Глава Шестая: Нечто совершенно иное
7 февраля 2021 г., 01:01
Духи не всегда появляются в одном и том же облике, это потому, что они создают себя из секретной материи, которая суть все виды материи, поэтому им необходимо заимствовать тело, котором они могут предстать перед нами. Таким образом, они могут выбрать внешний вид и фигуру, которая им подходит. Остерегайтесь, однако, чтобы они не напугали вас.
«Grimorium Verum»
В спину таращились чьи-то глаза. Кто бы ни стоял там, позади, я была уверена: к людскому роду оно не принадлежало. Мне стало зябко в душном кабинете. Холодные пальцы скользнули мне в волосы, коснулись затылка. Нельзя смотреть за спину. Нельзя кричать. Кому бы ни принадлежала эта рука, он давно лишён плоти и крови. «Принадлежит ли точка В (4;12) графику функции y = …» Ледяная рука гладила меня по чуть выпирающим позвонкам, методично чертя вокруг каждого маленький круг. Будто на хребет клали монетки — неловкая кассирша рассыпала мелочь, поди собери теперь! Стылый туман скользит по запястью, тянется к опостылевшей контрольной. Я не вижу его. Только холод на коже и запах. Подвал, земля и гнилое дерево. Принадлежит ли точка графику? Принадлежат ли эти руки хоть кому-то, или я сошла с ума? Запах склизкого от сырости гроба забил ноздри и лёгкие — ещё немного, и меня вывернет прямиком на двойной листок, полупереваренными блинчиками со сгущёнкой. В прикосновениях появилось ощущение слизи на набухших, налитых влагой досках. Умница нашего класса, любимец учителей, отличник и подлиза Артур, старательно жевал кончик ручки. На синем пластике повисла нитка слюны. Я ставила ответы наугад. В залитом поздним майским солнцем классе мне было холодно, как в погребе. Я была погребена заживо собственным страхом. Шариковая ручка танцевала нервный вальс по листу контрольной. Не оборачиваться. Держать спину прямо. Плотно сомкнуть губы — ни крика, ни всхлипа, пусть даже от напряжения болит челюсть. Сухой шорох бумаги. Невидимая рука всё ещё лежала на моей голове, когда я сдавала работу. Рюкзак на плечи, и прочь из класса, маршем оловянного солдатика. Шаги отзывались гулким эхом в безлюдном коридоре. Я никогда не видела его ни в отражениях витрин и окон, ни в зеркале, только ощущала присутствие — холод и гниль. Что бы ни застыло там, оно хочет сыграть в игру. Сможешь не сорваться с места, в такт галопу сердцебиения — выиграешь. Если я побегу… Начнётся охота. Я буду кем угодно: зайчонком, фазаном, священным оленем с золотом на рогах — но охотник и его свора тотчас бросятся в погоню. Как быстро клыки псов сомкнутся на моей шее? Скрип петель на старых качелях. Детская площадка у заброшенного дома — ржавый остов зверя из прошлого века, обглоданный временем и непогодой. Окна дальних высоток полыхали розовым и рыжим пламенем, словно солнце разбилось на множество правильных осколков. Между мной и руинами вечного недостроя в песке копошилась девочка —фарфорово-белая кожа, белокурые волосы, похожие на пух, огромные голубые глаза, пухлые щёчки и губы… Прямо-таки ангелочек, сошедший на грешную землю. - Я хочу играть. Пойдёшь со мной? Мне было слишком паршиво, чтобы развлекать эту куколку со старых открыток. Я не спала этой ночью — чьи-то непомерно длинные пальцы стучали в моё окно. Их не гнали свет и присутствие родителей, и ни отец, ни мама не слышали эту тихую, вкрадчивую морзянку, не видели сучковатых костлявых пальцев. Руки ощупывали моё окно на четвёртом этаже. - Где твои родители? Девочка сосредоточенно надула губки. Ленивые от недосыпа мысли медленно перетекали одна в другую: середина июня, каникулы, серая махина развалин, старая байка, что в том году непутёвая мамаша бросила тут дочку в зимнюю ночь… Городские сплетницы смаковали подробности, будто лакомство: тело вскоре пропало. Вы думаете, на органы? Наверняка сатанисты! Конечно, тут же нашлись свидетели, которые клялись и божились, что видели, как вокруг то ли дома, то ли местного морга кружит НЛО, похожее на серебряный диск, и как в зелёном сиянии исчезает мёртвый ребёнок. Прошлись кумушки и по евреям. Я давно привыкла, что восьмая часть моей крови вечно в чём-то замешана: то коммунистов к власти приведёт, то займётся махинациями в международном валютном фонде, походя приводя к краху христианство, которое всё упорно не рушилось… Одним словом, невпроворот дел. Двойная фамилия накладывала на меня часть peccatum Iudaeorum, греха иудеев, роняла тень чужих страхов и ненависти — просто самим фактом нашего с ней совместного существования. - Поиграй со мной! — Крошечная ножка в розовом сандалике с цветочками топнула оземь, выбив облачко пыли. - Извини, маленькая. Нет настроения. — Я поднялась с качелей, и те зловеще заскрежетали. — Сходи к другим домам, хорошо? Невесть какое чутьё вынудило меня обернуться. У прелестного ангелочка не было спины. Хребет, рёбра, плотно уложенные кишки. Платье поросячьего цвета было порвано, повторяя чудовищную рану — сорванная от плеч до крестца кожа. Белокурые локоны лениво трепал ветерок, и отдельные прядки то и дело прилипали к освежёванному невесть кем мясу. В нос ударил запах тухлятины. - Ты будешь со мной играть. Сейчас. Здесь. И я рванула с места. Позади хрипло завыла собака, но вой сменился на скулящий визг и смолк. Не знаю, зачем, но я обернулась на бегу. Кавалькада мертвецов мчалась размашистой рысью по раскалённому от жары асфальту. Их словно вырезали мне на сетчатке — выбеленные черепа лошадей, размозжённые, изуродованные головы всадников, рваные от ран и огня мундиры. Огненно-рыжее солнце плясало на ржавых шашках и коробках маузеров. Лязг полусгнившей сбруи. Стук костей. Стук копыт, переходящих на галоп. И смех — невозможный смех из глоток, давно лишённых и крови, и связок, и языков. Между каждым из моих шагов — вечность, не меньше. Как бежать, если в ногах — непослушная вата? Вот уже первый всадник поравнялся со мной, так, что я почти могла коснуться челюстного угла его коня, широкого и белого, будто ломоть недозрелой дыни; зелёный болотный огонь горел в их глазницах. Сердце колотилось, словно колокол осаждённой крепости. Больно дышать. Горло сковано спазмом. В голове звенело, смазывая звуки, — ужас тащил меня на глубину, в пучину, где ни голосов, ни смеха, лишь колоссальная масса воды, — вот-вот перепонки лопнут, и кавалькада смолкнет навечно. Мы свернули в мой двор: будто чумная крыса, я тащила смерть на хвосте в собственный дом. Спасите. Пожалуйста, кто-нибудь! Скажите, что это просто кошмар, розыгрыш, что угодно, но не реальность! Люди засмеялись. Всадники рассыпались по двору тенями, сломав строй. Конечно, чужой испуг это весело. Хорошо смеяться, глядя в зарёванное лицо, когда тебе ничего не грозит. Кто-то ругался на чёртовых подростков, которые топчут драгоценные клумбы и пугают детей. Я почти ничего не разобрала из-за гула в ушах. В висках стучало, часто, больно, как молотком по несчастной моей голове. Мёртвые смешались с живыми. Кривое лезвие шашки бесшумно прорезало воздух, рушась прямо на мальчишескую шею. Мой крик прорезал весёлый гул площадки. Карапуз продолжил ковыряться в носу и сосредоточенно изучать его содержимое. Они их не видят. Не видят! Всадники легко проходили через людей — лошадиная морда выглянула из пивного брюшка какого-то дядьки, вторая, обгоревшая дочерна голова выросла у сварливой тётушки. Может, у меня что-то… Шашка вновь прочертила косую дугу, и я завыла. Рука отнялась по самое плечо, словно её похоронили в ледяной могиле. Назад. К двери, пробираясь между мертвецов и живых, смешавшихся в чудовищ. Я прошла через лошадиный круп, споткнулась об детскую машинку. Новый смех, новая ругань на мою голову. Ключ едва не сломался в замке. Третий удар обрушился на железную дверь, и ручка стала очень холодной, до ломоты в пальцах. Вверх по лестнице, всё выше, хрипя и качаясь от колотья в лёгких. Я несколько раз чуть не упала, зацепившись об ступеньку. На третьем этаже я всё-таки растянулась во весь рост, больно ушибла коленки и локоть, испачкала ладони. Встать. Снова бежать. На родном, четвёртом этаже я остановилась у окна. Дышать было гадко — кажется, сосед не так давно выходил покурить, и едкий дешёвый табак вперемешку с запахом кислой капусты вызывал тошноту. Из-под его двери всегда так пахло — сигаретами и капустой. Я опустилась на ступени, машинально отёрла руки об штанину. Правый бок резало, будто меня вспороли заживо — сейчас выпотрошат, и выставят на продажу: тушка, филе, ножки… Площадка купалась в солнечном свете. Ни всадников, ни девочки, ни ночных гостий-рук. Благодать, тепло и спокойствие. Я заскулила, уткнулась лицом в колени. Ничего нет, ничего, только нормальная жизнь. Я что же, сошла с ума? Мне же показалось, да, наверняка показалось… Это просто бред. Бред. Может, это амброзия цветёт? Или плесень? У нас вечно мокрый подвал, и крыша вроде течёт, наверное, это она! И растворитель надо выкинуть, уж очень странно вонял. Я прижалась лбом к холодной шершавой стене. Ничего. Не. Было. Ничего! Это просто кошмар, а я грезила наяву, вот и всё. На пятне штукатурки кто-то коряво выцарапал: «Маша + Федя». И сердечко, неровное и смешное. Я дотронулась до нелепой надписи, осторожно провела рукой. Шероховатая, на пальцах остались несколько белых крошек. Неприятно. И до боли привычно и реально. Я улыбнулась белёсой пыли на коже. Ты настоящая, и я тоже. И, раз так, то я ещё не до конца рехнулась. Правда ведь? Я вытащила ключ из кармана штанов, щёлкнул, открываясь, замок. Знакомый грязно-красный коврик у двери, выжженное пятно на его нижнем левом углу. Надо замечать такие детали, возвращать себя в привычный мир. Вот так, потихоньку, в свою комнату, к книжным шкафам. Просто напоминать: всё нормально. Всё, как раньше, нет никаких чудовищ, никаких всадников и детей без спины. А даже если и есть, то где-то далеко, не со мной, не сейчас и не здесь. Я тебе приказываю, слышишь?! Тук. У него были замечательные усы. Лощёные, завитые на концах в колечки. Объект внимания любой дамы — если, конечно, дама не заметит обнажившейся челюсти и проломленного черепа: кость раздробили с такой силой, что левая сторона западала кратером, будто бочок у подбитого яблока. Тук. Зелёные глаза без зрачков и белков. Просто огни в глазницах — два светлячка в тёмных норах. Тук. Отрубленная голова с методичностью маятника колотилась в моё окно. Скатанный из фольги мячик сухо шуршал по полу, прокладывая новые маршруты по бескрайним просторам паркета. Валькирия, кошка-шпротина средней пушистости, гоняла игрушку, грозя вот-вот отправить единственный объект своего интереса в щель между стеной и узким диваном, много лет служившем мне кроватью. Все они заканчивали свой путь там: мячики, фантики, бантики, тряпичные мышки с колокольчиками в набивных потрохах… Мы раз за разом проходили одни и те же этапы: потеря, горевание, сопровождавшееся требовательным мявом, смирение и замена — кошка находила новую игрушку и предавала старого фаворита забвению. Я ждала, когда судьба провернёт со мной то же — забросит на задворки жизни, а дальше по привычной колее. Скорбь. Тоска. Утешение. Как быстро моё лицо поселится на дальней полке?.. - Тебя зовут. — Мама опасливо заглянула за дверь, чуть помедлила прежде, чем зайти: будто я была захватчиком, занявшим часть её дома. — Элечка и ещё кто-то. Что мне им сказать? Я сидела, прикрыв глаза, и ощутила, а не увидела, как мама села рядом: скрип пружин, осторожное касание руки. Это началось с того самого дня, когда меня выпустили. Освобождённая, измученная — как только я переступила порог, в своей квартире я стала чужаком. - Ты правда думаешь, что меня стоит показывать нормальным людям? Она вздрогнула. Уже две недели я не относилась к этой категории — официально, с печатью, поставленной уверенной рукой — такую бы палачу, чтобы никогда не промахиваться. Я хорошо помнила эту руку — с непомерно длинными, в цвет помады, ногтями, отстукивающими ритм по столешнице. - …Ну а что вы хотели с такими увлечениями? Девочка у вас сложная, запущенная. Давайте, давайте, пишите заявление, что вы на меня смотрите? Снимем психозик, — губы цвета кармина расплылись в снисходительной улыбке, — отдохнёте… Когда ко мне возвращались память и силы, я вспоминала человека, которому принадлежали эти красные когти, и эти словно окровавленные губы. Светлана Анатольевна. Врач-психиатр. Человек, уложивший меня в стационар и легко вписавший мне диагноз «шизофрения», будто это была простуда. Ненавижу. Всей душой, сколько там её у меня осталось — ненавижу. - Не говори глупости. — Мамины руки, маленькие, тёплые и мягкие, взъерошили мои бог весть сколько не чёсанные волосы. — Ты совершенно нормальная. Не ненормальнее остальных. Да, с особенностями… Пётр Иванович говорит, что можно оспорить, они сейчас этим займутся… «Ты правда думаешь, что дело в этом? В диагнозе на бумажке? Я вообще успею ощутить его последствия прежде, чем…» Она тяжело вздохнула, расплела мне сбитую косу, взялась за расчёску — превращать воронье гнездо на моей сломанной голове в приличный вид. Дядя Петя, папин старший друг и коллега, вступил в игру во всём великолепии связей, знаний и статуса — прямо-таки ферзь, двинувшийся по клетчатому полю доски. Невесть каким чудом они вытащили меня из клиники раньше срока. Кажется, Пётр Иванович сам вынес меня на руках, плюнув на хромоту и трость. Я очень хорошо помнила, как коснулась щекой прохладной кожи салона его машины — и впервые за несколько дней вдруг ощутила себя живой. - Я сказала, что ты оденешься и выйдешь. — Мама поцеловала меня в макушку. — Нехорошо заставлять друзей ждать. - А вот и наша пропажа! Лохмач-Андрей, кажется, вытянулся за эти недели ещё больше — или же я стала меньше. Длинные руки цапнули меня и впечатали в костлявую грудь. Я слабо затрепыхалась — сил сопротивляться активнее не было, так что я могла рассчитывать только на Андрюшино милосердие. Я щурилась от яркого летнего солнца и рассматривала друзей. Элька хитро улыбнулась и легонько потянула меня за руку, увлекая прочь. На щеке у неё алело пятно красной пастели. Я вопросительно указала на кляксу, но она весело мне подмигнула и покачала головой. Сама коснулась пятнышка цветного мела, но не вытерла его, а напротив, провела пальцем и размазала ещё шире. Теперь Элька напоминала индейца в боевом раскрасе. - Так-с, так-с, так-с… — Эля завела руки за спину и сцепила в замок. — И чего прогуливаешь занятия? Анна Святославовна извелась вся. Мы уже думали, что… - Не важно, что мы думали, но мы изнервничались. Могла бы и предупредить, знаешь ли. Думали, что опять, как тогда, с твоим дядей. — Строго заявила Ева. Она смотрела на меня с тревогой, нервно хмурилась и кусала губы. Я невольно вспомнила маму, только нежности во взгляде подруги не было. Зато страха — куда больше. - Ну, — Андрей встрепал себе вихры, лишив волосы даже намёка на причёску, — знаешь, из дурки писать письма сложновато. - Так это правда?! — Элька зажала ладонями рот. — Ну, все те вещи… - Какие? Мы медленно брели по лабиринту дорожек и тропинок, ведущих к местному парку, — день вступал в свои права и становился всё жарче. Мне очень хотелось остаться на солнцепёке, пока горячие лучи не выжгут из тела всю дрянь, всю болезненную усталость, оставив лишь умиротворение и красноватое тепло под веками. Пусть даже сожжёт мне кожу, испещрит волдырями, ну так что с того? Лучше сгореть, чем медленно гнить. - Ну… Начнём с того, что ты видишь чертей. Это правда? Мы как раз шли мимо попрошайки синюшного вида — всклокоченная борода, одутловатое лицо, красные, будто в вечных слезах, глаза. Андрей расщедрился, кинул в бумажный стаканчик купюру, выслушал ворох бессвязных благодарностей. На плече у старика сидел чертёнок — у меня не было иных слов, чтобы обозвать это существо, свернувшее длинный лысый хвост в петлю вокруг дряблой шеи. Крысиные лапки наглаживали эту удавку, будто мылили — чтобы скользила лучше. Наше внимание оказалось обоюдным: тварь ощерилась. - Убирайся. — Я шептала, почти не разжимая губ. Слышит. Это люди глухи, а они всегда слышат. Мелкая, лишённая плотности рожа оскалилась ещё сильнее. Вместо головы — ком дыма с рожками, глаза-угольки, пасть — прореха в пламени. - Что ты мне сделать собрался? Я даже до того возраста, когда продают алкоголь, не доживу. Пшёл вон! - Чего-чего? — Элька подошла ближе, и я не увидела, возымели ли мои слова какой-то эффект. - Немного мерещится. Должно быть, от нервов. - А про… Ну, госпитализацию? - Шиза у неё. — Андрей криво ухмыльнулся. — Чего ты вокруг да около? Натуральная. Думаешь, просто так её катали? Сердце пропустило удар. Я уставилась на них троих, на сочувствующие опасливые физиономии. Знают. В деталях, в подробностях. Но кто… Бешенство на мгновение захлестнуло голову багряной волной. Сплетницы-медсестрички. Я слышала эхо их голосов, их смешки. Во главе этой стаи сорок — госпожа психиатр, гиена с кровавой пастью. Пергидрольная сволочь. - Если твои осведомители не в курсе, существует такое понятие, как врачебная тайна. - А что тут скрывать-то? Наоборот, лучше, когда знаешь, чего ожидать можно. - Пойду твои трусы на всеобщее обозрение вывешу. — Элька сделалась мрачной, как грозовая туча. — Те самые, семейные с дырочкой, чтоб «тело дышало». - Ты что! Услышат же!.. — Андрюша налился пунцовым до кончиков ушей, ещё немного, и тепловой удар схватит. — Это личное! - Личное-публичное, не мои проблемы, что твоя бабка глухая тетеря и орёт про твоё бельё с балкона. — Эльвира ухмыльнулась кровожадной улыбкой кошки, поймавшей птичку. — Как ты там сказал, лучше, когда знаешь, чего можно ожидать. У тебя вон причиндалы здоровые, с вентиляцией, завидный жоних! От девок отбоя не будет! - Если ты знал про диагноз, чего полез обниматься? - Я ж сильнее. Ты вон какая хилая. И вроде не буйная… Шиза шизой, но ты вроде мой друг. - Не буйная. Не бойся, Андрюшка. Не наброшусь. - Так… Как оно? Как ты себя чувствуешь? Мы вышли к речке, на маленькую набережную. Вода была мутная и отливала зеленцой с ржавым проблеском. Несколько наглого вида уток кружили вплотную к бетонному берегу и то и дело нетерпеливо поднимали головы вверх, ожидая подачек. - Паршиво. Будут оспаривать диагноз. Считают, что поставлен ошибочно. - Как диагноз может быть ошибочным? — Ева закатила глаза и цокнула языком. — Как вы собираетесь доказывать дипломированному специалисту, что она, по-вашему, не права? Нейролептики. Антидепрессанты — не стоило говорить, что мне кажется, будто все эти видения и визитёры хотят меня убить. Иногда я выныривала из медикаментозного забытья. Иногда — вспоминала, как сильно ненавижу ту женщину, хихикающих медсестёр, для которых я из человека превратилась в вещь — тупую и бездушную, и само это место. Слёзы капали на альбомный лист, такой же пустой и белый, как потолок над моей головой. Плакать в голос нельзя. Прибегут, успокоят насильно, впишут в осложнения. «Побочки? Что вы мне тут рассказываете, милочка, кто из нас вообще врач?! Лечение у вас, видите ли, неправильное? Нерабочее? Ах, ну может, вы возьмёте мой халат и станете на моё место, а я пойду за вас борщи варить?» Тело ещё помнило механику — постановка руки, ребристые бока карандаша, как нужно подкладывать листок, чтобы ладонь не превратила штриховку в графитную кашу. Голова безмолвствовала. Мне нечего было выплеснуть на бумагу, нечего было воплотить и запечатлеть. Незачем. Лечение уничтожало меня быстрее, чем все чудовища на потолках. «Ты не из наших. — Старуха смеялась беззубым ртом. Она лежала здесь очень давно —пожалуй, дольше, чем я жила на этом свете. Ленивый ветерок ласкал листья лип в больничном дворике. — Здоровая. Другая, особенная… Это они тебя выбрали, чтобы с тобой говорить». Они вправду говорили. Не чудовища — те оставались безмолвны и зримы, даже когда препараты уносили мой разум в могилу из душной ваты, лишая даже воспоминаний о том, кто я и зачем здесь. Но каждую ночь стены начинали звучать на разные голоса. Убей их. Разрежь им горло. Выпей кровь. Это не преступление, ты ведь болен… Ты просто возьмёшь у них своё лекарство… Я совершенно, категорически здоров! Это какая-то ошибка, слышите?! Выпустите меня! Они не получат мою квартиру! Ни она, ни её напомаженный хахаль! Не посмеют. Нет-нет-нет. Дайте мне связаться с моим адвокатом!.. Убей. Зачем я вообще была с тобой искренна, мама? Почему поверила, что ты хоть раз меня поймёшь? Нужно было уехать… Их. Я всю жизнь на него положила! Ночами не спала, задницу ему подтирала, с ложечки его кормила, сама недоедала… Ни мужчин, ни личной жизни, всё для него, чтобы ему было хорошо, а он с этой вертихвосткой!.. Сынок, как ты мог… Всех!!! - Уж как-нибудь оспорим, раз уж этот квалифицированный специалист не научился рот закрывать, когда надо. - Ты стала такая агрессивная... — Ева увеличила расстояние между нами ещё на пару шагов. — Я прямо тебя не узнаю. - Ты не думала, что у меня есть повод злиться? Впрочем, забей. Что у вас было, пока меня по больницам катали? Солнце последовало примеру Евы и скрылось за тучами. Зеркальный слепящий блеск ушёл с воды. Я смотрела на подрагивающую поверхность, на то, как морщится и снова разглаживается речка. Болотно-охристый поток лениво струился, словно огромная неповоротливая змея с узорами-вихрями перистых тучек. Мелкие язычки волн, совсем прозрачные, облизывали бетон набережной, тёрлись об него, прижимались. Утки, обиженно покрякивая, уплыли прочь, искать пропитание у менее чёрствых двуногих. Утиные бока лоснились от наеденного жира. - Андрюха экзамены сдал! — Элька извернулась и каким-то особо изящным пируэтом наступила Еве на ногу. Физиономия у Евки была такая, будто с газона подобрали душистую собачью кучу и сунули ей прямо под нос. — Теперь у них каждый вечер семейная война, куда ж он поступит. - Маман говорит, чтобы на доктора шёл. — Улыбка Андрея напоминала гримасу боли. — В люди пробьюсь, все уважать будут. Батя грозился документы мои спрятать, отдать только в холле медицинского. Представляешь, какой у меня дома цирк? - Догадываюсь. Держись, Андрюша. Прячь документы первым. - Ха! Да я вообще таким макаром из дома сбегу. Всё лучше, чем когда мозги сверлят! - Анна Святославовна оторвёт тебе уши за такой перфоманс. В волнах мелькнуло что-то чужеродное, похожее на очень быстрый смазанный блик. Я наклонилась пониже и даже прищурилась. С каких это пор здесь водится такая беспечная рыба? Ладони будто из белого мрамора всколыхнули речную рябь. Вода искажала лицо, растягивала и изменяла черты, течение трепало волосы, похожие на комок водорослей… Только глаза оставались неизменными — холодные и сосредоточенные, направленные лишь на меня. Ты должна была умереть той ночью. Почему ты всё ещё здесь? Голова закружилась. Я снова падала в туман — без таблеток и уколов. Невидимый тяжёлый крюк уцепился за рёбра и потянул вниз, через широкую полосу гранита, к ласковому шёпоту воды. Что-то внутри сопротивлялось её зову, тянуло меня назад, замедляя падение. - Что ты творишь?! Меня грубо рванули за футболку. Клочья ваты понемногу сменялись на небесную синеву. Вскоре та стала ослепительной, так что мне пришлось жмуриться — и осознавать, что я вишу на тощих Андрюшиных руках, и их лимит вот-вот будет исчерпан. - Вы двое что-то ещё будете мне доказывать? — Ева смотрела на них с лицом победителя. Вряд ли её волновало, как себя чувствую я — её взгляд тщательно избегал меня, будто я стала слепым пятном. — По-моему, всё очевидно. - Да что тебе очевидно?! Как будто у тебя не может случиться теплового удара или… Или ещё чего! - Тепловой удар? — У Евы были карикатурно подвижные брови, как у героини мультфильма. Сейчас она изогнула левую — самым издевательским образом. — Ну-ну. С чего бы тебе вдруг падать в воду, Штейнберг? Она всегда называла меня только половинкой фамилии. С её мелодичным голосом звучало мягко, почти певуче. Штейнберг. Словно позывной или имя героя из книг. Сейчас же — будто гестапо пришло на рассвете. - У меня закружилась голова. - Ах, головка у неё, бедной, закружилась. Дай-ка угадаю — ты что-то там увидела. Что-то тебя позвало. А теперь ты прикидываешься нормальной, как и все психи. Спокойной, милой, измученной овечкой. Сначала речка, а что потом? Набросишься на кого-то из нас, как на ту женщину? Или ты думала, что мы не в курсе? Я встала, опираясь на Элькино плечо. В висках всё ещё слабо звенело — с комариными тембром и настойчивостью. - А ты хоть знаешь, что та женщина пыталась сделать? Или больничные птички об этом умолчали? Тогда в препаратах было что-то ещё, помимо привычной парочки. Я провалилась в странное, мутное забытьё — казалось, вспороли подушку и утопили меня в удушающих перьях. Невидимый тягун волок меня в неизвестность и беспамятство, и у меня не было ни сил, ни желания ему противиться. Пусть тащит и топит. Какая мне печаль? Странное дело, но, отключая личность, лекарства оставляли мне сознание. Лишённый «я», разум превращался во что-то бестелесное и автономное. Его не смущали ограничения тела — порой я скиталась по больнице, незримая и невесомая, летя на невозможной для тела скорости; иногда я превращалась в паука, зависая в углу под самым потолком. Голоса звучали будто море: то убаюкивающе, то тревожно — мне были слышны обрывки разговоров, смех из ординаторской, стоны и плач. Не все они принадлежали живым людям. Некоторые не принадлежали людям вообще. Изредка ночные путешествия превращались в охоту: твари замечали меня, и коридоры становились тропами для хищников и добычи. Там, где личность билась бы в истерике, разум оставался холоден. Той ночью я снова была паучихой, увязшей в собственной паутине. Я сидела у себя в изголовье, и смотрела на палату — она колыхалась, словно погружённая в воду. Всё в ней было тёмно-синим — ультрамарин развели с серой Пейна, и бархат сумерек укутал комнату. Здесь царили молчание и неподвижность; только пара санитаров притащила с процедур девушку с соседней койки — ночная сорочка её была измята и задрана, по голому бедру вяло текло что-то тёмное. Она упала на постель колодой, и так и осталась лежать, не издав ни звука. Я не знала её недуга, но в методах, которыми с ним боролись, было что-то неуловимо неправильное, за гранью моего понимания. Слабое движение. Медсестра с тёмными кудряшками и по-жабьи широким ртом скользнула в палату. Густая синева июльской ночи превращала её в призрака, сродни мне. Я помнила её — она раздавала препараты сегодня. У неё были почти чёрные, широко посаженные глаза, похожие на двух пойманных жуков — взгляд их метался из стороны в сторону, не задерживаясь нигде надолго. Она двинулась ко мне, лишь мельком посмотрев на мою соседку; босая нога, свешенная с кровати под совершенно неудобным для человека углом, и перемазанное бедро не вызвали в ней ничего — ни сочувствия, ни раздражения. Скрип пружин. Слабый свет ложился на завитки отливом, будто на вороньих перьях. Я скорее увидела, чем ощутила, как тёплая и влажная от пота рука скользнула мне за воротник, потянула цепочку. Пальцы копошились у моей шеи, искали застёжку, лапали жемчужину, нетерпеливо ощупывали серебряные лепестки, обнявшие её бока. Мою жемчужину! Разум сошёлся с личностью, будто клинок влетел в ножны. Теплая ткань халата в капкане моих ладоней, мягкая кожа плеч под ним. Чёрные глаза — тёмные бусины на полотне бледной кожи — вдруг оказались прямо передо мной, изумлённые и широко распахнутые. Их зрачок был ощутим и открыт — дверной замок, ждущий подходящего ключа, и потаённая комната за ним. Я была не ключом. Грабителем с железным ломом — вполне. И ей наверняка было больно, когда я вышибла в эту тайную комнату дверь. Я была пламенем посреди пшеничного поля. Тяжёлые от спелости колосья, налитые солнцем, становились мне пищей. Жирная, влажная земля стонала под моими лапами, будто тесто в руках пекаря. Волк ли, лиса, собака, я несла на хвосте пламя, засевая поле смертью и пеплом. Чёрная борозда, где уже ничего не взойдёт, тянулась через золото посевов рваной раной. Высокий, надрывный визг. Что-то тёплое ворочается, отчаянно пытается вырваться. Соль. Пот. Страх. Горячая кожа под моими ногтями. У гари костра был запах чужого ужаса. Шелест колосьев и хруст их стеблей заглушали вой избитой собаки, срезали высокие ноты, душили всхлипы. Заткнись. Пел под лапами пепел; стонала земля. Разве взрослые тебя не учили, что брать чужое нехорошо? Визжи и скули, воровка. Плачь, сколько тебе захочется, корми бушующий огонь. Не смей трогать мой кулон, дрянь. Свет ламп был омерзительно ярким. Как много здесь народу. Я покачивалась где-то возле собственной макушки. Тревога и паника были… приятными. Бегают, суетятся — прямо-таки вспугнутые бабочки-капустницы. Кудрявая медсестричка каталась по полу. Её била крупная, непрекращающаяся дрожь, и локоны колыхались ей в такт — как обгоревшие дочерна колосья. Из её горла доносились только гортанные всхлипы — крик вырвал ей связки. Хорошо. Чужое страдание причиняло странное, незнакомое удовольствие, — совесть, как и личность, вновь скользнули в туман, а разум не оперировал такими мелочными категориями, как сочувствие. По моим венам текло что-то прохладное, чужеродное, но это было далеко внизу — и ничуть меня не заботило. Впервые за столько ночей моё сознание, отделённое от «я», было предельно ясно. - Она мне душу выжрала! — Медсестра снова глухо зарыдала, уткнувшись в чьё-то плечо. Ну прямо выжрала… Так, кусочек отщипнула. Чтоб неповадно было. Рядом с нашей лавочкой росло здоровенное дерево с кривыми, будто бараньи рога, ветвями, и сиденье утопало в тени. Андрей и Элька устроились по бокам от меня, словно два сфинкса, Ева, напротив, осталась стоять, будто была и судьёй, и прокурором — адвокатов в её суде мне не полагалось. Я благоразумно умолчала, как была в чьём-то разуме зверем, несущим пламя и смерть. Когда я наконец пришла в себя, и память услужливо подсунула мне это воспоминание, с запахом гари и солёного липкого пота, мне стало страшно до трясущихся рук. Неужели я могла так просто… - Могла бы и потерпеть. — Ева скривила губы. — Если предположить, что я тебе верю. - Не хочу. — Я криво ухмыльнулась. — Знаешь ли, так, неровен час, и без трусов останешься. С одной вентиляцией, как у Андрюшки. - Ты чудовищная, безответственная эгоистка. Ты что, не понимаешь, что представляешь опасность для окружающих? Тебя явно не долечили. И теперь, из-за того, что дружок твоего папы нажал на кого-то, тебя выпустили разгуливать среди нормальных людей. Больница не санаторий, конечно же, тебе никто там приятно делать не будет! - Ева, хватит. — Элька с мольбой смотрела на нас обеих. - Нет, не хватит! Она представляет опасность для себя и для других! Как, вы думаете, будут ходить к Анне Святославовне, если узнают, что у нас учится психопатка?! Оба они — и Элька, и Андрей — почти синхронно вздохнули и отвернулись. Не то они уже устали от заезженной пластинки этого диалога, не то — избегали согласия и спора одновременно. - Я шизофреник. — Я таращилась на узловатые ветки. — Вижу, вы с твоей мамочкой отлично побеседовали на мой счёт. - Не смей, — капля слюны брызнула мне на щёку, — трогать мою маму, психованная! Зверь на мягких лапах сорвался в прыжок. - Да ну? — Это очень плохое веселье. Тёмное. Злое. — Хочешь, махнёмся, Ев? Говорят, безумие заразно. Могу чихнуть. Или плюнуть. Полежишь в больничке, это же почти санаторий. Все такие заботливые, внимательные! А главное, к Анне Святославовне перестанут ходить сразу два опасных для общества психа. Она была очень близко. Пушистые каштановые волосы, вздёрнутые брови, приоткрытые в немом возмущении губы. Глаза цвета старого гречишного мёда. Зрачок-мишень, зрачок — тёмный зёв тоннеля. Зацепиться, скользнуть, руша сопротивление, как тонкий лёд, и снова — огонь на хвосте, золотое поле, вспаханное клыками и когтями. Вновь боль и зола вместо зёрен. Ева отшатнулась, и высокий отчаянный крик вспугнул голубей. Звук окатил меня, будто ледяной водой. Радость с яростью делись невесть куда, зверь сгинул в дымке на задворках сознания, и я осталась наедине со стыдом и ужасом. Что я натворила?! Я долго смотрела ей вслед. Ева шла не оглядываясь. Нескладные угловатые движения, поспешный шаг — казалось, ещё немного, и она побежит. Пусть. Я не кавалькада, я не брошусь в погоню. Я — не охотник, не мёртвый всадник с разрубленной шеей, из которой давно уже вытекла чёрная кровь. Я… Кто я? Чокнутая? Или… - Ну вы даёте… Эй, ты чего, плачешь?! - Нет. — Голос слушался восхитительно, как шёлковый. — Нет… Я знаю, это всё я… - Забей. Евка просто чудит. Я поговорю с ней, а то это не дело. Она мне плешь проела своими нравоучениями. Ты… вообще как? - У тебя тако-о-ой тон был, — протянул со странным уважением Андрей, — знаешь, я на секунду решил, что ты всё-таки того… Не «ку-ку», а… Будто не ты. В глаза смотришь — прям как в колодец. - Слушай, ну хоть ты заткнись, а? - Зачем же? — Тихо рассмеялась я. — Говори, Андрюша. Обещаю, не кинусь. Я знаю, что Ева права. Да, теперь я это понимаю… - Ты тоже заткнись. Хотя нет, подожди. Ты говорила, что у тебя ошибочный диагноз. А какой тогда правильный? - Ну, как бы тебе сказать… Дядя Петя потащил нас к знакомому, в частную клинику. Там нас ждал очередной ворох анализов и личная беседа — к счастью, без предложений уложить меня в стационар. Я видела своё отражение в больничном зеркале в ослепительно белой уборной, и, в целом, догадывалась, почему — с таким видом, как у меня, кладут сразу в гроб. - …Я мог бы вписать шизотипическое расстройство, но… — Тяжёлая ручка отбила по столешнице длинную дробь. — Опустим, конечно, тот факт, что оно у нас гипердиагностируемо. Я — врач. Я привык отвечать за свои слова и диагнозы, которые ставлю. И я не вижу в этой девочке шизофреника. Да, признаки. Да, галлюцинации. Но передо мной сидит по-прежнему здоровый, здраво рассуждающий замученный ребёнок. А эти анализы… С тем, чем её пичкали, должны были быть совершенно другие последствия! А тут, пожалуйста, сердечко чуть-чуть барахлит! А в остальном — как с гуся вода! Я должна была умереть той ночью. Мне вкололи ещё один транквилизатор, поверх первого — и их хватило, чтобы остановить мне сердце. Вопреки всем законам химии и фармацевтики я осознавала это — сидела возле своего тела, слушала, как медленно угасает в нём ритм. Бубен шамана разбит и расколот, нечему биться. Золотые нити тянулись от меня в темноту и таяли — волокна сахарной ваты, застигнутые дождём. Духи не плачут. Наверное, призраки тоже. Я хватала нити бесплотными пальцами, пыталась связать обратно, и они жглись, как раскалённая проволока. Твари собрались вокруг безмолвным кольцом. Они не шевелились, пусть я и была лёгкой добычей — только глаза их сверкали, будто звёзды, холодным нездешним светом. Чудовища были добры ко мне. Чего не скажешь о людях. Почему-то я выжила. То ли узлы из раскалённого золота удержали мою душу, то ли кто-то из тёмных теней, замерших у койки, подтолкнул моё замирающее сердце… Или кто-то совершенно иной, неназывемый и невидимый, вступился за маленькую глупую Штейнберг. Я не знала своего благодетеля. Но бубен обтянули новой кожей — бейся и бей! Живи. Я всё не могла ответить на вопрос, зачем. - Я слышал, в Монголии, — лицо психиатра было усталым, — в заведениях вроде нашего выискивают… особенных. То, что для нас выглядит психозом и бредом, они называют шаманской болезнью. Их забирают, учат. Чему и как — не знаю. Спустя определённые ритуалы их, за исключением магического мышления и некоторых других странностей, можно считать здоровыми. Я знаком с экспериментом Розенхана, я стараюсь быть объективным. Я ненавижу это говорить, но мы знаем о нашем мозге настолько мало, что приходится порой полагаться на чутьё. Если моё чутьё право — найдите девочке шамана или священника, пускай мы и живём на обломках победившего атеизма. Если же нет — придёте, и я впишу этот диагноз. - Если корень нашей проблемы лежит не в области психиатрии, — подал голос молчавший до этого отец, — тогда что это, чёрт возьми?! - Нечто совершенно иное. Серые отсветы вечера ложились врачу на халат, лицо и руки. Не доктор-психиатр, кладезь знаний и вершитель судеб, а каменный истукан. Если не сумасшедшая… То кто я? - Что такое эксперимент Розенхана? — Элька даже дышать забыла, так внимательно она меня слушала. - В прошлом веке один весьма интересный тип запустил в психиатрические больницы несколько подсадных уток. Всем им поставили диагноз, хотя на самом деле они были здоровы. Считается доказательством субъективности психиатрических диагнозов. Последнее утверждение, к сожалению, пришлось испытать на себе. — Я машинально потёрла исколотые сгибы локтей и предплечья: заживали синяки от уколов неохотно. - Какие интересные у учёных были развлечения. — Андрей нервно улыбнулся. — Слушай… Так делать-то чего? Мы за тобой из-за Анны Святославовны пришли, она вся на нервах. Что нам ей сказать? - Правду, наверное. - Да её же убьёт эта твоя правда! Она и так места себе не находит!.. - Я же как-то живу со знанием пострашнее. Не вы, так Ева. И я бы предпочла, чтобы первыми были вы. - А ты? Что будешь делать? — В голосе Эльки были одновременно страх и щемящая тоска. - Искать. — Я тяжело поднялась со скамейки и снова подошла к перилам. Внизу, на узком бетонном бережку, копошился долговязый мужчина, вопреки всем законам терморегуляции, одетый в кромешно-чёрное. — Либо я найду выход и первопричину, либо… Я любовно огладила тёплый от солнца гранит. - Ты знаешь, Эль, меня же чуть не убили в той психушке. Передозировка, сбивается сердечный ритм и… Думаю, во второй раз обойдётся без «чуть». - Не смей!.. Она вскочила, метнулась ко мне, и замерла на полпути, так и не оказавшись рядом — то ли постеснялась спасать меня, то ли осознала, что в спасении я не нуждаюсь. - Я не хочу умирать. — Я говорила всем им: человеку в чёрном, реке, притихшим деревьям, друзьям и самому городу. — И мне очень-очень страшно. Но если я найду ответ, что я просто чокнутая, которая опасна для вас и для себя… Думаю, мне лучше будет уйти. - А если это всё-таки что-то… Иное? Что тогда? Мы долго молчали, вслушиваясь в плеск волн и далёкое кряканье уток. Тип с берега давно уже выбрался наверх и зашагал в парк, скрывшись в зелёном мареве. Мы все были книжными детьми — любимцами библиотек, благодетелями ларьков на рынке, владыками собственных полок с литературой. Все мы знали, что магия и чудовища остаются на книжных страницах — мальчик так и повзрослеет в чулане, совы принесут только мышей в дупла к птенцам, а в глубине платяного шкафа обнаружатся лишь пальто и фанерная стенка. Можно мечтать и играть в волшебство сколько угодно, так или иначе в неё упрёшься. Сейчас, когда за ворохом платьев обыденности вдруг забрезжил свет зимнего дня, мы стояли в нерешительности и ужасе. Слишком уж стылым и чужим был холод той стороны. - Понятия не имею. В процессе странствия героя сопровождают спутники. Друзья. Наставник. Помощник. Друзья бросаются вслед за героем, идущим в опасную, неизбежную неизвестность, мудрый и суровый старец встречается на пути, плут и пройдоха вынужден разделить с новым спутником тяготы… Элька сделала шаг назад. Нет у меня ни друзей, ни мудрого старца. Только одиночество и выписка из психдиспансера. - У тебя всё получится и… Мы обязательно встретимся! Андрей, серьёзный и притихший, сжал моё плечо, и подхватил Эльку под локоть. Их силуэты растворялись в зелени парка, будто невидимая кисть вымывала краску, лишая их и цвета, и чёткости. Щёки пекло, глаза щипало. Пусть уходят. Пусть запомнят меня в здравом уме. Нет, нет. Я не сумасшедшая. Я шептала эти три слова на разные лады: умоляюще, просяще, приказывая, почти срываясь на крик, — может, пыталась вплести саму возможность этого в мир, может, хотела убедить хотя бы себя. Цокот копыт. Должно быть, кавалькада соскучилась за время моего затворничества. Самое время бежать по островкам солнечного света — всадники не любили касания его лучей. Если не сумасшедшая, то кто же я тогда?
