компании, чтобы он сверг Нгемалу, — перевела слова полковника хозяйка. — Осмоломбо продался белым.       — Чепуха! — вырвалось у Генри. — Мы втроём видели Осмоломбо раньше. Он ненавидит белых не меньше Нгемалы. Капитан бы ни за что не взял деньги у европейцев или американцев. Его просто обделили.       — Я только перевожу слова Нгемалы.       — Да, да, извините. Он нагло лжёт. Только никому не говорите. Так будет лучше для вас.       — Само собой. У не выжила из ума, чтобы перечить словам Нгемалы, — ответила худая женщина и продолжила переводить. — Что кричит Осмоломбо, я не могу разобрать. Но полковник говорит, что капитан лжёт. Осмоломбо — шпион и предатель. Лакей белых. Он ответит за своё вероломство и коварство. Настал час расплаты. Наше возмездие будет справедливым для нас и ужасным для наших врагов. Огонь!       Затарахтели танковые пулемёты. Капитан Осмоломбо не дрогнул перед лицом смерти, вытянулся как на параде перед тем, как его мгновенно отбросило к прошиваемой пулями стенке. Честь стояла для офицера превыше всего остального. Пулемёты продолжали стрелять, пока капитан сползал по стенке вниз. За ним потянулся кровавый след. Толпа ликовала в исступлении, завороженная ужасным зрелищем, точно находясь в трансе.       — Варварство, — с отвращением произнёс Сидней.       — Такое же варварство, что и казнь на электростуле у вас в Америке, — заметил Генри. Он уже много раз видел смерти других людей. Англичанин наблюдал за казнью Осмоломбо с будничным равновесием. Настолько всё выглядело для него обыденным.       — Я всегда выступал против смертной казни у нас в стране.       Хозяйка отвернулась от окна.       К сползшему капитану подошёл офицер в полевой форме и фуражке. Он проверил пульс у Осмоломбо, потом поднялся. Через пару секунд ударил выстрел из револьвера, под радостные возгласы простых людей, точно перерезанная ножницами нить, оборвалась жизнь капитана. «Час возмездия настал», — сказал Нгемала, и хозяйка перевела его слова.