Дневник Экзорцистки. Маленький шаман узрел большого.

Перестань хранить верность вещам, к которым привязан, и ты освободишься от горя и тоски.

Лао-цзы. «Дао дэ цзин»

             Я всегда была здесь лишней. Всегда — чужой, по праву силы и веры. И раз за разом приходила сюда, в обитель бога, которого уже много лет не считала своим. Была в этом какая-то горькая ирония — творить ритуалы здесь, в маленькой намоленной церкви, в запахе ладана и воска, под строгим взглядом икон. Сера. Далеко, за пределами основного зала. Причина моего визита. Я была последней надеждой — когда ни молитвы, ни святость самих стен не могли прогнать нечисть прочь, звали меня — и я неизменно появлялась на дорожке из мелкого гравия, чтобы ничьё присутствие не тревожило ангелов на расписном потолке. Шорох шагов. Прерывистое дыхание.              - Пойдёмте. Привезли девочку. Четырнадцать лет, ребёнок совсем…       - Ругаться чертями при вас неприлично, отец Алексий, но мне жутко хочется. Ведите, я в вашем распоряжении.       - Почему? — Голос у священника был совсем несчастный и усталый. — Это чудовищно по самому факту случившегося, но вас-то что тревожит? Я же вижу, вы нервничаете.       - Хорошее у вас зрение, отче. Труп у нас в перспективе. И хорошо, если только один. Подростки существа хрупкие, организм не до конца сформирован. Может не пережить.              Алексий закашлялся, уставился на меня так, будто чёртом была я, замотал головой, точно стряхивал наваждение. В маленьких глазах застыл ужас. Я сжала на мгновение ладонь священника, дрожащую и грубую. Всё утешение, на которое я только была способна.              - Вы … Вы понимаете, чем может это грозить?! Мало вас, так ещё и мы… Это же убийство, натуральное убийство!       - И это будет решать Трибунал. Вы вне его юрисдикции, так что хватит трястись, отче. Лучше уж помолитесь своему богу, чтобы смилостивился над вами и над той девочкой.              Мы поднялись по ужасно скрипучей шаткой лестнице. В коридорчике нас ждали трое. Отец Георгий сощурился, отчего на будто пергаментной коже залегли глубокие складки. Священник поправлял дужку очков нервным механическим движением, и линзы-полукружья тревожно танцевали на его крючковатом носу, словно чашечки весов. Презрительный долгий взгляд — по таким отец Георгий был профессионал, особенно в мой адрес. Само моё присутствие в лоне церкви причиняло ему почти физическую боль — и, похоже, он раз за разом удивлялся, как это меня ещё на пороге не убило молнией.              Я перевела взгляд на пару, стоявшую за спиной священника. Хороший экзорцист, — а с репутацией моего учителя я б скорее удавилась, чем призналась в обратном — замечает детали, приведшие клиента к нему прежде, чем тот откроет рот. Демоны просто так не приходят, это вам не налоговая.              Женщина. Руки нервные, в непрерывном беспокойном движении, перстень с крупным аметистом так и мелькал, тревожно мигая всполохами лилового света. Платиновые волосы — массивные серьги в пару к кольцу чуть подсвечивали пряди нежным фиалковым. Холёная светская дива. Если бы не затравленные измученные глаза, синяки и мешки, почти скрытые слоем косметики. Почти — я-то видела, ощущала истеричный панический страх, окружавший её, будто шлейф дорогих духов. Она жалась к Георгию, к стене, отчаянно искала опору.              Мужчина же напротив, старательно демонстрировал равнодушие. Нарочито уверенная поза, задранный вверх подбородок… Пальцы, кургузые и короткие, то и дело оглаживали ремень, под красной, как плащ матадора, рубашкой навыпуск. Загрубевшие костяшки, мозоли и шрамы. Мы встретились взглядами — он смотрел искоса.              Тревога.              Злость.              Кровь.              Я ощутила медный солёный привкус на языке. На долю секунды я явственно услышала запах — чуть кислящий металл, согретый о ладонь, и особые краска с бумагой — когда-то нам выдали зарплату новенькими, только отпечатанными хрустящими купюрами. Они пахли именно так, почти как книжка из типографии. От мужчины тянуло ими — деньгами и кровью, и я не могла понять, чего в этой смеси больше. А потом первый всплеск прошёл — он взял себя в руки, и остались только пыль, ладан да какой-то парфюм. Где-то на грани сознания стремительно гасла картинка: золотые монеты, будто из скверного исторического фильма, и тёмные капли, ползущие по чеканным сверкающим профилям.              - Итак, какова причина моего вызова?              В тишине я нащупала тварь — пульсирующее тёмное нечто за соседней дверью; чужеродное по самой своей сути, сейчас оно напоминало застрявшую в глазу назойливую соринку — несмертельно, но мешает, мельтешит где-то там, с краю… А вот и привычное покалывание на кончиках пальцев. Как самое начало игры в облавные шашки, когда напряжённо ждёшь, какую же стратегию изберёт соперник.              Оба переглянулись. Мужчина закатил глаза и скривился, женщина посмотрела на священников. Те молчали — уступали мне всяческий контроль над ситуацией.       - Я… Ч-ч-честно говоря, не вполне понимаю, о чём вы… Вы не знаете, зачем вы здесь?       - Знаю, и без вашего подтверждения, к сожалению. Но мне нужны детали — чётко, в хронологическом порядке и быстро. С чего всё началось, как протекало, может быть, недавние конфликты или странные знакомства.       - А ты что вообще из себя возомнила, пугало? Или ты думаешь, что тебе кто-то вот так, по щелчку, про мою семью рассказывать будет?       - Витя! Она же помочь… — Блондинка пискнула и тут же замолкла.       - Помочь тут можно только ремнём по жопе этой дуры, а не трансвеститами бородатыми и этой, м-м-мать её, шарлатанкой чёртовой!       - Вы поразительно нервничаете для человека в компании дуры, трансвеститов и шарлатанки — людей, надо сказать, безобидных. Уберите руку от пистолета, пожалуйста. Пуля тоже дура, особенно — шальная, а коридор так тесен…              Лицо Виктора приобрело сходство с мордой хищного зверя.       - А ты не сильно глазастая, а?       - Профессией положено. И я тут исключительно для того, чтобы такому уважаемому человеку как вы не вспороли живот и не отужинали его содержимым. Поэтому успокойтесь и не бряцайте оружием.              Руку Виктор всё же убрал. Демонстративно медленно, скользя пальцами по кобуре, так, чтобы я видела её очертания под тканью рубашки. Был в этом движении какой-то противоестественный, животный эротизм. Взгляд пристальный, глаза в глаза — из шарлатанки я перешла в нечто большее. Это большее уже стоило того, чтобы рискнуть и расшибить ему, большему, башку, разметав ошметья кости и мозга по раскалённому асфальту. Пистолет у Виктора мощный, покрупнее моего «Глока», его хватит с лихвой и на череп, и на шлем…       - Итак, я повторю вопрос. Детали и процесс.       - Ох, я… Право, не знаю, с чего начать…       - Хотя бы просто начните.              Она затравленно покосилась на мужа, прокрутила несколько раз перстень, чуть покачала его на пальце, отчего высоко закрепленный камень стал похож на подвижный глазок камеры.       - Месяц назад. У нас с Анечкой была… м-м-м… небольшая перепалка. Ничего серьёзного, обычная мелкая ссора. — Взгляд её чертил треугольник: я — кольцо — Виктор. На меня блондинка смотрела с опаской, будто чудовищем была я. — Вы же понимаете, подростки, этот их переходный возраст!..              Я кивнула. Свой переходный возраст я провела в попытках не отдать богу душу. Прекрасное было время.       - Началось… Пожалуй, тогда. Музыка и одежда уже были… Странными. Плакаты эти по всей комнате, опять же. Может, видели такое непотребство — полуголые, простите, мужики в коже с заклёпками и клоунском гриме!              «Конечно, видели, — рассуждения о том, что девочке не пристало слушать подобную пакость, я пропустила, — ко мне ещё и производитель этого непотребства заявится под вечер. Не полуголый, правда, но это дело легко поправимое».       - …а тогда уже началось в полной степени. Голос такой, как бы… нечеловеческий. Как железо ржавое. Скандалы стали чаще, там такие слова мелькали…       - Какие «такие»?       - Не думаю, что вам помогут точные цитаты. Пожелания смерти, угрозы, — этого достаточно?       - Чего там точно достаточно, так дури в голове. И только. — Виктор по-прежнему буравил меня взглядом, но гонору поубавил. — Вбить бы мозги, а то сплошной выпендрёж и цирк. А ты ведёшься…              Блондинка зажмурилась, будто собиралась с духом перед прыжком в холодную воду.              - Потом припадки. Эпилепсию видели? Вот так оно и было. А потом… потом…              Она вынула из сумочки телефон — последняя модель, корпус цвета розового золота. Экран отозвался на прикосновение мелодичным звуком, похожим на перезвон колокольчиков.              - Потом было это.              Я долго смотрела на кошку. Обычная уличная трёхцветка, розовый носик сердечком, чёрное пятно на ушке, левый глаз будто в монокле из рыжей короткой шерсти. Я впервые видела человеческий ужас, застывший на кошачьей морде. И заднюю лапу, вывернутую в суставе вверх почти перпендикулярно столу тоже, пожалуй.       - Анечка сама принесла Мими в дом два года назад. Совсем котёнком. Сама отмывала от блох, выкармливала детской смесью. А неделю назад… Ми на неё зашипела. Аня шла по лестнице, а она выгнулась дугой и шипит, шипит! Я не знаю, что тогда произошло, честно! Только Анечка повернулась, а кошку… вот так… — рука блондинки описала дугу, — вскинуло, и в другой конец комнаты, за лапу, по воздуху! Мими кричит в углу — господи, я так хочу это забыть, она же как ребёнок кричала!.. А Анечка — точнее, то, что в Анечке — оно смотрит на несчастную кошку и ухмыляется. С тех пор меня дома и не было. Ни меня, ни Мими.       - Кошка выжила?       - Конечно, у меня хороший ветеринар!       - Скорее, у кошки карма хорошая. Впрочем, не суть, отвлекаюсь…       - Почему ты мне не сказала?.. — В голосе Виктора вдруг прозвучала чуть грубоватая нежность.              Она промолчала, только зябко повела плечами, будто ей стало холодно в духоте коридора.              - Вы прогоните это? Прогоните?!              Я терпеть не могу этот этап. Именно на нём меня чаще всего пытаются избить.              - Вопрос не в том, могу ли я. Могу, разумеется. Но обязана уведомить о последствиях прежде, чем приступлю к работе.       - П-п-последствиях?..       - Я не в состоянии гарантировать, что девочка выживет. Я не знаю, осталась ли там вообще душа, выдержит ли сердце разрыв с подселенцем, кровоизлияние в критически важном органе… Болевой шок, опять же. При всей своей силе в некоторых аспектах я бессильна.              Блондинка задушенно вскрикнула и тут же зажала рот обеими руками. Виктор зарычал и подступил ко мне. Лицо его налилось нездоровым багрянцем. Он был немногим выше меня, но шире раза в полтора. С такими тяжело, они очень устойчивые по комплекции. Я подметила путь, по которому, если что, могу ударить. Колено, потом сюда… Чёртов пистолет портил стройную картину атаки, словно жирная муха на розочке сливочного крема.              - А я гарантирую, — на шею мне брызнула капелька слюны, — что пристрелю тебя, паскуду, если с этой дурой что-то случится!!!       - Вам придётся занять очередь.              Мы оба умолкли и замерли: пожалуй, мы напоминали двух собак, готовых впиться друг другу в глотки. Отпусти поводок подлиннее, чуть ослабь хватку, и чьё-то дрожащее горло окрасится алой волной…              - Вы выбираете между двумя смертями. — Вдруг подал голос отец Георгий. Сухопарый, тощий как жердь, в тёмном коридоре он, казалось, занимал ещё больше пространства, чем Виктор. — Если рассматривать худшие варианты.       - Я что-то не припомню, чтобы я тебя спрашивал!              В светло-зелёных глазах сверкнула сталь.              - Значит, придётся спросить и выслушать. Ибо иначе убьёте девочку сами и тем введёте себя в грехи убийства и самоубийства. Если, конечно, вы держите своё слово. — Короткая ехидная ухмылка, не приличествующая священнику. Впрочем, он всегда был таким: ладан, изрядно приправленный порохом. — Экзорцист, вне зависимости от того, какому богу оный служит, совершает изгнанием спасение не смертного тела, но прежде всего души.       - Поповские бредни!       - Отнюдь. — Профессиональная гордость требовала вмешательства: не позволить священнику, каким бы умницей тот ни был, прочесть окружающим краткий курс экзорцизма для чайников. — Демон жрёт душу. Ему нужно прежде всего тело, для них мы вроде костюма. Скафандр, который позволяет выжить во враждебной среде. Наличие постороннего в своём костюме никто не любит.       - Ну сожрут душу, и что с того? Вечный ад? Живут же после сделки с дьяволом!       - А у вас что, личный опыт имеется?              Отец Георгий, похоже, искренне хотел наплевать на христианскую любовь к ближнему и приложить Виктора по голове кадилом.              - Юристы у меня имеются. Те ещё слуги сатаны!       - Мы тратим время. Кратко и грубо — сожранная душа гарантирует не только отсутствие нормального посмертия, но и полностью уничтоженную личность. Овощ. Вас явно не интересует тело дочери, которая либо воняет дерьмом, мочится в кровать и гниёт от пролежней, либо, при определённом исходе обстоятельств, пытается вспороть вам живот или выесть костный мозг.              Виктор молчал, долго и тяжело. Гладил большим пальцем печатку, кусал губы, хмурился. Блондинка напоминала привидение — безмолвное, бледное до синевы.              - Что ты хочешь?       - Донести, что прежде всего я буду спасать душу. Тело — само собой, но я не способна упускать тот прискорбный факт, что у неё может не выдержать сердце или лопнуть сосуд в головном мозге. И это будет не худшим вариантом.       - Не худшим?!       - Вы когда-нибудь видели бешеную собаку? Представьте себе подобное существо, лишённое возможности почить в бозе от пули или по естественным причинам. Которое будет убивать — просто потому, что может, даже если ему выстрелить в голову. Демон в телесном состоянии способен превратить всю нашу маленькую компанию в третьесортный фарш и распределить эту неаппетитную массу по стенам коридора с фантастической педантичностью. И у этого идеального маньяка и садиста — лицо вашего ребёнка.       - Боже мой…       - Можете обращаться к Нему, сейчас подходящее время и место. Работать только не мешайте. Контракт вот.              В моём рюкзаке всегда лежит папка из плотного картона. В ней — несколько бланков: кремовая бумага с водяными знаками и чуть шероховатой поверхностью, чернила цвета жжёной умбры. Текст набирают вручную на старой машинке — даже в наш скоростной век высоких технологий. Традиции… Я ненавижу эти бланки. Вся их красота не может затмить суть.       - В двух экземплярах, пожалуйста. Один останется у вас. Ручку?       - Это ещё что?!       - Наш с вами договор о том, что вы не имеете ко мне претензий вне зависимости от исхода моей работы. Закреплено печатью моего отдела.       - У вас, пришибленных, ещё и отдел есть? Ведомства? Министерства?!       - Как видите, дьявол бюрократии добрался и до нас. Всё есть, маленькое и гордое. Вы подписывайте, не тяните инкуба за… кхм, хвост.              У инкуба, конечно, имелись места поинтереснее, за которые похотливого демона можно было бы потаскать, к вящему его удовольствию, но это уже не при дамах. И уж тем паче не при святых отцах. Виктор размашисто подписал оба бланка, и практически швырнул их мне в руки с непередаваемой гримасой злости и нетерпения. Мой черёд.       Киноварно-красная влажная мастика, холодная и липкая на ощупь. Мы подписываем отпечатком пальца. Два прикосновения, два пятнышка на кремовом полотне бумаги. Блондинка, кажется, тихонько молилась себе под нос. Я не слушала — в голове немного гудело. На бланке проступал сверкающий контур оскаленной твари: трёхглазый лев, увенчанный парой рогов, щёлкнул клыкастой пастью. Всё. Контракт скреплён. Теперь я почти что джинн, прикованный к лампе.       Дверная ручка щёлкнула в гробовой тишине. Я подтолкнула створку двери носком. Вот так, ещё немного… Я не Глафира — не особо хочу тратить силы на такие прозаические вещи, как отпирать дверь одним желанием. Вопросительный скрип петель. И короткий, резкий свист. Нож для бумаг, тупой и безвредный, наполовину вошёл в стену. Бронзовая рукоять ещё мелко подрагивала в гнезде трещины. Кусок штукатурки упал с тихим хрустом. Трещина как раз на уровне моего горла. Отлично.       Я метнулась в комнату нырком, вскочила на ноги. Щит отозвался в голове гулом. Тяжёлый корпус часов покачивался в опасной близости от моего виска. Удерживать силовое поле на одной энергии сложно, так что времени у меня немного… Жалобно пело стекло, раскачиваясь на столе и полках, трепыхались книги, падали иконы, сверкала позолота. Треск рам. Щёлкнула колба с талисманами. Я ударила в ключевые узлы контроля демона — и жёлтая бумага там, где ещё минуту назад был святой лик почтенного бородатого старца выглядела странной и жалкой заменой. Часы улетели в окно. Звон, предсмертный хрип разбитого механизма. Мел. Круг. Белая пыль на пальцах. Теперь можно ослабить щит.       За спиной на два голоса молились священники. Стул монотонно вращался на одной ножке, как лошадка на детской карусели. Два источника света — лампа и разбитое окно, выходящее в тихий сад, — не должны были давать дрожащих, то темнеющих, то становящихся совсем светлыми, теней. Сосуд. Девчонка девчонкой: вздёрнутый нос, прямые волосы с крашеными прядями. Краска поблекла — её давно не обновляли. Футболка, джинсы с ворохом цепочек. Те мелодично звенели при каждом движении стула. Самый что ни на есть обычный подросток. С отвисшей челюстью слабоумного. И ненормально подвижными глазами. Каждый двигался по своей траектории, словно кто-то внутри черепной коробки дёргал за мускулы и нервы, будто кукольник проверял марионетку.       - Ну и зачем ты туда залез?       - Не твоё дело, собака порченная! Что, только фокусы и можешь показывать?       - Ага. Фокусы. Можешь уйти по-хорошему. Предлагаю один раз.              Стул закачался. Нитка слюны болталась маятником. Резкий, невозможный в человеческом горле голос — будто гвоздём царапали стекло. Тени сместились, вуалью легли на глаза, заворочались там змеиным клубком.       - А ты интересная. Его тварь. Ручная сучка.       - Что связывает тебя с этой девочкой?       - Вырву кишки. — Он почти что мурлыкал. — Выр-р-рву.       - Знаешь, — я перешла на Перчатку, подарок моего неистового бога, — когда ты залезаешь в чужое тело, ты получаешь во владение и болевые окончания. Соответственно, ты — идиот. Поэтому отвечай, падаль, когда я спрашиваю!              Девчонка выгнулась дугой, захрипела. Я ощущала, как горячий, будто раскалённое железо, сустав, — или что-то, очень на него похожее, — выворачивается и вертится прямо под человеческой кожей, как громадный паразит. Гладкая, лоснящаяся шкура. Энергия была плотной настолько, что демон был почти материальным. Пальцы легко чуяли сопротивление, температуру, текстуру. Осторожно. Работай с тонким, не забывайся. Никто не спросит с тебя за пару чужих синяков, но что, если ты зайдёшь дальше?       - Пусти!!! Больно-больно-больно!       - Так отвечай. — Я поддела оболочку его структуры. Ощущение было сродни попытке разобрать на составляющие только выпеченный слоёный пирог. Вопль, протяжный и долгий. Человеческое тело переводило мои действия на единственный понятный язык — боль, и демон трепыхался в своей же ловушке. — Я бываю очень злой, падаль. Хочешь проверить — молчи дальше. У меня ненормированный рабочий график.       - Моя! Она моя! Мы заключили контракт!       - Так разорви его. Или я заставлю тебя сделать это.       - И не мечтай! — Демон визжал, захлёбываясь собственным криком. — Он не придёт! Твой не придёт, не явится! Ему нет здесь места! Не его храм! Ха, глупая, глупая сука!              Ладан и воск. Я нащупывала путь сквозь них. Горячие капли на пальцах и костяшках, восковая корка застывает на руках жёлтым матовым панцирем.              Я не вижу.              Не дышу.              Нечем — густой дым застилал глаза, сжимал горло, и я ощущала только удушливую смолянистую горечь. За белой пеленой прятались терновые шипы и стрелы. Я почти касалась их, слышала, как беспокойно они качаются в дымном молоке, ожидая добычи.              Я не ваша. Не враг, не жертва, не слуга. Пустите меня на мои тропы.              Дым стал упругим и плотным, набух, посерел, словно налился грозой. Звенел тонко металл, на самой грани пело что-то высокое, нечеловечески возвышенное и звонкое. Я чувствовала, как это нечто рыщет рядом со мной, как нервно то подходит, то вновь отступает. Низкий перезвон, ворчливый и скрежещущий...              Алые ступени уходят в бездну.              Я иду, и лестница под моими ногами красна как кровь. Подгоняя, хлопает по бедру тяжёлый меч. Я иду, и вокруг меня дикая степь, а ступени ведут меня в ад. Поток по позвоночнику, чужая сила бьёт в голову — так пьянит хорошее вино, и багровый туман кружится перед глазами. Огонь пляшет и вертится в моих ладонях, лижет предплечья, как истосковавшийся по хозяину пёс, охватывает запястья пекущими браслетами.              Рада вас видеть, господин Чжун Куй.              Поможете, покровитель?              Я раскололась надвое — или собралась воедино, в целостное в своей двойственности существо. Дух снизошёл в материю. Я была слугой и господином одновременно. Смертной — и божеством.              - Я здесь! Потому что мой храм — это я!              Память поддалась, будто кожа и мышцы глотки не выдержали напора клыкастой пасти. Всполох, свет в глаза, кроваво-красный, как рубин в солнечных лучах. Холодно. Темно. Будто я погребена в болотном иле. Пахло серой. Личностные структуры? Повреждены, но не критически, есть шанс на восстановление. Моторная функция под полным контролем экспата. Туда пока не лезем, это так, на заметку… Мнемоструктуры. Демон ломился в моё сознание, как коллектор к задолжавшему кредитору. Развлекайся, падаль, пока можешь. Так ты не будешь мне мешать.              Я потянула за ниточку чужой памяти. Контрольный временной промежуток — месяц. Рабочий кабинет: стен не видно от полок с записями, стол из кедра, четыре драгоценности на нём: кисть с костяной ручкой, стройные брусочки туши, растирочный камень… Подставкой кисточкам служила чья-то выбеленная челюсть. Суть моего покровителя искажала исходную точку, превращая хранилище воспоминаний в адскую канцелярию. Буквально. Я потянула за свитки из бамбука и шёлка (вы всё ещё верны традициям, мой господин?), разложила их на столе. Мелко дрожали шкафы, и бамбуковые дощечки сухо щёлкали друг о друга, словно зубы — от страха. Главное, закончить с воспоминаниями прежде, чем демон ворвётся сюда.              Не спрятаться. Негде, некуда — на виду, будто глупый манекен на сияющей витрине. Рыбка в пустом аквариуме. Своя комната. Девичья спаленка с обоями цвета клубничного зефира в гадский цветочек. Своя? Как может быть своим место, где ты не властна даже запереться — замок заботливо выкручен из бесполезной, беззубой двери. Заходи кто хочешь — крепость пала, ворота распахнуты.              Боль в вывернутом суставе. Горят предплечья. Печёт от пощёчины кожу. Мой мучитель сверху: багровое от гнева лицо, клокочущий голос. Ненавижу. Его. Себя. В моей ненависти слишком много страха: хочу сжаться в комок, стать невидимой, незаметной, недоступной для его рук, для его налитых кровью глазок, глубоко утонувших в глазницах. Пока я боюсь, он может приходить. Может меня мучить. Когда он наконец уходит, топча ботинками уродский, но всё-таки мой ковёр, следом накатывает клокочущая, бешеная ярость. Разорвать, вцепиться, выпотрошить, — кого из нас двоих? Чёртов страх. Липкий, удушающий... Когда запястья расцветают алым, становится легче. Сделать больно. Неважно, кому и как. Жалобно мяукает кошка, дёргает испуганно носом. Чует кровь. Прости, Мими...              Я оттолкнула воспоминание, как мячик, став наблюдателем, а не участником — вроде вкрученной в потолок камеры. Удерживать себя в сознании и состоянии девочки было сложно, — сложнее, чем я оценила на первый взгляд. Ненависть изматывала, грызла изнутри потроха, и ресурсов на неё уходило... Ей-богу, даже мой мотоцикл столько не жрал.              Бешенство, густо пропитанное бессилием. Узкие полосы ран на запястьях. Всё чаще я начинала ловить привкус алкоголя — сладкий, немного химический. Кажется, цитрус. В теле фантомно заныла печёнка, с кишками на пару. Ощущение лопающейся пены на губах. Всполохи яркого разноцветного света, в голове мутный густой туман. И ненависть — царица в этих владениях.              Я просмотрела воспоминание трижды. Проматывала, словно видео, меняла угол, чтобы запомнить, разглядеть получше, и сделать вывод. Парафиновые свечи, нервный танец пламени. Меловой рисунок — неумелый и слабый. Я разбирала энергетические структуры, дрожащий ритм просьбы и молитвы. Рана на ладони, капли крови на линиях сигила. Низший демон — его имя было невнятным и слабым; скорее, функция и намерение, нежели личность. Дерьмовый контракт. Рабский. Скреплён кровью, на слишком невыгодных условиях. Сера, сера, до тошноты много серы…              Любой контракт потеряет смысл и ценность, если некому будет взыскать?              - Твой контракт недействителен. — Я удерживала ощущение уже не реальности — самости посреди ревущей темноты. Мой бог, его присутствие чувствовались доспехом, надёжным и тёплым. Пахло горелой бумагой: там, далеко-далеко, тело-марионетка сжигало талисман, и пепел сыпался на голову одержимой девочки серым снегом. — Наденьте колодки!              Арена. Зал суда. Тёмный овал, будто след от кусаной раны, или оправа зеркала, в которое ловят злых духов. За ним — смутные фигуры, не то присяжные, не то стражники, готовые обрушиться на злодея волной. Колодка задавала форму и плотность существу, запертому моим талисманом: непомерно длинные и подвижные кисти с вытянутыми фалангами, да горящие багровым маленькие глаза. Ни головы, ни ног, ни хвоста, с которым так любят рисовать чертей. Комок черноты, неровный, неправильный, и постоянно подвижный. Два неровных, чуть колышущихся отростка лениво мигрировали по тому, что заменяло ему скальп и череп.       Они все уже мертвы.       Я хлопнула в ладоши, призывая серп. Маленький серебристый полумесяц запел в руке. Сейчас моя задача спасти, а не убить. Вы ведь не возражаете против визита коллеги, покровитель?       Ты никого не спасёшь. Совсем как тогда.       Трепись, сколько влезет, падаль... Связь демона с душой и телом девочки выглядела ворохом лент: красные, чёрные, белые. Шёлк, бархат, грубая мешковина, кожа. Чёрные напоминали кубло змей, вылезших по весне на солнце, и, кажется, всё ещё шевелились. Отсечь чужеродное. Восстановить повреждённое. Заменить то, что не подлежит исцелению. Что у нас здесь… Сердце. Пульсирующие чёрные ленты, шнурки и верёвки обвили широкий, порядком истрёпанный отрез бархата. Тварь, будто по проводам, гнала по ним тахикардию. Рассечь. Поддеть узел. Параллельно пустить собственную стабилизацию — золотые искры стайкой светляков метнулись по ткани. Плевать, что чёрные шнуры копошатся на моих запястьях, лезут под кожу, вспарывают мне плоть. Полезь дальше, и ты захлебнёшься моей кровью.       Ты вытащишь труп. Только труп. Она уже моя. Глупая сука.       Сердце. Центральная нервная система. Периферическая. Нити жизни истрёпаны, их придётся восстанавливать, кое-где — плести заново. Моя левая рука превратилась в кровавое месиво — обтянутый мышцами скелет. Голые фаланги пальцев сухо щёлкали друг об друга. Тонкие золотистые стебли тысячелистника скрадывали края раны, расцветали мелкими цветочками, прорастая на обнажённых нервах и сухожилиях. Слишком мало времени — спасай кого угодно, кроме себя. Серп улетел в небытие, мигнув на прощанье серебряным лезвием. Красное и чёрное — тяжёлое облачение чиновника легло на мои плечи, скрадывая и привычный облик, и изуродованную руку.       - Нарушил и не исполнил контракт. Сердцем понимая, коварствовал. Был в речах лживым да красноречивым. Был неправым и наводил на то глянец. Если кто-то совершит хотя бы один из пяти дурных поступков…              Холодная рукоять. Тяжёлое, чуть изогнутое лезвие. Кость, медь и железо. Ничего лишнего — здесь не было места роскоши. Смерти — вполне.              - …то благородный муж не может не казнить его.              Меч, похожий на гусиное крыло, опустился на шею демона. Я не была ни мужчиной, ни женщиной — лишь проводником для силы, много больше и старше меня, лишь руками, держащими клинок. Чёрная кровь залила камень, горячая и едкая. Стражи молчали, глядя, как отрубленная голова, вращая глазами, катится, будто сорвавшийся валун. В ножны. На подставку, украшенную резьбой в виде героев и чудовищ. В смраде железа вновь потянуло тысячелистником, полынью и горечавкой. Я взяла в руки — целую и искалеченную — нить чужой жизни. Такая тонкая… Я могла бы порвать её одним движением — и могла бы дойти по ней до самой души девочки. Слабая, беззащитная, хрупкая. В ней было слишком мало сил, мало желания жить, и ещё меньше — желания возвращаться.              Я застыла посреди багровых сумерек, прямо на эшафоте, в окружении безмолвных, нечеловеческих теней, взявших меня в кольцо. Что люди ценят в жизни? Что ценишь в жизни ты, Анечка? Существует ли на этом свете хоть что-то, чем можно выманить тебя из уютного гнёздышка небытия и смерти?              Родителей я отбросила сразу. Того, что я видела, было достаточно, чтобы импульсивный подросток удрал на следующее рождение, роняя тапки. Что же ты любишь, бедовый ребёнок…              Запах кофе и выпечки. Когда идёшь мимо кофейни, кто-то из посетителей открывает дверь, и тебя окатывает тёплой волной: корица, ваниль, шоколад, горькая нота кофе, нежная молочность сливочного крема, увенчавшего пирожное белоснежной шапочкой, будто парик на знатной даме из далёкого прошлого. Стройные ряды сладостей на освещённой витрине, суета, шум, музыка, желтоватый свет ламп и неоновые линии вывесок… Я любила кофейни и кондитерки — завалиться туда после задания, объесться сладким и приговорить чайничек чая или кружечку кофе было святым делом. Сладкое заземляет. Как и удовольствие. Как и любая земная радость, на самом-то деле. Так что корзиночка с ягодами — нежный крем, крошащееся тесто, красные носы клубники в веснушках зёрен, — была для меня жизненной необходимостью. И вторая тоже, с лимонным курдом и завитушками из безе.              Моей радости Аня не разделила. Нить заискрилась слабо, как-то неуверенно, будто ставила под сомнение — стоят ли какие-то там ягодные корзиночки тягот земного бытия. В моей картине мира — всецело. До последней крошки. Но хорошо, она откликается. Хуже было бы, останься нить безмолвной, как перерезанный провод. А так — ну, не сладкоежка. Может, ей по душе лишённые романтики и обаяния чипсы.              Думай. Думай, и быстрее, иначе вас двоих поглотит это место. Как насчёт концерта? Не так важно, была ли девчонка там в реальности — главное, чтобы могла срезонировать, разделить со мной ощущение и откликнуться на него. К счастью, Чианг водил меня на пару своих. Лучшие места, проход в гримёрку, билет за счёт группы… Словом, достаточно, чтобы девочка-подросток визжала от восторга. Я… просто не сопротивлялась. Как оказалось, к лучшему — у меня был свежий опыт, чтобы впечатать его в чужое сознание, и надавить как следует на точки соприкосновения…              Басы колонок пробивают до костей. Мгновение пика, когда звук становится физически ощутимым и плотным, как волшебство в высшей точке его творения. Залпы пламени из концертных пушек, жёлтые и красные языки будто силятся достать потолок, прорвать его и вырваться наружу. Крики. Всполохи беснующегося света. Бешеная, жгучая витальность, звучащая в каждом: в хриплом пении толпы, в поднятых руках, в мерном колыхании человеческих волн. Запах алкоголя, газировки, пота и кожи косух.              Чианг тоже в коже — под стать своей пастве, чёрной с золотом. Штаны в обтяжку. Пояс из лоскутов, заклёпок и шипов, похожих на наконечники стрел — словно у варвара из каких-нибудь старых книжек. Обнажённый торс, расписанный сажей. Наручи. Золото украшений, золото застёжек, золото в волосах и на теле, крупными блёстками чешуи. Майский Король — и каждая из нас была его Королевой.              Отдача в этот раз была интенсивнее: похоже, концерты, да с полуголыми вокалистами, стоили существования в мире живых. Чианг был лучшим вариантом, и уж точно не из-за кубиков пресса — в его выступлениях, неважно, на сцене или в заваленной хламом квартире, было очень много огня и света — и не поймать резонанс с этой кипучей энергией было невозможно. Даже если осознавать себя живым тошно.              Третья зацепка. Превратить искру в пламя. Эта точка должна быть личной — персональный символ, значимый только для Ани, что-то, ради чего стоит жить только ей. Моим был долг — он вытягивал меня с любой глубины. Вопреки всему — возвращаться, вновь обнажать меч, рубить, колоть и резать, пока ещё можешь двигаться и в тебе есть нужда. Я выбрала Мими — отец девочки был для меня персонажем далёким и абстрактным, а кошка вот она, тёплая, мягкая и мурчит. Кожаный нос, холодный и мокрый, тыкается в ладонь. Ритмичное топтание — трёхцветка в белых носочках мнёт одеяло, комкая ткань в гнездо. Тепло у затылка, мерное дыхание — кошка свернулась клубком на подушке, закинув хвост на плечо…              Кто Мими кормить будет, Анна как-тебя-там? Я б на отчима не рассчитывала.              - Где моя кошка?!              Меня выкинуло на поверхность прежде, чем я успела вообще осознать собственный полёт из глубин чужого сознания. Полный спектр ощущений: сердцебиение, дыхание, резкая боль в левой руке. Разрыв энергетических структур лёг на нервные окончания. Идиотом был не только демон.              Отец Георгий, кажется, куда-то меня тащил. Я чувствовала тощие жилистые руки, слышала пыхтение. И видела только алую марь да безвольно повисшее предплечье — временами с него пропадала кожа, и кости в ошметьях мяса чуть покачивались в такт движениям тела. Горячо. Что-то дробно каплет об пол. Что-то тёплое течёт по подбородку, за воротник, пропитывает футболку.              - Можете не сжимать мою талию так отчаянно, я в порядке.              В порядке она, ага. Дерьмо в проруби всплывает медленнее. Приложилась об плотность материального мира, как голубь об витрину, а всё туда же. Но отключаться на изгнаниях — дурной тон. Отец Георгий проворчал, что они как раз позавчера отпевали покойника значительно свежее меня, и пошёл помогать Алексию распутывать ворох верёвок, что они накрутили — то есть, стоять, словно птица-секретарь над коброй, и строго смотреть на Анечку, чтобы не рыпалась. Меня же оставили возле стола приходить в себя. Стол скрипел после недавнего погрома, но держался молодцом.              Отчаянно хотелось курить. Или напиться. Что угодно, даже заехать в ночной клуб, снять там кого-то на одну ночь и предаться разврату, — только бы закрыться, спрятаться от беснующихся вышних энергий в таком приятном мягком иле людских пороков. Заземлиться. Уйти вглубь. Стать невидимой, недосягаемой, хотя бы на время! Я чувствовала себя оголённой высоковольтной проводкой, катушкой Теслы, по гладкой поверхности которой с тихим стрёкотом плясали фиолетово-голубые разряды.              Спокойно. Спокойно, мать твою, вдох-выдох... Взрослая уже девочка, чтобы играть в такие игрушки. Тебя слишком хорошо научили, чтобы ты искала забвения в чужих объятиях и хорошего венеролога в придачу. Самой не противно? Противно. Вот только ощущать себя между сверхпроводником в момент прохождения тока и освежёванным заживо зверьком тоже удовольствие ниже среднего.              - Где. Моя. Кошка?! — Перекошенное от злости лицо Ани у меня всё ещё немного плыло, периодически приобретая лишние глаза и напоминая, под стать обстановке, пародию на ветхозаветного ангела.       - В ветклинике. Восстанавливается от шока и бог его знает какого перелома.       - Это он сделал?!       - Кто? — Голова начинала трещать от девчачьих звонких криков на высокой ноте. Тут такое чудесное креслице, и столешница рядом с ним. Наверняка холодненькая — в самый раз, чтобы остудить разгорячённый лоб…       - Этот! Отчим!       - Не-а. Всё твоими руками. Так что рекомендую купить Мими вкусняшек к выписке.       - Врёшь! — Она вскочила, будто пойманный в западню зверёныш, бросилась ко мне одним прыжком. Нижняя губа дрожала, словно в момент каприза. — Это он тебя позвал!              Благостную мягкость истощения начала заменять злость. Я понемногу оставляла ипостась оглушённой ударом рыбки — и экзорцисту, измученному, раненому и смертельно уставшему, очень не нравилось быть объектом для чужого гнева.              - Во-первых, не вопи. Во-вторых, я не собачка, чтобы меня звать по щелчку пальцев. В-третьих — ты прекрасно знаешь, кто швырнул твою кошку об стену. И сама выписала этому пригласительный билет.       - Неправда!!!              Что-то в моей голове лопнуло — возможно, барабанная перепонка. У вас было ангельское терпение, мастер. Жить несколько лет с мигренями — и не прикончить шестнадцать очень громких и очень глупых детей, отданных под ваше руководство. Короткий щелчок, чтобы подкрепить намерение физическим жестом. Злить человека, у которого был доступ к твоим мнемоструктурам — плохая идея. Всё равно что хамить следователю, у которого в папке все улики против тебя.              Девчонка взвизгнула и отшатнулась. Найти нужное воспоминание труда не составило — память Ани была скромной библиотекой, в которой все немногочисленные тома разложены по полочкам в хронологическом порядке. Кинетическое приложение намерения ощущалось мехом в руке и движением тонких, будто сахарных, косточек в лапе. Истошный кошачий крик, слишком похожий на плач. Тело кошки врезается в стену, падает на пол. Чужой страх — и ещё более чужеродное удовольствие от боли и разрушения, разливающееся по животу теплом.              - Будешь визжать и отпираться дальше — включу перемотку. В замедленной съёмке. Поэтому в наших взаимных интересах говорить спокойно и по существу. Доходчиво? — Кивок трясущейся головой. — Чудно. Будь любезна сесть и продолжить диалог. Я экзорцист. Меня зовут Цзинь Лан. Моя задача — помочь тебе справиться с последствиями одержимости, твоя — отвечать на мои вопросы честно и не мешать.       - Э-это правда я сделала?..       - Ты как тело. Не как личность. Но то, что покалечило твою кошку, пригласила ты. По незнанию или глупости, результат один. Процесс и последствия я видела, поэтому хочу узнать начало. Почему ты вызвала демона?              Отец Алексий бочком, стараясь не зацепить ничего из разгромленного кабинета, подошёл к её креслу и осторожно вручил стакан воды. Аня машинально взяла его, похоже, даже не замечая, что держит и раскачивает в пальцах, а затем выдохнула сквозь сжатые зубы, словно пыталась сдержаться от рыданий:              - Потому что у меня был нормальный отец. Нормальный, понимаешь?! Добрый, хороший… И что в итоге? Она его променяла! Променяла на этот банкомат с кулаками! Вышла замуж за кошелёк, наплевала на папу и на меня! Только о себе и думает, тварь продажная! А на меня можно плюнуть, так, что ли?! Я и призвала этого демона. Думала, вдруг сработает? Ни на что не надеялась, а он начал приходить ко мне в сны. Обещал помочь, успокаивал. Говорил, что всё сделает… Что я снова увижу папу…       - Обещал баклан ставриде. С чем именно помочь?       - Я ни хрена не могу. — В её глазах стояли злые, отчаянные слёзы. — Я не могу сбежать, найдут всё равно. Не могу уехать учиться, чтобы не видеть их рожи. Этот сам так говорит. Нет человека — нет проблемы. Меня достало видеть его рожу, слушать, как они друг с другом сюсюкаются, вот тебе и причина. Он — моя проблема. И я решила разобраться с проблемой его методами. Демон — единственный, кто предложил помочь. Единственный, кто выслушал. Хочешь убрать причину? Так убей этого! — Капелька слюны брызнула мне на лицо. — Вот, давай! Завали его!       - И чем ты готова за это заплатить?              В комнате повисла гробовая тишина. Только капли крови из моего злосчастного носа отбивали дробь — совсем как молоток по гвоздям.              - Много. — Она сглотнула. — Слишком много за жизнь такого куска дерьма.       - А чьими деньгами ты собралась сорить? Не из его же кармана?       - Твоё какое дело!..       - И вообще. Кто тебе сказал, что меня интересует та или иная валюта?       - Тогда чего ты, блин, хочешь?!       - Ногу. Руку. Или глаз. Твои, разумеется. Выбирай, что нравится больше. Действительно хочешь чужой смерти — найдёшь, что отдать взамен. Как тебе перспектива жить калекой?              Девчонка вжалась в спинку кресла, вцепилась руками в плечи. Я стояла вплотную, чуть наклонившись. Капля моей крови упала ей на лоб.              - Я могу оказать весь спектр услуг. Отсечь, обработать. Культя у меня точно получится превосходно. Институт протезирования шагнул далеко. Так что выбирай с умом. Ну? Времени у меня немного, так что думай быстрее.       - Н-не нужно… П-пожалуйста… — Аня почти плакала. — Я н-не хочу…       - Надо же. — Я хмыкнула, отёрла кровь с лица. — В твоей голове наконец завелись мозги. Похвально.       - А если бы я с-согласилась?       - Пришлось бы объяснять иначе. Я не наёмная убийца. И твои карманные денежки на мороженное меня не интересуют.       - Зачем ты говорила про глаз и… другие штуки?       - Проверить, насколько ты потеряла связь с реальностью. К тому же, когда убиваешь, платишь какую-то часть человечности взамен. Нет, ну это ж надо было додуматься!..       - Так ты убивала?!       - Не всех одержимых удаётся вытащить. — Я ухмыльнулась. Да, прекрасный карьерный рост, пугаю детей на голой инициативе. — Так как вы с ним вообще договаривались? Просто «хочу»?       - А что, иначе надо? Он сам вообще предложил, — она наморщила лоб, — вроде сказал, что понимает, как мне больно, и что в обмен на небольшую услугу с моей стороны уберёт отчима и сделает так, чтобы мама вернулась к папе… Было как-то так. Только он не так выглядел, как сейчас, когда вы с тем мужчиной ему голову отрубили. Он тогда был как человек, только с рожками и крыльями.       - Каким ещё мужчиной? — В голосе отца Георгия прорезались нотки инквизитора.       - Мой покровитель. В некоторых случаях он видим в процессе изгнания не только мне. У всех в этой комнате есть бородатый тип божественного происхождения, которому мы молимся, так что давайте не спорить о вкусах.       - Ваш симпатичнее. Такой прямо… интересный. Брутальный.       - У вас набирается фан-клуб, господин.       - Вы самое странное поколение на моём веку. Я обращаю демонов в бегство одним только своим видом, а эти заглядываются.       - Если уж хочется работать с демонами, и не только с ними, их нужно ограничить контрактом, иначе наворотят в свою пользу. Лучше — вообще не лезть, целее будешь. Ты давай рассказывай, кто у тебя поставщик нечисти по скидке.       - Телефон… — Она хлюпнула носом и скривилась, как от пощёчины. — Они забрали мой телефон, шарили там, наверное…       - При твоих симптомах это второе, что я бы сделала.       - А первое что?       - Обездвижить. Нормально обездвижить, а не этот кружок макраме. Полная блокировка двигательных функций, короче. Источник в открытом доступе? Сможешь открыть через мой?       - Попробую. Тяжёлый такой… Ой! Какая прелесть!              Я физически ощутила, как репутация сурового и страшного экзорциста даёт брешь. На обоях стояли котята. Маленькие мультяшные котята в разноцветных шарфиках. Рядом с бронированным чехлом они смотрелись как бантик на дуле танка.              - Можешь скинуть себе в мессенджер, там файл стоит. — Я произнесла это с обречённостью человека, раскрытого во всех грехах. — Э, подожди, ты чего скачиваешь?       - Мне в аккаунт нужно, а у вас приложение не стоит. А… Вы ж не будете потом по моим перепискам…              Я рассмеялась. Мягко, едва слышно. Так смеялся мой мастер, когда был в настроении или в состоянии шутить:              - Я могла распотрошить твою память в любой момент нашего разговора до этого, вычленить необходимые для шантажа нюансы и использовать их против тебя или твоего отчима. Но я же почему-то до сих пор не занялась такой ерундой?              Аня, обиженно что-то пыхтя, продиралась через пароль и двухфакторную аутентификацию. Я наблюдала, как она открывает новые и новые окошки: личная страница, подписки, поиск, тёмный кружочек чьего-то аккаунта… Луковица с заражённым ядром. Аня молча протянула мне телефон обратно: листай, мол.              Это было красиво. Качественно выставленный кадр, умело подобранный свет — что-то давно забытое отзывалось внутри. Хорошо работает с композицией. Череп. Рамка старого зеркала с барахолки. Трёпанные временем книги. Лупа — действительно старинная, к моему удивлению. Пусто, пусто… Мелководье, освещённое солнцем — вид симпатичный, но ни угрозы, ни толку. Я едва не выронила телефон. Вот оно! На фоне бессмысленных фото это выделялось, как гнилой бок на красном от спелости яблоке. Ругаться при детях плохо. Очень плохо, даже если дети сами ругаются так, что чертям в аду икается. «Вызов помощника, мощная практика исполнения желаний… Манифестация намерений вселенной…» Доманифестировались, демонологи помоечные.              Что ж. Самое время припасть кое-кому на уши и делегировать ответственность, как всякий порядочный руководитель. Мне одной, что ли, с этого паноптикума челюсть ловить? Копировать. Открыть переписку. Отлично, она в сети…              - Ёлка-Ёлка-Ёлочка, зелёная иголочка...       - Экзорцистка, ты хуже лярвы, приклеилась и хрен отцепишь. Что опять?       - Посмотри, какова красота. Мысли есть?              Я отправила ссылку отдельным сообщением, выждала пару минут.              - Показуха, зато с красивыми картинками. С чего бы это тебя?       - У меня от этой показухи одержимый, носом кровь и нарушение моторных функций. Разберитесь со своим ковеном, хорошо, чтобы больше такого не было? Она в другом городе, влияния у меня там нет, а за коллег я не ручаюсь.       - Принято. Принести тебе её голову на блюдечке?              Три злобных фиолетовых смайлика с рожками. Меня чуть передёрнуло — смайлики напоминали о только что изгнанной твари.              - Это как? Это сейчас что было? — Аня закашлялась, зашипела. — Вы просто... Написали кому-то? И всё?       - У магов своя система регуляции, если вкратце. Я уведомила их о нарушителе, дальше дело ковенов. Не справятся...              Я не договорила, только хлопнула здоровой рукой по ножнам. Мечи сдавленно лязгнули.              - А почему не сами?       - Тебе хочется лишний раз в змеиное кубло лезть? Мне лично вообще ни разу. А опасного дилетанта они и без меня с потрохами сожрут, приятного им аппетита. А учитывая, что творится сейчас в этих ваших интернетах, потрохов им придётся переесть порядочно… Век профанов. Боги мои, а ведь потом они делают тульп, создавая на мою голову яо, загадывают желания на сигиллы демонов Гоэтии, и бьют татуировки со знаком Лилит, чтобы с девочками лучше клеилось! Я скучаю по временам, когда книги были на цепях…       - А что с девочками? Получилось?       - Тебя заинтересовало только это? — Аня смущённо потупилась. — Сработало, на первое время. Парень уже второй год в психушке с шизофренией. Был бы толк, конечно…       - Как это связано? И вообще, шизофрению выводят в ремиссию!              Меня всегда хотят избить за две вещи — когда я заявляю, что могу помочь, и когда говорю, что ситуация не в моей власти. Я очень хорошо помнила тот случай: обозначить контакт, погрузиться в чужое сознание, готовясь к тяжёлой, изматывающей битве за человеческую душу. Я встретила искалеченную пустоту. Вроде дома, уничтоженного пожаром или взрывом. Остался лишь обгоревший дочерна, истерзанный остов. Жить в таком нельзя. Восстановить тоже. Дома рушат, возводят новые... А как быть с душами?       Родители мальчика слишком верили в мои силы. Ведь вот же коварная демоница, Тёмная Мать, совратила, искусила, испортила! Чини, экзорцистка! Мы так наслышаны о ваших талантах… Отец паренька запер меня в одной комнате с одержимым. Там было очень красивое окно — во всю стену, с двумя панелями узорного стекла, похожего на водную рябь в солнечный день. Под окном стоял он — с заряженным ружьём.       Вылечи моего сына.       Там, где Виктор колебался, этот бы выстрелил. Два патрона: один мне, второй себе в голову. Я провела в том особняке долгую, бессонную ночь. Пел в высях эфир, мерцала проводка. Я звала каждого из своих богов: милостивого целителя, покорителя, Владыку и грозу бесов… Боги оставались бессильны. И не Лилит была тому виной. Я видела её, коснувшись татуировки. Ночная пустыня, и обнажённая женщина на самом краю горизонта, кутающаяся в плащ иссиня-чёрных волос. В видении пахло жасмином и туберозой — белые цветы с кровавым призвуком. Мне хватило одного взгляда.       - Выводят. Иногда. Но мы говорим о деградации личности, которая произошла из-за очень глупой попытки взаимодействия с сущностью такого масштаба. Не зови всех подряд — что ты будешь делать, когда они откликнутся? Шизофрения это естественная реакция неподготовленной психики на контакт с существом настолько нечеловеческим и сильным, что функционировать нормально для неё было уже невозможно. Это… как налить жидкое стекло в пластиковый стаканчик. Или вытащить пельмешек из кипятка голой рукой.              Я не была пельмешком. Меня вытащили оттуда в полдень без особых хлопот. Отобрать мой телефон было неплохой идеей, но, если хочешь лишить экзорциста возможности с кем-то связаться, тебе придётся постоянно бить его по башке. Пока я в сознании, мне открыты множество путей. Я прошла по всем. И потому к утру у особняка уже нарисовалась команда из Фауста, двух вольнонаёмных коллег, моего начальства и бригады психиатров. То, что я могла только подозревать, они определили безошибочно.       - Это основная проблема. Знаний слишком много. И слишком многое в свободном доступе — то, чего там быть не должно, по-хорошему. Результат сидит передо мной и невинно моргает глазками. Так что возьми вот это. — Аня удивлённо смотрела на визитку, которая легла в её ладонь. — Он психолог-юнгианец. Знает меня и, что немаловажно, не отрицает существование чего-то за пределами нашего привычного мира. Соответственно — не сдаст в больничку, когда будешь говорить про сегодняшний опыт, и может конструктивно выслушать по поводу всего остального. С семьёй тебе не повезло, это больно. Это травма, вне зависимости от того, что и как произошло. Но дальше это твоя ответственность, чтобы не превратить травму в ещё большую дырку в душе. А для этого нужно учиться думать своей головой, и не особо доверять людям — неважно, это ведьма из Инстаграма или мальчики на пьянках. Ты никогда не знаешь, кто захочет скормить духам твою печень или изнасиловать по пьяни. Считай это дружеским советом на будущее.       - Вы одинаковые. — Она фыркнула, совсем как обиженный маленький ребёнок. — Что ты, что отчим. Параноики.       - Паранойя — привилегия выживших. Доверие нужно завоёвывать, а не раздавать, как конфеты на празднике. И, знаешь ли, не худшая стратегия, если учесть наши жизненные обстоятельства. И к психологу всё же сходи, будет легче жить на этом свете. Он профессионал, и очень добрый. В отличие от меня.       - А тебе… Вам случайно ученик не нужен? Может, помощник или ассистент?       - Не-а. В Дитя Предназначения тоже не нуждаюсь.       - Облом. — Аня тоскливо вздохнула. — Думала, заберёте. Всё лучше, чем со своими торчать. Стану как вы, экзорцистом...       - Тебе это не грозит в нынешнем перерождении, так что действительно облом. Радуйся.       - Чему? Что коснулась волшебства всего раз, а дальше снова, привет, скучная жизнь? А у вас жизнь вряд ли можно скучной назвать. Может, всё-таки сможете? Или ваши коллеги? Вы ж не одна такая.       - Не одна. Но быть экзорцистом не следствие сознательного выбора. Поэтому радуйся — у тебя впереди целая жизнь, делай с ней, что хочешь, лишь бы со мной не пересекалась. А раз уж так хочется… Попросись в морг. Со связями твоего отчима такое наверняка можно устроить. На ночь. Не надо никого ни призывать, ни изгонять, просто просидеть там ночь.       - Зачем?!       - Это в кино интересно. В книжках. В песнях очень возвышенно и благородно, когда поют, что позади вороньё и гробы. Вот только в этих гробах — когда-то живые люди, может, даже твои друзья. А до гробов, где всё чинно закрыто крышкой, они лежат на столах или в мешках, от них несёт гнильём, мочой и кровью. Многие — в состоянии фарша, а из некоторых мешков что-то капает. Хочешь ощутить себя экзорцистом — в морге будет полный спектр. А если хочешь в жизни яркости и волшебства, то экзорцизм — последнее занятие, где стоит это искать.              Я открыла дверь и вышла в коридор. Блондинка полузадушенно всхлипнула и бросилась в комнату, едва не сбив меня с ног. Пару мгновений спустя оттуда понеслись причитания вперемешку с ворчанием и плачем. Для болящей головы это было как наждаком по стеклу. Виктор молча закрыл дверь, повернулся ко мне.              - Ну?       - Живая. Даже, внезапно, в здравом уме. Вам повезло. Хочу поговорить, Виктор…              Он отмахнулся, жестом дав понять, что отчества, как и вежливости, я от него не дождусь.              - Давай, валяй. Ты хоть не свалишься, как тебя там…       - Постараюсь не доставить вам этого удовольствия. Говорить буду кратко — полагаю, вам по вкусу такой стиль беседы.       - Сколько?              Я вскинула бровь:              - Позвольте?       - Сколько стоят твои услуги, фея ты с пистолетом?       - Банального «спасибо» достаточно. У меня есть зарплата, весьма приличная, не беспокойтесь.       - На что идут наши налоги… Но чаевые, — он снова полез за бумажником, — ещё никому зарплату не портили.       - Не портили. Но я вынуждена отказаться, при всей благодарности к вашей щедрости.       - Гордая слишком, да? Или твоя харлеева лошадка питается святым духом и цветочной пыльцой?       - Гордая. Но дело не в гордости, да и не в вас. Мой контракт заключён не с людьми. То, что я оказалась на оплачиваемой должности, — издержки времени и скорее приятный бонус от начальства, нежели награда, поскольку я слишком ценна, чтобы оставить меня прозябать без еды, транспорта и отапливаемой квартиры. Но мой договор — с духами. С силами, которые не понять и не постичь ни мне, ни вам. И ваши чаевые, из каких бы добрых побуждений не были предложены, низведут акт служения до простых рыночных отношений.              Он хмыкнул. Хрустнули под мощными пальцами несколько долларовых соток.       - Деньгами хорошо привязывать. Так прикармливают бездомных собак и диких птиц. Делают ручными. Но я не отношусь к этим категориям, и не мне иметь хозяина — надо мной лишь закон и небо. Хотите действительно отблагодарить — пожертвуйте эти деньги на что-то хорошее. Бездомным котикам, сиротам, старикам, неважно. Лишь бы была уверенность, что не рассуют по карманам.       - Это у тебя принципы, или стабильная зарплата позволяет играть в благородство?       - Я на той должности, когда предпочитаешь кармический счёт банковскому. К тому же, люблю видеть разочарование на лицах людей. Но! Мои коллеги обычно более сговорчивы и менее пафосны. Имейте в виду.       - Я запомню. — Лицо у Виктора оставалось мрачным. Похоже, он и впрямь был из тех людей, которые извлекают выгоду даже из добрых поступков. — Так что ты хотела, бескорыстная?       - Убедиться, что меня не вызовут повторно. Надеюсь, вы понимаете, что причастны к случившемуся?       - Я-то тут при чём?! Я, по-твоему, ей пентаграмму чертил?       - Не вы. Но знаете, тёмная магия и прочая демонолатрия это такая интересная штука… Это удел отчаявшихся. Тех, кому некуда бежать и некого просить о помощи. Когда институты власти безмолвны, когда не соблюдаются законы, легче ткнуть куклу обидчика булавкой, потому что это — единственное доступное возмездие.       - И как, работает?       - Смотря кто тыкает. Но не уходите от темы. Пентаграмму вы не чертили, но проложили к ней дорогу. Я знаю, что вы её били. По её воспоминаниям, а не по словам.       - Мой ребёнок, как хочу, так и воспитываю! Меня отец бил, и ничего, нормальным вырос!              Я зажмурилась на несколько секунд, возвращая мыслям ясность. Странное дело, человеческая мораль. Человечество как-то со скрипом договорилось, что бить тех, кто слабее, плохо. И только с детьми почему-то оставались сомнения. Я тоже была битой, как и Виктор; для нас это была горькая необходимость. Экзорциста воспитывает палка — непреложная истина для всякого Одарённого. Привыкай к боли. Научись принимать синяки и ссадины как обыденность. Между ударом взбешённого отчима и коротким тычком наставника, когда я опять заносила плечи, была непреодолимая пропасть — ярость бессилия и забота. На этом свете слишком много желающих отужинать моей печенью, и, раз уж мне хочется пожить подольше, придётся привыкать. Терпи. Уворачивайся. Отбей. Станешь старше — бей в ответ, страшно и сильно, чтобы второй раз никто не смог ударить тебя. Я поняла это позже. Оценила — тогда же.              Мне повезло. Палка гуляла по моим плечам лишь на тренировках и спаррингах — драгоценная, почти невозможная редкость для общества, где нет ни нормальных, ни здоровых; каждый из нас ненормален, каждый — травмирован. В нашем безумном мире нет и не было места ласковым заботливым педагогам, способным подуть на разбитую коленку, — только таким же раненным профессионалам, которые заботились о том, чтобы мы пережили выпуск, как умели и знали.              Мне — повезло. А вот Ане нет.              - Бесспорно. Но любое действие имеет последствия, не так ли? Вам нравится последствия ваших?       - Говори с ней, а не со мной! Подумаешь, стукнул разок, и что с того?       - Уже. Знаете, я сама из, как вы выразились, стукнутых. Я не пожелаю никому такого воспитания. Или вы сами, когда отец вас колотил, думали: "Да, батя, стукни сильнее, а то я заслужил?"              Ответом мне служило долгое, напряжённое пыхтение. Кажется, оно. Аккуратненько, чтобы не заметил, поддеть кромку зрачка, чуть подкрутить внушаемость, немного срезать сопротивление... Я осторожно, не касаясь личностных структур, самую малость... Полезу дальше — Трибуналу и Кошке станет очень интересно, чем я таким занимаюсь. Останусь в стороне — вместо демона Аня найдёт другой способ. И не факт, что я смогу вмешаться.              - Нет. — В его голосе слышалась непомерная тяжесть, с которой было сказано это скупое "нет". — Убить его хотел. Голыми руками.       - Вам не кажется это... несколько ироничным?       - Ты про этот её заказ? — Виктор хрипло, лающе рассмеялся. — Слышал. Хорошо сработала. Лучше попов. Мне понравилось.       - Но я здесь не для того, чтобы пугать детей и развлекать вас. У вашего метода воспитания оказались побочные эффекты, и я сомневаюсь, что они вас устраивают. Это не абстрактное будущее с абстрактным психологом — это, мать его, демон, который сидел в вашей падчерице. И то, что я изгнала его, решает только половину проблемы — да, все выжили, вы остались без вырванного кишечника, у неё не остановилось сердце, всё замечательно, — но вы каким-то образом пришли в точку, где это оказалось возможным, и значит, уходить оттуда вам нужно вместе. Желательно — не тем путём, которым пришли.       - А иначе что? Придёшь и прочтёшь мораль?              Я срезала сопротивление начисто, по грани доступного максимума. Кажется, даже чуть-чуть зашла за неё. Хватит противиться, Виктор. Я слишком устала, чтобы чистить твою упрямую голову. Думаешь, я хочу, чтобы результат моей работы втоптали в грязь только потому, что ты в прошлой жизни был тем ещё ослом?              - Да, и вам не понравится. Я бываю отвратительно убедительна. Поэтому пока что я с вами говорю, чтобы мы не перешли на стадию серьёзной аргументации... если вы понимаете, о чём я. — Его лицо снова стало напряжённым и жёстким. — Знаете, бывшие одержимые заметны для наших неблагих соседей гораздо сильнее. Ментальные паразиты, мелкие зловредные сущности, даже бабки с порчами. Прочность их энергетической оболочки нарушена, и уже никогда не вернётся в норму — как рубец, который никогда уже не станет здоровой кожей. Они уязвимы. Как думаете, к чему я веду?              Было бы легче вывалить на этих двоих информацию и уйти. Взрослым людям характерен навык самостоятельно инициировать мыслительный процесс: сопоставлять, анализировать, делать выводы. Меня понемногу затягивало в откат, и на горизонте событий уже маячила перспектива упасть в обморок прямо посреди разговора. Вы научили меня лучше, чем сами того хотели, наставник. И вот, пожалуйста, я подражаю вам — пытаюсь добиться от этой скрипящей в мыслительном напряжении башки понимания. А ведь нас таких у вас было шестнадцать...              - Ты хочешь сказать, что это повторится. Что это не конец. И на этой идиотке ещё будут ездить всякие инфернальные нелегалы.       - Почти. Если вы все не выберете другой маршрут. А ещё, — я поймала взгляд блондинки, робко сжавшейся за спиной мужа, — наш энергетический контур складывает семья. Не обязательно по крови. Пусть и частично, но всё же — если бывшему одержимому повезёт, и его близкие смогут создать благополучную атмосферу принятия и здоровых отношений, то это компенсирует истончение. Вы знаете, счастливая жизнь и высокая витальность индивида защищают от порч и паразитов не хуже амулетов.       - А если всё-таки нет?       - Для таких случаев существую я. Так что... Полагаю, вам всем стоит принять тот факт, что вы вынуждены сосуществовать с отдельной личностью — и взаимодействовать с ней, как с человеческим существом.              ...впечатать мысль об этом в рабочую зону, где-то в районе лобных долей. Будто опускаешь монетку в недра автомата с игрушками. Человеческое существо. Иногда меня разбирает интерес, отношусь ли я всё ещё к этой категории?              - Вы поговорили. — У блондинки была странная, не то вопросительная, не то утверждающая интонация. — Я... Как мы можем отблагодарить вас?       - Всего лишь не давать скромному экзорцисту повода для повторного вызова.       - Вы знаете, — вряд ли она слышала меня, вряд ли хотела ответа; выговориться, снизить давление потока мыслей и тревог, — если бы не вы, я бы так и не узнала, что Анечка так тоскует по отцу. Понимаете...              Если бы не я, эта милая женщина узнала бы очень много интересного об устройстве внутреннего мира как мужа, так и дочки. А поговорить и без меня можно. Ртом.              - ...понимаете, он для неё человек-праздник. Всегда папа то, папа сё, а я... Должное. Как так и нужно. Для него всегда находились оправдание и прощение, а для меня — вечные упрёки. Вы женщина, вы, думаю, меня понимаете... Мамы, они всегда по умолчанию. — Она осеклась, снова прокрутила кольцо, отчего аметист мигнул, поймав какой-то уж совершенно невозможный, розоватый блик, будто камень зарделся смущённым румянцем. — У вас есть дети? Или... Может быть, младший брат или сестра?              Я хорошо понимала, что значит этот взгляд. Вечный подросток, если, конечно, не смотреть в глаза, — наставник подарил мне не только скверный характер да навыки. Прекрасный баланс: сильное, поджарое тело, не лишённое изящества. Породистая гончая; рапира с тонким клинком. Воин. Подруга. Любовница... Ну, это пока молчу и мило улыбаюсь. Но — не мать. Я привыкла считать это горькой насмешкой мироздания: если женщине суждено приводить жизнь в мир, значит, должна быть и та, кто эту жизнь оборвёт.              - Я похожа на человека, который способен обречь ребёнка на свою судьбу? Дар экзорциста наследственный в диапазоне от 54, 4 до 68 процентов. Не лучший подарок для собственного отпрыска.       - Ох... Простите, я не знала... Просто знаете, порой очень хочется поговорить с кем-то, кто поймёт. С кем-то со своей планеты. — Блондинка тоненько рассмеялась. Виктор чуть закатил глаза; в отличие от жены, он довольно быстро понял, из какого теста я слеплена. Ей просто были нужны свободные уши. Желательно, прикреплённые к женской голове. А мне было нужно не брякнуться об асфальт посреди дороги.       - Он был записной игрок. Знаете, когда ты в возрасте Анечки, можно нырять с головой в книжки, и представлять, как ты замужем за красивым офицером, танцуешь на балах в пышном платье, видишь подруг из высшего света… А потом красивый офицер проигрывает ваше имение в карты и оставляет тебя с ребёнком на руках и без гроша за душой. На этом моя книжная любовь закончилась. — Она перешла на шёпот: вопреки тихому, надтреснутому голосу глаза её оставались сухими и ясными. — Я не могла запретить ему видеться с ребёнком, это жестоко. Каждый приезд — праздник. Больше, чем день рождения. Потом истерики, слёзы… Конечно, я плохая, я рядом каждый день, заставляю есть невкусную кашу, проверяю уроки и гоню спать в десять. Я приедаюсь, как та несчастная каша.       - Дорогая, думаю, нашей специалистке пора. — Виктор взял супругу под локоть.       - Аня знает?              Выжечь ресурс до максимума. Болевой блок. Стимулятор. Почти баночка энергетика, созданная и поглощённая моим же организмом. На ближайшие часа полтора я вменяемый, совершенно не уставший человек. За всё придётся платить. Отсроченный, откат накроет меня волной, как вредный профессор напускается на опоздавшего студента. Но я должна быть в сознании сейчас!..              - Нет. — Камень на перстне померк от движения рук, и сделался почти чёрным, будто кто-то заменил аметист морионом. — Я не могу так. Каким бы он ни был, он для неё идеал, пример для подражания. Персональное божество! Я не хочу отнимать у ребёнка кумира.       - Знаете, один буддийский патриарх сказал: «Встретишь Будду — убей Будду». Я не буддист, я не претендую на правильность трактовки, и уж тем более не призываю нарушать уголовный кодекс… Но разрушенные иллюзии позволяют двигаться дальше. И смотреть на этот мир чуточку более трезвым взглядом. Разочарование в кумирах неизбежная часть взросления.       - У вас они разве имелись? — Она чуть склонила голову, словно пыталась разгадать, как проходило моё детство. — Нам, взрослым, легко говорить, а детям…       - Я была этим ребёнком. Восхищённым, обманутым ребёнком, превратившим человека в личного бога. Статуи таких божеств часто рушатся — и больно бьют последователей по головам.       - И что же, я, по-вашему, способна обречь дочь на вашу судьбу?       - Но потом, отплакав и отгоревав, я смогла увидеть за этим божеством человека. Живого, неидеального человека, с достоинствами и недостатками. С ошибками, за которые приходится платить. И с качествами, за которые я по-прежнему могла любить и уважать его. Навык не закатывать людей вокруг себя в бронзу и золото делает эту самую жизнь немного легче.       - И сколько вам было лет?       - Четырнадцать. Самый возраст для того, чтобы узнать, что страдания неизбежны, кумиры несовершенны, а взрослые часто врут во имя так называемого блага. Не мне давать вам советы в таких щекотливых вещах, но, если опыт моего разочарования решит вашу проблему, я буду только рада. Доброго вам вечера. Надеюсь, больше не встретимся.              Кажется, во взглядах ангелов на иконах и стенах, когда я уходила, было что-то, похожее на одобрение.       

***

             Упала я на пол, прямиком в коридоре, Онемение прошло, и теперь царица-боль плясала джигу по моей левой руке. Казалось, под кожей в такт дыханию дрожат мелкие кусочки стекла, острые, как рысьи когти. Я развернула эфир в полную мощность. Ощущение в глазных яблоках и кончиках пальцев правой руки, тёплое и мягкое, словно кашемировый свитер, и колючее, горячее в левой. Там — гниль. Рваная, гнойная рана, от которой тянет кислым серным смрадом. Демон вспорол, распотрошил пряжу моей жизни в драные клочки шерсти. Теперь крутить нити заново, прясть из обрывков тонкие, прочные струны…              Мерзко мигала лампочка, впиваясь в угасающее зрение сверкающей занозой. Сумрак обволакивал её, пытался растворить острый свет в бархатной темноте, зревшей на краю сознания. В ладонях пела и шептала степь. Шелестели травы, прорастали сквозь кожу, оплетали мышцы, заменяли собой сухожилия, заползали корнями-ниточками в нервы... В ладонях разливалось тепло, будто солнце грело бутоны цветов. Шень-нун не отказал в милости и в этот раз. На секунду я ощутила, как горячая шершавая рука легла мне на плечо, мелькнула рядом зыбкая тень, пахнуло сладким и травянистым... Спасибо, Хозяин Трав. Вы добры ко мне, — добрее, чем я того заслуживаю.              Вдох. Выдох. Мир мягко терял очертания: вот вешалка изогнулась плавной волной, потолок вздулся храмовым куполом. Воздух звенел хрустальной прохладой, налился сизым озоновым серебром, словно над моей головой вот-вот должна была разродиться грозой брюхатая туча. Искажались запахи. Пыль. Пот. Полынь. Дыхание размеренное, лёгкое — так птичьи следы едва-едва видны на снегу. Тише. Медленнее. Глуше.              Сердце моё, стой.              Темнота вспыхнула. Будто кто-то расшил антрацитово-чёрный мрак тончайшими золотыми нитями. Мерцающая вышивка повторяла контуры моего тела и его Потоков — до малейшей детали. Пульсировала, переливаясь более светлыми сполохами, пуповина-нить, стягивающая тело с душой. Приступим? Мелькала беспокойным стрижом игла, звенели нити, низким стонущим гулом отзывались края прорехи. В золоте мелькала нефритовая прозелень, степными колосками покачивались Потоки. Шей, игла, тянись, ниточка; за пологом трав то и дело вставала тень бога с золотыми глазами. Шень-нун всегда берёг своих слуг.              Тонким голосом запел серп. Лишние нити уползли в темноту парой змей — так вспугнутый ужик ныряет в воду, пряча гибкое тело под кромкой волны. Скользнуть обратно, в мир плотный, вернуть сознание, заново включить сердце, пустить по сосудам дремлющую кровь… На грани между темнотой и пробуждением в груди стало тепло; комок внутри дрогнул раз, другой, и забился.              Я всё ещё валялась на полу — уставшая, выжатая, как лимон, и восхитительно живая. В поле зрения постепенно возникали полоток, тумбочка у стены, брошенный шлем… Под рукой лежали мечи, давил бедро пистолет.              - Между прочим, смерть вам к лицу. Очень хорошо смотритесь, и сияете ровно. — Сообщила Глафира, проплыв сквозь стену и повиснув надо мной, будто глубоководная медуза над трупом кита. — Призрак из вас замечательный. Жаль, что юноша запоздал, чтобы пробудить вас от смертного сна.              Усыпанный блёстками подол платья, превращённый касаниями времени в хвост кометы, растворился в вешалке. У привидений всегда проблемы с ногами — это естественный якорь, связывающий человеческое существо с земной твердью во всех смыслах. Смерть же снимает корабль нашей души с якоря, отправляя в дрейф, на потеху штормам и течениям. Я лениво перевернулась на бок, прикрыла глаза. Призрак, значит…              Нам не положено бессмертие. Мы лишены посмертия — в практически всех его вариациях. Единственный путь, доступный всякому экзорцисту — в водоворот перерождений, и может, в следующем рождении боги и духи будут милостивы — не посмотрят столь пристально. Мы не способны физически оставить после себя умертвие: момент разрыва нитей выжигает любые личностные структуры, способные задержаться в мире живых. Тело — другой разговор; выброшенный костюм, который наденет всякий, кому он придётся впору. Потому мы сжигаем своих мертвецов — чтобы ни одна тварь не могла воспользоваться личиной наших друзей. В пепел нельзя облачиться. Пепел нельзя поднять.              Смерти не избежать. Но её можно перехитрить — как Хромой Ли. Временами наставник любил рассказывать старые сказки, а я… Я любила их слушать. Ли Тегуай не был экзорцистом — но был искусным колдуном прежде, чем стать одним из Восьми Бессмертных. Выйти из тела и вернуться в него, так же легко, как выходишь на прогулку из дома — мои умения были лишь жалкой пародией мастерства старого даоса. Но нельзя вернуться в дом, охваченный пламенем — по легенде, ученик Хромого, не дождавшись наставника, сжёг его тело, и тому не осталось ничего другого, кроме как позаимствовать труп нищего калеки — и вознестись в бессмертие в таком неприглядном виде.              - Вы б вино достали. Белое. У вас курица на ужин и такой, хи-хи, гость.              Нож для разделки мяса, провезённый через таможню всеми правдами и неправдами, кромсал куриное филе на мелкие кубики.              - Я не наливаю зажигалкам. И не спрашивала твоего совета. Сомелье вообще опасная профессия, Глаша. Можно и на работе сгореть.       - Это… Это было чудовищно низко с вашей стороны!       - А со стороны сервитора преступно глупо подливать топливо в ходячий огнемёт, когда этот сервитор даже не платит за страховку.              Обиженно звякнули бутылки в баре. Я привыкла думать, что дуновение «ветерка, когда едешь верхом», удел исключительно мужчин. Судя по данным аутопсий, редкий, хоть и весьма занятный. Но Глаша всегда любила выделяться. Мне оставались исключительно догадки — ни свидетелей, ни тела, но очевидных причин было несколько: слабое сердце, отсутствие медицины, способной распознать порок, и образ жизни покойной графини. Глафира ценила мужчин и вино, а где же насладиться ими, как не на дионисийских мистериях? Короче говоря, её vitae habitus состоял преимущественно из оргий и попоек.              Смерть свою она нашла там же — в объятьях очередного кавалера. В процессе он не заметил случившегося казуса — видимо, как в старом анекдоте, графиня и при жизни не отличалась темпераментом. А дальше пьяная и перепуганная публика устроила пожар. Полуразрушенное поместье перешло какому-то дальнему родственнику, чтобы через несколько лет окончательно сгореть уже в пожаре революции. Иногда я завидовала Глафире — как бы меня ни воротило с её замашек, умереть, не понимая, что умираешь, редкое счастье. Как и беззаботная жизнь.              Я вынуждала себя сосредотачиваться на каждой мелочи: склизкая текстура мяса, рельеф рукоятки, постановка пальцев. Это я. Это мои руки. Возвращение в тело после смерти похоже на то, как надеваешь обувь нового сезона. Любимые кроссовки начинают жать, натирать пятки, кажутся жёсткими, и вообще какими-то чужими. Пара прогулок и пластырей решают вопрос, возвращая привычку. С телом — примерно то же. Оказавшись в ласковых волнах небытия, ты напрочь отвыкаешь от плотной оболочки. Соевый, сахар, масло. В практически равных пропорциях. Отличный маринад, когда нужно сделать что-то, а в голове нет ни одной ясной мысли. Морковку, соломкой.              Интересно, Хромой Ли тоже этим страдал? Ощущал, как бьётся сердце, как бурчит в животе, что каждый предмет имеет вес, текстуру, плотность, чувствовал вес футболки на теле, раздражался от запахов — сок овощей, соус, кунжут в баночке, само мясо, моё тело, вся эта кухня, пропахшая травами до кирпичей в стенах?!              После душа стало легче. Главное, перетерпеть первые несколько минут, когда касания струй воды на коже кажутся невыносимыми, а потом — хорошо. Всё в порядке. Ты устала. Перегрелась в шлеме, как картошка в духовке. Холодный душ, на минутку? Так совсем прекрасно. Можно шинковать капусту, не испытывая к ней кровной вражды.              Целители, птенцы Шень-нуна, переносили прыжок за грань легче. Мы были для остальных таким же недоступным идеалом, каким оставался для нас Ли Тегуай, бессмертный с железной клюкой. Час-полчаса. Максимум, два — редкая граница, которую выдержит не всякий тренированный экзорцист. Дезориентация, частичная или полная, была неизменным симптомом. Нам было легче. Шесть часов, восемь, сутки — мы заходили сколь угодно далеко, превращая чудеса для экзорцистов и медиков в обыденность. Полное сохранение памяти. Главное, коллегам не признаваться, что готов вызвериться на кабачок. Засмеют. Так, это всё на сковороду…              - Глаша, будь другом, открой дверь.              Из коридора донеслись нежный смешок, щелчок замка и оглушительный чих. Пахнуло горелым. Тихая, задавленная брань севшим голосом, возня. Помянем тапочки.              - Золотце! — Краем глаза я заметила, что Чианг ввалился в кухню. Каштановые с рыжинкой волосы всклокочены, на лице — виноватая улыбка, руки разведены в характерном движении. — Святой ты человек, иди я тебя обниму!..              И замер в метре от меня, остановлен предупредительным взмахом лопатки, на которой всё ещё висело полукружье жёлтого перца. Набрасываться со спины, пусть даже с самыми благими намерениями, так себе затея в случае с экзорцистом. Медленно, спереди, и чтоб обе руки видно — вот тогда пожалуйста, милости прошу, берегите рёбра, звоните в травмпункт. И вообще, с этими нежностями у меня сгорят яичные хлопья.              - Что ты там сжёг по дороге, сопливый армагеддон?       - Я куплю тебе новую тумбочку. Красивую! Эта немного… обуглилась.       - Красивую так красивую… — Я присолила разорванный на клочки омлетный блинчик, ещё раз хорошенько перемешала. — Лишь бы не так хорошо горела, как предыдущая. Садись за стол, скоро будет готово.              Он кивнул, опять оглушительно чихнул, зажав рот ладонью, и долго потом отряхивал с пальцев язычки пламени в раковину. Огонь лип к хозяину, сворачивался лепестками, оранжевыми с желтым сердечником, но всё же отрывался и гас с жалобным шипением. Чианг шмыгнул носом, буркнул про клятые кондиционеры, и уселся за стол.              Чианг. Дракон, рокер и раздолбай. Ужасно молодой — двадцать пять и для некоторых из нас не возраст, что уж говорить о драконах. В силу молодости и круга общения — куда больше человек, чем чудовище, словно бы в укор многим смертным. Это радовало: древнюю хтоническую тварь, закованную в броню чешуи, я бы другом назвать не смогла. А Чианг — друг. Лучший друг, которого подарил мне город. Я качнула сковороду, вынуждая рис с овощами и мясом подпрыгнуть и на миг зависнуть в воздухе. Как там тогда было…              - Гос-с-споди, что это?!              Октябрь. До одури остро пахло дождём и прелыми листьями.              - Нога. Не моя.              Я хорошо помнила, как Чианг неловко подходил ко мне, и как чертыхался, оскользнувшись на чужих кишках. Умирающая фара мотоцикла выхватила в круг неверного дрожащего света текстурную кожу косухи с хищными искрами шипов и заклёпок. Казалось, ящер застыл посреди превращения, мерцал чешуёй, перетекал из одной формы в другую как беспокойное пламя. А может, зрение отказывало уже тогда, медленно ускользая в никуда, с сознанием заодно.              - Мать моя драконица, у тебя ж куска икры нет... Сейчас, держись за плечи...       - Можешь у этого отщипнуть, ему не жалко.              Стазис понемногу сходил на нет. Волнами возвращалась боль, пока слабая, неуверенная. Я очень надеялась отключиться до того момента, как блокировка спадёт окончательно. Кровавая липкая грязь пачкала замечательные драконовы джинсы.              - К... Ёлке, она уже знает. Я не смогла дозвониться до Фауста, один ты ответил...              Темно. Холодно. Пахло порохом с крепким виски, перебивая собой медный запах крови. Я почти ничего не видела — только ощущала щекой тёплую грубую кожу куртки да монетку заклёпки прямо на уголке скулы. Свет качнулся последний раз и померк, растворившись в абсолютном блаженном ничто.              Потом была ослепительно чистая комната Ёлки на втором этаже её магазинчика, гудящая боль в восстановленной голени, красное, будто сыпь, пятно на коже... И мой мотоцикл, только-только из сервиса. С самодельным пакетиком на руле. Пакетик был крив, кос, брутален донельзя, и с надписью "Следи за ногами!" А внутри — шоколад с начинкой из горьковатого виски.              Ко всему этому прилагался дракон, шумный, весёлый и растрёпанный донельзя. Как-то так и сошлись — на почве той октябрьской ночи, чуть не отправившей меня на тот свет. Есть такие события, после которых нельзя не проникнуться друг к другу симпатией. Так в моей жизни и обосновался Чианг — в обмен на изрядную часть моей левой икры.              - Ешь, готово.              Дракон вдруг шумно втянул носом воздух.              - Это опять случилось? Как? Когда?       - Случилось. — Я надеялась, что он учует только шампунь и мыло, но увы — человеческая оболочка не мешала Чиангу слышать энергии. — Демон потрепал. Ничего страшного. Некоторые дырки нужно штопать, пока пациент не дёргается.       - Ёлка говорила. Сказала про канализацию, и что священник звонил. Я так и понял, что будет что-то похожее. Так что заехал за схемами труб, чтобы тебе по жаре не мотаться, и в кондитерку заглянул. Та, которая на углу, твоя любимая. Взял тебе шоколад с орешками, и лимонные корзиночки. Клубничные разобрали.              Остывал рис в сковороде, исходя в тишине кухни паром. Отдыхали в холодильнике пирожные после поездки по раскалённому городу. Солнце заливало светом горшки на подоконнике: мята, кинза, мелкие острые перчики. Иногда мы уходим раньше срока. Когда быть живым невыносимо, когда возвращаться не к кому и не к чему, легче просто скользнуть за грань навсегда — что бы ни выпало в новом рождении, этой боли уже не будет, как и памяти о ней.              - Хочешь поговорить? От тебя холодом тянет до сих пор. Или мне позвонить Ёлке?              Я уткнулась носом ему в грудь — в тёплую хлопковую футболку. Чианг вздохнул, и мгновение спустя его ладони легли мне на плечи, будто он пытался закрыть меня от всего: от демонов, от необходимости умирать в коридоре, чтобы затянуть рваную рану, от самого мира, часто жестокого к Одарённым своим детям. Чианг осторожно взъерошил мне волосы, местами ещё чуть влажные от брызг душевых струй. Он легонько покачивал меня, словно беспокойного ребёнка. Я слышала, как он мерно дышит, как бьётся его сердце, и как совсем рядом с ним пульсирует огонь — языки костра летним вечером, рябь разгорячённого воздуха над ними. Пламя, способное вспыхнуть подобно солнцу.              - Спасибо.              Если мы хотим вернуться в мир живых, всем нам нужен якорь — что-то, ради чего стоит жить. Кошка. Семья. Долг. Выбор, остаться или вернуться, стоит перед нами всякий раз, когда душа покидает тело в странствиях. Мне доводилось умирать при Чианге дважды. Один раз — надолго. Видеть страх за меня в его глазах приходилось ещё чаще. На второй смерти я свыклась, что не сомневаюсь в момент решения. Не причинять боль друзьям — тоже якорь, своего рода.              - Ну и когда же вы перейдёте к активным действиям?              Призрачная физиономия наблюдала за нами с дверец шкафа. На физиономии царило выражение обманутых ожиданий и разочарования в человечестве, не меньше.              - А твоё какое дело, похотливый сгусток эктоплазмы? Марш отсюда!       - Ну это просто невыносимо! Где страсть? Где искра?! Обжимаются по углам, и всё тут! Право слово, монашки и то смелее. Юноша, ну а вы-то чего кокетничаете? Это ваша задача, превратить женские сомнения в согласие!       - Можно я её сожгу?       - Если бы это не стоило мне шкафа…       - Нет, всё же, в моё время они были решительнее. Цзинь Лан, запомните, мужчину полезно немного потомить, дабы страсть в нём вскипела и взыграла. Но — не передержать.              Глафира скрылась в стене, осыпав нас на прощание всполохами бирюзы и аквамарина. Мы оба взялись за еду — Чианг краснел и пыхтел от смущения, я жевала курицу и овощи с мрачным видом. Смерть не отучила графиню от старых манер. Лишённая возможности взять дело в свои руки, она пыталась научить меня уму-разуму уже третий год — то бишь, сосватать мне любую подходящую, на её взгляд, мужскую особь в радиусе пятнадцати метров, чтобы скрасить тяготы одиночества. Вкус у Глафиры имелся. В отличие от чувства меры.              - Не знаю насчёт страсти, но чайник у меня точно вскипит. Чаю с пироженкой хочешь? Я не в настроении на сладкое пока что.       - Мне б кофе. С тоником. Я купил, в холодильнике стоит.              Я отправилась наворачивать круг почёта от окна к плите: ощипывать мяту, водружать турку на плиту, открывать бутылку тоника, матовую от измороси конденсата. Лёд нашёлся в морозилке рядом с замороженным бульоном. Вскоре хинная горечь смешалась с кофейной, листики мяты увенчали всё это дело, и я вручила позвякивающий стакан Чиангу.              Чайный шкафчик. Золото и умбра — дянь хуны, мелкая россыпь сяо чжунов, немного красных из Чаочжоу — из сырья для улунов, «росчерки туши», пухлые блины шу пуэра… Фарфоровая баночка. Серебряные скобы: сосновая ветвь у каёмки и маленькие, похожие на сверкающие зёрнышки риса, на паутине трещины. Мой любимый, мой драгоценный подарок. Да, разбилась. Что же, отправлять на помойку? В таком виде она стала ещё ценнее. «Ошибки оставляют следы, которые не исправить». Человек, подаривший мне баночку, тогда рассмеялся. Бесспорно, сказал он, но они же делают нас уникальными.              Е Шэн Цзи Я Бао, «дикие пурпурные почки». Чай со старых деревьев, в нотах которого царил цветочно-фруктовый мёд. Лидировали магнолия, нектарин, пион, и почему-то сосновая хвоя. Воду первого кипения — в термос. Я осторожно ссыпала зелёные, с лиловыми пятнышками, листья в согретую кипятком и вытертую насухо гайвань. Дать воде, уже в чайничке, чуть остыть — белый чай нежен, он не терпит крутого кипятка. Промывание, первая заварка тонкой струйкой ушла в пустоту под чайной доской. Дар духам. А теперь можно наливать в чашечку — у неё стенки тоненькие, почти как яичная скорлупа, полупрозрачные, а на донышке, если поднести его к свету, видно узор. Восхитительно нежная хрупкость.              - Как ты его пьёшь в такое пекло?       - Привыкла. Наставник часто летом заваривал белый или зелёный чай, я и подхватила. Нужно информировать вольнонаёмных, Ёлку и остальных. Фауст мимо, его в городе ещё неделю не будет. Пусть соберут, что у нас по тоннелям. Мне нужны будут загонщики наверху, и кто-то на рации… Ну вот что ты на меня так смотришь?       - Да так. — Лёд в его стакане издал нежный и печальный звон. — Ты опять это делаешь. Вспоминаешь наставника мимоходом, глаза у тебя становятся тоскливые, и ты меняешь тему, будто ничего и не было. Как насчёт вечера историй? Говоришь ты редко, осторожно, и всё какими-то кусками, но каждый раз сдерживаешься. Может, сделаешь исключение? А то я уже готов удавиться от намёков Фауста.       - Если я возьмусь рассказывать, нам понадобится много вечеров. Так что он говорит?       - Что при таком учителе, какой был у тебя, есть два пути — либо стать такой, как он, либо сдохнуть. А потом с ухмылочкой, мол, а теперь подумай, какой путь она, то бишь ты, выбрала. И во взгляде с тоном у него уважение.       - Что тебя удивляет, момент про «сдохнуть»? Подтверждаю, норма жизни.       - Уважение и Фауст — вещи несовместимые. Он же только себя и может уважать, остальные так, идиоты и слабоумные! И тут такое! А тебя послушать, так ты будто состоишь из привычек, идей и навыков своего мастера.       - Так и есть. Каждый ученик продолжение своего учителя. Копия, которая пытается — и никогда не станет оригиналом. Я… Скучаю по нему, Чианг. Очень сильно. По сути, он сделал из меня то, что ты видишь перед собой. От чая — до экзорцизма.              Тёплая ладонь накрыла мою.              - Расскажешь? Пожалуйста.              В ванильной сладости чая появилась полынная горечь. Я закашлялась, отставила чашку. Та отозвалась нежным возмущённым дребезгом. Вы бы многое увидели в этом жесте, мастер. Вы — в который уже раз! — были ему причиной.              - Что же. Двенадцать лет назад я внезапно сошла с ума.