Дневник Экзорцистки. Маленький шаман узрел большого.

…mea culpa, mea culpa, mea maxima culpa. [1]

      Мы сидели в гостиной, скучившись на маленьком диване, как воробьи, застигнутые дождём. Я лежала у них на коленях — головой на маминых, ногами на отцовских. Я была слишком взрослой для таких вещей, и слишком длинной — но никто не сказал мне ни слова; только папа сжал мою руку, а мама всё гладила меня по волосам, будто не могла поверить, что я настоящая и плотная, и только касание постоянно напоминало ей — рядом. Здесь. Живая. У меня не было сил повернуться, как и пары глаз на затылке, но я знала и так — веки у мамы опухли от слёз, а папе не было нужды говорить, чтобы я услышала сорванное от крика горло.       Солнце разделило комнату пополам, превратив нас и наш быт в фигуры по обе стороны шахматной доски. Мы оставались в тени — король, ферзь и пешка — и смотрели на заботливо подсвеченную потерю в рядах противника. Полчище ваз на полках потеряло командира — пузатую вазу с акварельными пионами и позолоченным волнистым горлышком. Глянцевое пятно пустоты на полке, лишённое даже пыли, выглядело как выбитый зуб. Я устало прикрыла глаза. Я хорошо помнила, как это случилось…       - Пошёл вон из моего дома, ненормальный! Вон!!!       - Кто ещё из нас ненормальный! Сядьте и выслушайте меня!.. А ну положите вазу, немедленно!       Высокий и печальный звук расколотого фарфора разнёсся по квартире. На смену интеллигентному профессору пришёл пещерный человек — и папа вряд ли собирался выходить из этой ипостаси в ближайшее время. С другой стороны, ваза разбилась об пол, а не о чужой череп…       - Дар у девчонки! Дар! И вы не спасёте её от него очередной вазой, в меня запущенной!       - Вон, я сказал!!! И чтоб я тебя здесь не видел, псих!       Я выглянула тогда из комнаты — замерла на границе между гостиной и собственной маленькой крепостью, разрушенной и взятой.       Оба — экзорцист и отец — замерли по противоположным сторонам комнаты, будто два хищника изготовились к прыжку. Папа был весь красный, даже багровый, особенно в области щёк. На виске, не прикрытом волосами, опасно пульсировала вена. Мама бледной тенью стояла за его плечом. Маленькая, испуганная, молчаливая. Странно, но я боялась за неё куда больше. Папа ведь большой и сильный, он справится, а вот мама…       Странный тип стоял прямо. Одна нога чуть вперёд, изменчивый баланс носка — весь вес на другой ноге, рука в сторону. Так стоял бы дуэлянт. Спокойный, вытянутый, точно струна или шпага. И куда более опасный в своём спокойствии, чем взбешённый отец.       - Не подходите. — Меня передёрнуло от его интонаций, столько в них было холодной, взвешенной угрозы.       - Чего это? Боишься, ненормальный?       - Покалечить не хочу.       - Да ну?!       - Она не человек. — Экзорцист повторил это ровно, будто констатировал всем известный факт. — И не чокнутая, как вам понаписала старая мымра. Можете скакать от радости. Она экзорцист, как и я. Вы ничего с этим не сделаете — даже если опрокинете мне на голову фарфоровый завод. Пока что ей ничего не угрожает, кроме вашего упрямства — паразитов я изгнал. Завтра к ней придут наши преподаватели, и уж поверьте, в ваших интересах пустить их без истерик и драк. Мелкую и так жалко, а вы её окончательно загубите, если продолжите упрямиться.       - Я звоню санитарам. — Голос у отца был на удивление спокойный. — И тебя заберут, и твоих «учителей».       - Ну, получится это у вас не очень скоро… — Протянул экзорцист, пробираясь бочком к выходу. — Глушилку вы небыстро найдёте, и провод я вам перерезал, чтоб не мешались, а мастер, походу, задерживается…       - Ах ты!..       Остаток того дня прошёл до непривычного буднично. Несколько часов я потратила на уборку: собирала книги, вытаскивала карандаши с красками из-под кровати, стола, тумбочки и прочих неожиданных мест, расправляла помятые альбомы и подбирала выпавшие листы… Так легче. Так можно спрятаться от тревожных мыслей, убежать от них, отмахнуться, как от назойливой мухи. Потом они всё равно придут, отыграются, возьмут своё. Я застыла, сжимая в руках кисточку. Красивая, новенькая, с желтоватым ворсом… Мне страшно. До дрожи в пальцах, до боли в животе и груди. Я не человек. Не человек? А кто тогда?! Кто или что я такое?!       На миг мне показалось, что твари никуда не делись. Что они всё ещё здесь, рядом, засели в моей голове, ворочаются там, копошатся, и ждут ночи, как и прежде. Я уткнулась лбом в ладони, закрыла глаза. Кожа горячая. Лучше бы холод. В темноте мне померещились смутные тени, подвижные, гибкие, тонкие… Я быстро убрала руки, часто, с усилием заморгала. Нужно просто заняться чем-нибудь, чем угодно, и уйти в это занятие настолько глубоко, что паника просто не сумеет достать. Это как нырнуть под набегающую волну, уйти ко дну, уткнувшись в зеленоватый от бирюзовой воды песок.       Хлюпал клей. Пузырились рваные обои. Лёгкий сквозняк из разбитой стены щекотал мне кожу. Что мне с этим делать? Это же не разбитая коленка, чтобы самой зарасти! Зараза… Ворчать и размышлять о том, не прогуляться ли мне на помойку в поисках кирпичей, было легче, чем задаваться вопросами, на которые у меня не было и не могло быть ответа. Лист картона. Неприличное количество скотча на каждую щель. Всё лучше, чем слушать зуд комаров.       Отец вспомнил про меня, когда я полезла в ящик с инструментами. Он покосился на пять высоких коробочек, с трудом помещавшихся в моих пальцах, и молча их отобрал. Я, запрокинув голову, наблюдала за тем, как он ловко вкручивает похожие на прозрачные грушки лампочки в цоколи, одну за другой. Щёлкнул выключатель, свет, яркий, желтоватый, залил комнату. Папа как-то странно посмотрел на меня, потом — на стену. Мне на плечо легла рука, тяжёлая, грубая и тёплая.       - Ты ведь их уже не видишь, да? — Наконец сказал он шёпотом. Кажется, назвать чудовищ по имени было выше его сил. Просто местоимение, многозначительное безликое «их». Так проще. — Значит, этот… этот… Ну, этот… Тебе всё-таки помог?       - Всё-таки помог. — Эхом откликнулась я. — Только я не знаю, как.       - Он не трогал тебя?       - Меня — нет. Я его — очень даже пыталась.       - А почему только пыталась?! — Долгий, глубокий выдох сквозь сжатые зубы. — Нет, ну не могу я так. В мой дом заваливается хрен с горы, затыкает мне рот, пугает мою жену, невесть что делает с моей дочерью… Любой мужчина сделал бы то же, что и я, по самому факту своего существования! А теперь я ему, оказывается, должен в ножки кланяться!       Тогда мы тоже сидели на диване, пока за окном гуляла гроза. Скрипели пружины. Белые вспышки молний подсвечивали внутренности косматых туч. Я хлюпнула носом и молча прижалась к папиному боку. В глазах предательски щипало и пекло. Никогда не могла понять, чем он пахнет: кожей, тканью домашней футболки, белоснежным ароматным мылом… Мне всегда казалось, что именно так пахнет тепло.       Он неловко обнял меня, покачивая, словно ребёнка. Я зарылась в футболку, вцепилась в неё, как в спасательный круг. Горло болело от сдерживаемых слёз. Пусть всё это окажется сном: забудутся бойня в спальне, скандал, месяцы ада; всё снова станет как прежде, вернётся на круги своя, а это мы все будем вспоминать лишь изредка, так, как вспоминают далёкий кошмар.       - Мне страшно. — Прошептала я, так и не поднимая головы. — Мне просто очень страшно. Я… Я не знаю, что будет дальше. И боюсь. Очень боюсь этого «дальше», не хочу, чтобы оно наступало. Я скорее ощутила, чем услышала, как папа тяжело и глубоко вздохнул. Он прижал меня к себе сильнее, будто кто-то невидимый хотел меня отобрать. Я опять всхлипнула, на этот раз тише.       - Не бойся. — Отец гладил меня по голове, по плечам и спине. — Что-то да будет. Главное, чтобы мы все были, а там посмотрим… Мы же семья. Человек ты, экзорцист или кто ты там — ты наша родная девочка. И мы всегда будем рядом с тобой.       Дверной звонок дал визгливую трель, и наша композиция распалась: папа двинулся открывать, а я пошла в свою комнату, сама не зная толком, зачем — не то я воспроизводила обстоятельства недавней встречи, не то пыталась найти поддержки в месте, принадлежащем мне. Одиночество было недолгим — деликатный скрип петель, и на пороге уже стояла девушка. Светло-рыжие волосы коротко стрижены, так что кудрям дана воля, мешковатая футболка, джинсы на крепких бёдрах — самое то для рубенсовых Венер. Тоненькие носки по косточку, светло-розовые, в мелкое красное сердечко. Простенько. Мило. Слишком обыденно для той роли, которую она играла.       - Привет-привет! — Она рассмеялась и шагнула в комнату. — Данька хоть предупредил, что заявлюсь?       Экзорцист начинал обрастать деталями.       - Вы про странного типа со странным чувством юмора?       - Ага! Он либо брюзжит вечно, как древний дед, либо шутит так, что придушить хочется, мы ж с ним на одном курсе учились. Он наш Хранитель. Он не сказал разве? Ой, меня ж Майя зовут. А то совсем как Данька буду.       - Вы…       - Вот только не вздумай мне выкать!       - Хорошо… Ты можешь объяснить, кто такой Хранитель?       В голову почему-то лез образ ангелочка с пухлыми щёчками и куцыми крылышками. Таких любят печатать на открытках. Ангелочки обычно не носят под рубашкой пистолет и не режут проводку.       - Хранитель? А, он вроде как защищает город и с его нечистью разбирается.       - Один? Какой кошмар. — Если действительно один, то это объясняет, почему этот Данька такой противный. В одиночку на весь город и его проблемы!       - Я б повременила с жалостью. Если по статистике, то и одного процента жителей в день не наберётся. Сложных случаев — и того меньше. Его обычно вызывают, так что большую часть времени он просто консультант с… возможностями. Не бойся его. Он вредный хрыч, но точно не плохой.       - И кто же тогда вызвал ко мне экзорциста?       Майя улыбнулась, открыв щербинку между зубами:       - Не хочешь оставить имя благодетеля в тайне? Дух города. Хранителей двое — дух и человек, и они вроде как помогают друг другу… Две части одного целого. Тесто и начинка, которые образовывают в соединении пирожок. Извини за метафоры, я не завтракала… Дела. У тебя Дар, так что они оба были заинтересованы в том, чтобы его купировать и тебя окончательно не залечили. Поэтому получилась репка, дух пнул Даньку, Данька тут у тебя пошуршал, а потом вызвал меня и вот, я тут с тобой беседы веду.       - И что же собой представляет этот… Дар?       - Ой, у тебя такое лицо, будто Данька уже тебе рассказал с три короба, как всё плохо и какие мы несчастные. Главный нытик, в этом плане хуже девчонки! Не бери в голову, а то с его нытьём недолго и повеситься. А Дар, Проблеск — проявление способностей к экзорцизму. Так что всячину на стенах ты видишь не потому, что котелок потёк, а потому, что ты — особенная! Начнём с этого. Симптомы, цитирую, «достаточно спонтанны и проявляют себя только в возрасте, примерно соответствующему созреванию и взрослению организма Одарённого, то есть, в период от двенадцати до четырнадцати лет». Вот тебе сколько годиков?       - Четырнадцать почти. — Меня покоробила нарочито детская манера вопроса. — И что мне теперь со всем этим делать?       Мне вдруг стало жутко в залитой солнцем комнате, рядом с улыбающейся девушкой. Даже Даниил с кнутом наперевес не пугал настолько.       - Что делать? В школу пойдёшь, что же ещё. Документы оформим, чемоданы соберёшь — и махнёшь вместе с остальными Одарёнными грызть гранит науки. Тёплые носочки возьми, школа в горах.       - В школу? — Я тупо повторила услышанное вслух, а затем ещё раз, про себя. Как? Когда? Зачем?! Мне и здесь хорошо! И… И вообще, я никуда не поеду! У меня поступление в институт, художка, куда мне!       - Ага. — Улыбка начинала раздражать.       - Но я не хочу! Не хочу, и всё тут!!!       - А я тебя что, спрашиваю? — В радости Майи засквозила фальшь. Она продолжала говорить спокойно, ласково, всё ещё мило улыбаясь, но за ними внезапно обнаружилась какая-то лживая, тёмная изнанка, будто под позолотой открылась прогнившая основа.       Внезапно вернулось почти забытое ощущение. Я думала, оно осталось в парке, возле старенькой тихой набережной, сгорело под полуденным солнцем. Дремавший под одеялом пепла зверь поднял голову — и оскалил клыки. В висках запел огонь — тот самый, который не оставляет после себя ничего живого.       - Не заставите. — Я запоздало удивилась прорезавшемуся в голосе рыку. — Попробуйте только! Живой не дамся, слышите?! Майя грустно вздохнула. Не обиделась, не прикрикнула в ответ, не стала сыпать угрозами. Только пожала плечами и прекратила наконец улыбаться.       - Ты что, думаешь, ты одна такая умная? Да и вообще… Девочка моя, ты хоть знаешь, что оно такое, смерть?       - Догадываюсь. — Прошипела я. — Не в том возрасте, чтобы верить в сбежавших на небо хомячков!       - Я не о чужой. — Майя говорила почти что шёпотом. — Я об… осознании собственной смертности. Глупый ты ребёнок. Я не буду читать тебе морали, ты всё равно не поймёшь. Не сейчас, нет, позже… Просто прими как факт: твои согласие или несогласие не играют никакой роли. Ты веришь в Бога?       - К чему тут он?! Какая вообще разница, в кого или во что я верю?       - Религиозным проще. Легче принять: боженька выбрал меня, чтобы я защищал этот мир.       - Да не хочу я защищать мир! И без меня обойдутся!       Я вскочила. Она осталась сидеть, и теперь я возвышалась над ней. Зверь внутри рычал и буйствовал, совсем как тогда, в парке. Нет последствий, нет размышлений, есть здесь и сейчас, и есть весёлая ярость, есть поле, засеянное золотым огнём. Во мне слишком много от тебя, папа, даже больше, чем нам обоим того хотелось бы. Да, теперь я хорошо понимаю: как можно оставаться спокойным, когда кто-то смеет посягать на дорогое для тебя? Разорвать, уничтожить, вырвать сокровище любой ценой! А уж что это за сокровище, свобода, жизнь, близкие… Какая разница? Мы одинаково кинемся в драку за любое из них.       - Куда ж ты денешься? — Спросила Майя. Буднично, устало, будто говорила о совершенно незначительном пустяке.       - Убегу! Уеду!       - Да ну? И ты среди всех, конечно, одна такая умная. Одна додумалась сбежать, сообщить о побеге мне… — Майя покачивалась на стуле. Ножки ритмично и глухо стучали об пол, заунывно скрипела паркетина. Звук выводил даже больше, чем постоянная улыбка. — Останешься, если жить захочешь.       - Это угроза?!       - Не-а. Констатация факта. Смотри. — Она достала телефон. Я заметила обшарпанный белый корпус, обклеенный наклейками: вроде пёстрых детских пластырей, налепленных на ссадины и шрамы. — Понимаешь ли… Дар, он не оставляет выбора. Это огонь. И ты для этого огня просто вместилище. Без должной практики, без обучения, без контроля он тебя сожрёт. Спалит, выжжет дотла. Ты вроде умная, должна понимать, что это для тебя означает.       Я скептически хмыкнула, снова уселась на кровать.       - Почему я в таком случае до сих пор жива?       - Тебя что-то не устраивает? А вообще — закорлючку вон ту на стене видишь? В Данькином исполнении оно, конечно, выглядит так себе, всегда писал, как курица лапой, у него контрольную скатать невозможно было…       - Короче!       - Короче? Ха, как скажешь. Этот символ задерживает сгорание. Замедляет реакцию, если тебе будет понятнее химическими терминами. Такими знаками покрыта вся школа, чтобы ученики доживали до конца учебного года, пока не научатся. Если ты не находишься в поле влияния символа, процесс ничто не сдерживает, и всё возвращается на круги своя. Ты же помнишь, что было до Даньки?       - Помню. — По спине прошёл холодок. Помню. До смерти вспоминать буду, как страшный сон.       - Вот и славненько. Ты, главное, учитывай, что если тебе хватит ума удрать и спрятаться, то бишь, из-под влияния символа выйти, симптомы не просто повторятся, они ещё и усилятся. — Майя прищурилась и посмотрела на меня оценивающе. — Знаешь, я не эксперт, но тебя спалит за неделю, если не меньше. Не только тебя. Не думаю, что твои родители переживут смерть единственной дочери. Так что не будь эгоисткой, хорошо? И, — она нажала на клавишу мобильника, — вот, посмотри. Так выглядят последствия. Полгода назад мальчик удрал, тоже, как и ты, истерику устраивал. Его мы спасти не успели, и пришлось забирать то, что от него осталось.       Майя протянула мне телефон. На мутноватом треснутом экране с блестящим сердечком в углу была тёмная фотография. Припорошённая меленьким снегом земля, чёрная и голая. И рука на ней. Одна только рука, ничего больше.       Валькирия зашипела и рванула под стол. Кажется, я сбросила её с кровати и даже этого не заметила. К горлу подкатила тошнота, давешний бутерброд, похоже, стал в глотке комом. На бледной, будто бумажной, коже лиловыми пятнами чернил расплылись синяки. «Нет, не синяки, — мелькнуло где-то на самом краю разума, — трупные пятна. Это называется так…» Лиловый отливал зелёным, словно… словно шейка у голубя… Только птичьи перья красивые, переливчатые, сверкают, а чужую кожу будто присыпали дорожной пылью.       Мне стало дурно, перед глазами поплыли серые круги. В тёмно-фиолетовых пятнах зияли рытвины. Гладкие, блестящие корочкой сукровицы по краям, и очень глубокие. На дне одной было видно пятнышко чего-то белёсого. Кость? Свернувшийся на дне раны опарыш?              Я закашлялась. Оказывается, я задержала дыхание, сама того не осознав, и лёгкие дали об этом знать. Я отвернулась от экрана, — очень сложно удерживать фокус, когда тебя трясёт от приступов кашля и омерзения попеременно, — но страшная мёртвая рука никуда не делась. Её призрачный силуэт точно отпечатался у меня на глазах, и всюду, куда бы я ни посмотрела, была она: на стенах, на спокойном лице Майи, на потолке, на кусочке неба, видном из окна. Везде — скрюченные в предсмертной судороге пальцы, кратеры язв, рябая от мелкого снега земля…       - Понравилось? Будешь точно так же выглядеть, если сбежишь.       Майя засунула мобильник в карман, зашагала по комнате, будто измеряла её.       - Я бы на твоём месте уже начала собирать вещи. Лучше пару дней просидеть на готовых чемоданах, чем бегать по комнате в последний день.       - Я не хочу… — Шёпотом, ни к кому толком и не обращаясь, произнесла я.       - Никто не хочет. — Она пожала плечами. — Есть, конечно, идиоты, у которых начинают гореть глаза, только заикнёшься об убийстве чудовищ и всяком таком, но их я не считаю. Они и умирают чаще, к слову. Послушай… Просто так надо. Неважно, почему, это значения не имеет. Но так получилось. Считай, что Дар — вызов, и тебе надо принять его с честью. Ну и… Ты не поверишь, да? Просто знай — потом будет легче. Привыкнешь.       Я не знала, какое у меня было лицо, когда я посмотрела ей в глаза. Представить не получалось, а чувствительность и контроль меня покинули. Я даже толком не могла описать, что ощущала в тот момент. Майя отвернулась, будто не могла выдержать моего взгляда, немного ссутулилась.       - Думаешь, мне сильно нравится вас убеждать? Я обязана. У всех у нас есть обязательства, которые мы должны выполнять. Тебе — учиться, мне — приводить таких, как ты, в школу живыми. Мне тоже несладко, если хочешь знать. У нас и так проблемы, так ещё и тебе тут рассказывать…       - Вот как? — Я говорила лениво, без интереса, просто чтобы нарушить вязкую, тяжёлую тишину. В такие моменты в голову лезли совсем гадкие мысли. — А почему?       - Тебе же плевать, я по твоей физиономии вижу.       - Плевать. Но сидеть и молчать не могу, и без того тошно.       - Посплетничать тебе, что ли? — Она криво ухмыльнулась, подбросила в руках телефон. — Скучно… Хотя… Ситуация смешная, если с ней не связан, конечно. Короче, проблемы у нашего отдела, притом международные, задери меня волколак!       - Ну и кто, если не секрет, виноват?       Майя очень жалобно вздохнула, на секунду мне показалось, что она вот-вот заплачет… А потом замахнулась и резко саданула кулаком по столу.       - Олухи! Балбесы! Лоботрясы несчастные! Как! Они! Могли! — Каждое слово сопровождалось новым ударом. Валькирия укоризненно мяукнула, посмотрела на нас, как на абсолютно ненормальных, и удрала из комнаты, подальше от нашего неуравновешенного общества.       - У вас с Данькой сходный метод работы: громите мою комнату без каких-либо объяснений.       - Да ты б на моём месте уже всю контору разнесла! Лампой! Что ты смотришь такими глазами, меня Данька предупреждал. Если сильно коротко, у нашей школы уговор с китайской школой. Обмен, то, сё, они нам своих учеников, мы им своих… Уговор старый, ему уже сто лет в обед, и всё шло нормально, но не тут-то было! На самом важном, на последнем этапе как нагадило! Им, кретинам малолетним, уже поступать, а они завалили экзамены. Напрочь! Ты б глаза принимающей стороны видела, они там чуть со стульев не попадали! Я того, грешным делом, думала их придушить, списать всё на несчастный случай… Нет, не представителей, конечно, а двух идиотов! Позора теперь не оберёшься, полные штаны счастья! А представитель намекнула, что договор-то в силе, и им теперь нужны другие! Умные, понимаешь ли, а не наши оглоеды! А где я им за неделю найду породистого?       - А можно теперь в замедленном режиме и не на полную мощность? А то это хорошо, что ты всё объяснила, только вот я ничего не поняла.       - У нас срывается контракт с китайской школой. — Тоскливо произнесла Майя. Вид у неё был совершенно несчастный. — Те дети, которые должны были ехать и представлять школу, не сдали экзамен по китайскому языку, ну, пудунуа или как-то так. Соответственно, нужна замена, иначе мы не отмоемся от позора вовек. А как ты понимаешь, найти молодого экзорциста-первокурсника, который знает китайский на достаточном уровне, за неделю… Господи, сжалься надо мной, пусть меня грифон сожрёт. Мёртвым не стыдно.       - Путунхуа. Это стандартный официальный вариант китайского, а то там диалектов завались. А как это — породистый? Как собачка, что ли?       - Ну, из семьи, в которой в основном рождаются экзорцисты. Скажем, был некто талантливый в нашем деле, затем он взял себе в жёны такую же, у них родились дети, и пошла династия. Аристократия нашенская. Старая практика, на самом деле, сейчас так редко делают, но несколько родов ещё сохранились, процветают. Считается, у них энергетическая структура другая немного. Наши оболтусы как раз из таких… А ну-ка стоп. Ты откуда про поправочку знаешь? — Она сощурилась и стала похожа на хищника, почуявшего жертву.       Я прокляла свой язык. И зазнайство тоже, за компанию. - Да так… Просто слышала краем уха, ничего такого…       Мая прыжком львицы метнулась к книжным полкам, схватила оранжевый томик.       - А это тоже просто так? Тоже?! Ба, пятый курс! Милая моя, да ты просто находка!       - Майя, не надо, пожалуйста! В чужую страну я не поеду, и не упрашивайте!       - А кто ж тебя спрашивать будет?       - Да спросила бы для разнообразия хоть раз! - Послушай, они вышли на контакт с нашей школой после почти века застоя! И всё летит в тартарары из-за двоих балбесов! Мы не можем так облапошиться перед китайцами! Пойми, это вопрос дипломатии, и здесь решаем не мы с тобой, а большие и серьёзные дяди с тётями. Нам остаётся только выполнять. Если ты заупрямишься, как маленькая, и включишь индивидуалистку, де, туда не хочу, сюда не поеду, это может вылиться в такие последствия, что ты всю жизнь их расхлёбывать будешь, и не только ты. Твой отказ сейчас аукнется в затяжной конфликт потом, и я даже представлять не хочу, чем он чреват! Просто… Просто согласись. Знаю, китайцы жёсткие, даже наши преподаватели признают это, у них другой стиль боя и подготовки, но что поделать, надо. Тебе всего год нужно потерпеть. Если не понравится, в чём я уверена, тебя потом спокойно отпустят — формально условия соблюдены, всё хорошо, все довольны. Ну?       Я молчала. Долго. Долго старалась унять дрожь в руках, прогнать подступающую панику, стать холодной и беспристрастной. Нет эмоций, ничего нет, есть ледяная логика и только. Ах, мистер Холмс, ну почему я — не Вы?!       Великий сыщик не ответил. Не выскочил из книги, попыхивая трубкой, не появился в обличье видения. Глупо, смешно ожидать чего-то вроде, но реальность в последнее время дала слишком широкую брешь, и я и сама теперь не знала, чего ожидать могу, а чего — нет.       - Почему ты меня спрашиваешь? — Мой голос дрожал. Да, Майя заметит. Ну и что! Что ей с того? Да, разревусь вот-вот. Так это исключительно мои проблемы! — Ты же сказала, что выбора у меня нет, так? Разве он появился сейчас? К чему тогда уговоры?       - В теории, — она опять говорила тихо, почти шёпотом, — ты можешь отказаться. Упереться, придумать тысячу и одну причину, почему тебе туда ехать не надо. А на практике… Тебя либо заставят, неважно, как, либо подделают документы. Сейчас слишком многое на кону, чтобы учитывали твои желания. Да и мои тоже. Мне эта идея изначально не нравилась. Потому я и объясняю тебе, понимаешь? Я не уговариваю и не давлю, это другое, я именно объясняю, почему надо так поступить. Если ты сейчас пойдёшь на уступки, то потом можешь получить, скажем, некоторые привилегии. И целее будешь, поверь моему опыту. Ты вроде как девочка умная, значит, должна понимать, как это работает.       - Понимаю. — Слёзы текли у меня по щекам, уши будто облепило ватой. — Либо разменная монета, либо труп, да?       - Ага. Мне тоже не нравится, но сама понимаешь — ни помочь, ни смолчать. Ничего, в других горах годик побудешь, наши-то в Карпатах окопались, а эти на какой-то возвышенности сидят… Я пойду. Твоим ещё надо радостную новость сообщить, с документами разобраться, то, сё… Ты постарайся успокоиться, ладно? Ну и вещи собери, я про носки не шутила.       Тихо скрипнула дверь. Я осталась сидеть на кровати. Всё плыло, словно акварель, которую смазали влажной кистью. Звуки тоже стали глухими, словно доносились сквозь толщу воды. Там, где-то наверху, за её пределами, говорили люди. Я не могла понять, о чём: слова рассыпались, теряли смысл, и я не узнавала ни единого — человеческая речь внезапно стала для меня чужой и незнакомой.       Голова кружилась и гудела. Я легла набок, потёрла глаза, раз, другой, до боли и красных кругов. Валькирия топталась где-то в ногах, но приблизиться вплотную ещё не решалась — похоже, боялась снова полететь с кровати. Чужое бормотание давило на уши, журчало и переливалось. Плакать не получалось. Я не могла до конца осознать произошедшее, понимание ускользало от меня, словно вёрткая рыбка, я всхлипывала, хватала ртом воздух, а глаза так и оставались сухими. Этого не могло быть, не могло, это просто неправильно. Ошибка. Это какая-то ошибка! Правда же?..       Я проснулась около шести вечера, совершенно разбитая и нисколько не отдохнувшая, скорее даже наоборот. Противно ныла голова. Валькирия сопела рядом, подёргивая лапами. Я потрясла головой, словно пыталась сбросить с себя боль, выгнать её. Но она не утихала, напротив, усилилась. Осознание происходящего возвращалось медленно, и какое-то время я просто сидела, не думая ни о чём. Где-то рядом кто-то опять говорил, громко, визгливо. Я постепенно осознала, что человек кричит, и что этот человек — моя мама. Чуть тише, но всё равно слышимо, ей вторил отец.       Я встала, на цыпочках подошла к двери. Крик был истеричным, надрывным. Я снова тряхнула головой, — нет, нет, не может этого быть, мама же никогда не кричит! Папа — другое дело, но она… Это тоже бред, продолжение кошмара?       Мягко, на носочках, почти неслышно — к гостиной, благо, родители не заперлись, и я могла не только слышать, но и видеть происходящее. Всё было словно в дурном сне или в театре, — настолько реальность выглядела иллюзорной, ненастоящей.       Жёлтый свет. От люстры, от далёких уличных фонарей за окном. Подвеска — маленький хрустальный шарик у ближнего ко мне плафона — медленно покачивался в полной тишине. Радужные блики плясали на его боках, и в этой игре было что-то тревожное, даже зловещее, настолько неуместным казалось его сверкание.       Отец и мать замерли — мама стоит, скрестив руки, а папа сгорбился, сидя в кресле. Оба неподвижные, будто две марионетки, о которых позабыл кукольник. Я никак не могла поверить, что меньше минуты назад они ругались. Иначе зачем ещё поднимать такой шум? Я хотела зайти, спросить, что вообще происходит и не послышалось ли мне, да и чем закончился разговор с Майей, тоже не помешало бы узнать.       - Не молчи!       Я шарахнулась в сторону, таким неожиданным и резким был крик. Моё движение наверняка наделало шуму, и я справедливо получила бы по ушам за подслушивание, но сейчас… Да взорвись сейчас под окном граната, и то на неё не обратили внимания, что уж говорить обо мне!       И почему мама опять кричит?..       - Ну?! — Она пришла в движение, заметалась, точно пойманный зверь; казалось, ей вдруг стало нестерпимо тесно в комнате. — Почему ты молчишь?! Скажи хоть что-нибудь, слышишь?!       Отец очень медленно поднял голову. И я впервые не узнала его голос: пустой, безжизненный. Так говорил бы старик, которому не сегодня-завтра пора на кладбище, но никак не мой папа!       - У нас нет выбора.       - Нет выбора? — Мама всплеснула руками. — Нет выбора?! Да что ты заладил! Почему ты сидишь, как истукан? Какие-то… какие-то бандиты хотят забрать твою единственную дочь, а ты сидишь! Она тебе приёмная, что ли, раз ты с ней так?! Или у тебя есть ещё дети, запасные? Сделай хоть что-то! Хоть что-то!!! Ты же мужчина, в конце концов!       Я случайно увидела папины глаза, — чуть сместилась вбок, перетаптываясь за дверью. Я многое бы отдала, чтобы не просто не видеть, а даже не знать, что он может смотреть так. В никуда, абсолютно застывшим взглядом, словно у высохшей рыбины. Он был всё так же неподвижен, шевелились одни только руки. Пальцы мелко дрожали, словно папе внезапно стало ужасно холодно. Отец вцепился в подлокотник, я увидела, как натянулась ткань…       Он посмотрел на маму. Она тоже не выдержала, отшатнулась.       - У нас нет выбора. Просто нет.       Я не слышала, о чём они говорили дальше. Кажется, мама плакала, — в который уже раз за эти дни, папа, наверное, успокаивал её или просто молчал, сидя рядом. Не знаю. Я ушла, изо всех сил стараясь ступать как можно тише. Впрочем, иди я нормально, они вряд ли бы заметили.       Дверь в мою комнату в кои-то веки закрылась без скрипа. Валькирия дрыгала лапой, развалившись на моей кровати, шелестел отклеившимся уголком картон на стене.       Я опустилась на колени, прямо на старенький пёстрый ковёр. В зеркало на полке, как назло, была видна моя голова. Мне вдруг ужасно захотелось разбить его, расколотить в мелкую пыль, так, чтобы ни один кусочек, ни один осколок не мог ничего отразить. Я осторожно повернула его стеклом к стене, запихнула подальше, вглубь полки. Нельзя. Нельзя зверствовать… Или всё-таки можно? «Она не человек!» А раз не человек, то буйствуй, сколько душе угодно! Я ведь уже поняла, кто я. И умница Майя мне для этого совсем не нужна.       Я чудовище. Кто ещё, кроме чудовища, может приносить столько боли близким одним только своим существованием? Кто?! А зеркало… Зеркало врёт. Что оно покажет? Худое лицо, карие глаза, синяки под ними? Это маска. Иллюзия, как с той девочкой у заброшенного дома. Красивая оболочка, а внутри…       Внутри тварь. Такая же, как были на стенах. Только плотная. Видимо, так просто не изгонишь.       По щекам потекло что-то горячее, на губах остался солёный привкус. Быть монстром не хотелось до ужаса, до истерики. Моя б воля — выдрала бы треклятый Дар, через боль, с кровью, с мясом, на куски бы изорвала, только бы вытащить из себя эту заразу. Я зажмурилась, представила, как вытаскиваю из себя, — воображение почему-то поместило Дар на груди, — чёрный комок, почти ощутила, как за ним тянется красная ниточка крови. На секунду, на одну неимоверно прекрасную секунду, мне стало хорошо и легко.       А потом под рёбрами закололо, вынудив меня согнуться пополам. Что, скотина, я даже мечтать не могу, как от тебя избавлюсь?! Мне так и жить с тобой, оставаясь чудовищем?       Вот только… Как чудовище может убивать чудовищ?

***

      Майя ушла… Сколько уже? Две недели назад? Да, кажется, примерно столько. Она обещала вернуться на днях с документами, но, похоже, не сильно торопилась. Такая медлительность только радовала: что я ей скажу, в конце концов? И разве ей есть, что сказать мне? То-то же. Будет лучше с ней вообще не встречаться. Каким бы человеком она ни была, пусть даже самым замечательным, но одно её имя напоминало о том, что… что я такое. И чем я оказалась на самом деле.       Привыкнуть к бытию чудовищем оказалось гораздо проще. Рога и чешуйчатый хвост, вопреки моим ожиданиям, расти не начали, сжигать меня на костре тоже никто не собирался. Жизнь продолжалась вопреки всему. Как бы этот… Дар или что это… не развивался, было кое-что поважнее. Оно тоже зрело, набухало, грозя прорваться, а потом затопить нас всех, уничтожить, смести без остатка. Это кое-что называлось очень просто. Страх.       Он, кажется, поселился в квартире, пропитал всё. Так запах больницы и лекарств въедается в одежду и кожу. Болезнь проходит, а её смрад остаётся — тонкий, едва уловимый, но до тошноты гадкий. Страх не пах, попросту не мог, не имел материального источника — но воротило меня от него не меньше. Чужой страх злил. Доводил до звериного бешенства, до кипучей ярости. Наверное, чудовище внутри было довольно: я срывалась, раз за разом, выплёскивая злость. В такие моменты страх становился ещё гуще, ещё сильнее. Он прятался в глубине глаз, словно гадюка, свернувшаяся на дне тёмной норы. Скользил во взглядах, в осторожных движениях, в боязливых шепотках за спиной. Противно было неимоверно. Родители наконец поняли, что происходит, и поверили всерьёз, притом во всё сразу, и теперь мучились от незнакомой новой веры.       Я валялась на кровати и таращилась в потолок. С недавних пор я стала делать так очень часто. Так было безопаснее, прежде всего — для меня самой. Когда ловишь себя на том, что вертишь в пальцах макетный ножик, лениво раздумывая о том, как бы половчее вскрыть себе грудь, чтобы достать до Дара и выскрести его из себя, словно паразита… Я тогда в панике зашвырнула нож, мастихины и шило куда-то вглубь ящика, завалила их кучей бумаг и закрыла на замок. Теперь главным было не вспомнить в приступе меланхолии, где же валялся ключ.       - Хочешь, я позвоню? — Отец участливо и почти без опасения потрепал меня по плечу. — Ты уже который день на телефон таращишься. Загипнотизировать его хочешь, что ли?       - Нет. Не надо звонить. Сама как-нибудь.       - Я слышал это вчера. — Па-а-ап… — И позавчера.       - Ну и что можно сказать Анне Святославовне? Что? Что меня забирают в волшебную школу ловить чертей, и что я вдруг оказалась экзорцистом невесть с чего?       «Чудовищем я оказалась. Честнее будет».       Видимо, я всё же сказала это вслух. Папа скривился:       - Слушай, ну хватит уже, а? Достало, честное слово. Даже если ты чудище, то ты наше чудище, родное и любимое.       - Ага, такое любимое, что регулярно маму до слёз довожу. И тебе нервы порчу.       - Ты это с самого рождения делала и делаешь. Все дети доводят своих родителей. Это ж прямая детская обязанность — расчёсывать родителям нервы, пока кудрявыми не станут! Ты от темы давай не отходи. Ты или звони, или мне телефон отдай, чего ты мучаешься?       - Нехорошо это. Неправильно. Столько лет с ней, под её крылом, можно сказать, и не попрощаться по-человечески…       - Да кто тебе мешает, не пойму! Грустное лицо, до свиданья, наш ласковый мишка, и бегом домой, пока не опомнились.       - Только вот меня смущает маленький промежуток между прощанием и побегом. Анна Святославовна из меня душу выймет, изучит, и обратно аккуратненько засунет. Ты что, правда думаешь, что она меня просто так отпустит, без расспросов, без уговоров?       - Как с вами, женщинами, сложно… Осваивай великое искусство полуправды. Просто скажи, что уезжаешь, а вот почему, наплети чего-нибудь. О! Скажи, что в частную школу-интернат перевели, де, тебе нужно достойное образование. Ну, годится?       - Спасибо, — я заметила в зеркале собственную недовольную перекошенную рожу, — я так и врать научусь, с такой-то практикой. Прекрасно, просто превосходно. Ох, господи…       - Абонент недоступен. Либо идёшь ты, либо звоню я.       - Я собираться. — Хрустнула затёкшая шея. — Поговорю с ней. Сама.       - Вот, правильно мыслишь. — Отец поймал меня в охапку и смачно поцеловал в макушку. — Ну, беги давай. Чем быстрее справишься, тем лучше.       Я выскользнула из квартиры и с тяжёлым сердцем отправилась в художку. Что мне собираться, кроссовки да волосы прибрать получше. Меня мелко потряхивало, невзирая на летнюю жару. В голове не укладывалось до конца, что ходить мне туда больше не светит. Я… Я привыкла к субботним подъёмам в семь, к постоянной практике, к пленэрам в парках, к измазанным графитом рукам, к компании друзей. Бывших друзей. И Анна Святославовна. Она тоже уже бывшая, хоть пока об этом и не знает, только она… Она была больше, чем друг. Она — учитель. И, пожалуй, самый добрый и светлый человек, которого я когда-либо встречала, а я за свою, пусть и не долгую, жизнь повидала достаточно людей.       Скрипнули выкрашенные в бордовую краску, уже местами облезшую, двери. Массивные и тяжёлые, с витыми бронзовыми ручками. Когда-то давно меня ими чуть не прибили — я была маленькой, торопливой, и не заметила, в какой опасной близости от меня была створка. Потом, чтобы не такое больше не повторялось, старшие, словно швейцары, стояли у дверей, пока малышня не зайдёт. Иногда в роли «хранителя врат» выступала и я. А теперь ничего этого не будет. Точнее, наоборот. Всё это будет, вот только уже без меня. И поверить до конца… Я не могу. Просто не могу.       Я некоторое время постояла в сером и невзрачном коридоре, наматывая на палец хвостик косы. Горло схватило спазмом. Ещё разрыдаться не хватало, прямо перед ней… Мне, чёрт подери, дорого это место, эти люди! Я не хочу уходить! Кто, кто устроил всё так, что самый преданный адепт маленького культа должен отречься от своей святыни?! Боюсь представить глаза Анны Святославовны после моих слов… А мне разве легче? Она лишится одного ученика, а я… Я потеряла всё. Дар, — меня передёрнуло, — забрал у меня друзей, цель, наставницу. И что взамен? Что?! Чем ты, сволочь внутренняя, можешь перекрыть эту потерю?!       «Ненавижу…» — Прошипела я, глядя в мутные глаза своего отражения на латунной дверной табличке.       Я рывком распахнула дверь кабинета. Впрочем, на этом спешка иссякла: меня одолела робость и неловкость. Привычный с детства запах масляной краски, растворителей и чего-то ещё, непонятного и свежего, едва уловимого, теперь показался чужим. Я словно зашла туда, где быть меня не должно, осквернила святыню своим присутствием, и кара вот-вот должна настигнуть мою грешную голову.       - Добрый день, Анна Святославовна, могу я войти?       - А? Ой, это ты! Конечно, заходи, заходи!       Она отвлеклась от мольберта и повернулась ко мне. Платиновые волосы собраны в гульку, сколоты кистью вместо шпильки. На круглых очках, на правой линзе, у самого края золотистой тонкой оправы — пятно белой краски. Я хотела сказать что-то, но… Слова смазались, смешались и исчезли. Я просто смотрела, запоминала. Я больше сюда не вернусь. До ужаса легко и просто! Всего два слова, «не вернусь». Людям нужно больше, чтобы признаться в любви или ненависти.       Всё повторялось. Только вместо парка — просторный кабинет, а вместо Евы и Эльки с лохматым Андрюшкой — она, добрый гений. И снова объяснять, что я — опасна, что этот Дар, больше похожий на проклятье, не терпит рядом с собой других. Он и впрямь похож на пламя. Подойди ближе и обожжешься, сгоришь, будто маленький мотылёк в огне костра!       Я — этот костёр. Я — чудовище. А от чудовищ надо держаться подальше.       Простите, Анна Святославовна, наш светлый ангел, но Вам придётся это принять. Майя была права: выбора нет. И его нет не только у меня.       - Анна Святославовна, у Вас очки в краске.       - Ой, надо же… — Она рассеяно провела тряпочкой по стеклу, наспех отложила палитру и кисти. Руки, измазанные в масле, отёрла о фартук, скорее, размазав пятна, чем очистив. — Маленькая моя, я скучала. Тебя давно не было. Болела? Элечка говорила, тебе нездоровится.       Между нами было всего пятнадцать лет разницы. Но я, не взирая ни на что, всегда оставалась маленькой, при любых обстоятельствах. Не только я. Элька, Андрей, Ева… Все мы, от пятилеток до важных студентов, — малыши, равные перед её любовью.       - Вроде того. — Я вновь принялась трепать и крутить локон. — Анна Святославовна, у меня есть одно дело…       Нежная тёплая ладонь, не больше детской, легла мне на плечо. Первой мыслью было отпрянуть, отшатнуться, — вдруг я могу причинить вред, действительно обжечь или как тогда, с медсестрой и Евой…       Ничего не происходило. Светило солнце, гудели машины на улице, рука спокойно лежала на моём плече. Чудовище пряталось, затаившись где-то внутри.       - Я… Эм… — Я мысленно прокляла нервное косноязычие. — Я… В общем, я должна уйти. Простите.       - Как уйти? Почему?! — Лицо Анны Святославовны, подвижное и выразительное, стало полно тревоги. — Что-то случилось?       - И нет… И да… Я… Я не могу объяснить. — Захотелось провалиться сквозь пол и дальше, сквозь бетон, асфальт… Если под землёй и впрямь находится ад, я окажусь прямиком там. Демоны, небось, обрадуются: рабочая сила привалила!       Или новая жертва.       - Это снова из-за отца, да? — Спросила она тихо и серьёзно, и я с удивлением заметила твёрдые нотки в её мягком, журчащем голосе. — Опять у вас обострение? Я поговорю с ним, будь уверена. Тебе нет нужды уходить из-за его стереотипов о «вечно голодных» художниках.       - Нет, папа здесь ни при чём! Просто… Так вышло…       - Маленькая моя, — в глазах защипало, — если у твоей семьи проблемы с финансами, то не нужно увиливать и разыгрывать благородную бедность. Я же не ставлю своей целью только заработок, и не хочу терять одного из лучших учеников.       - Увы, ваша проницательность здесь не поможет. Мне просто… Нужно уехать. Надолго. Очень.       - Что ты имеешь в виду, говоря «надолго»? — Спросила она после долгой паузы.       - Не знаю! Я… Я боюсь, что навсегда.       - Ты называешь только себя. Значит, твои родители не едут. Что случилось, маленькая? Почему ты боишься говорить?       Я не выдержала. Весь папин план рассыпался как карточный домик. Может, я сделала что-то плохое, и буду жалеть о содеянном всю оставшуюся жизнь, но… Я не умею ни врать, ни увиливать, не умела раньше и не научусь никогда. У таких, как я, вся душа нараспашку. И мне оставалось только распахнуть её ещё шире. Я рассказала Анне Святославовне всё. И даже священник на исповеди не слышал от меня столь искреннего рассказа. Я говорила, говорила, и слова будто облегчали боль. Словно я выронила из рук уголёк, который пыталась скрыть. Он вспыхнул, заплясал алыми искрами, стал явным, но и ладони жечь перестал.       - Значит, вот почему… — Анна Святославовна смотрела куда-то вглубь себя.       - Вы ведь никому не расскажете об… этом?       Я не могла, да и не хотела требовать от неё клятвы. Мне было довольно обещания.       - Никому и никогда. Ох, даже, если я нарушу слово — кто мне поверит? Только ты тоже пообещай мне кое-что, маленькая, ладно?       Она наклонилась ко мне, обняла. От неё пахло цветами и краской. Выбившиеся из пучка волоски щекотали мне шею и щёки. Анна Святославовна тихо-тихо прошептала мне на ухо, хотя в комнате никого не было, кроме нас двоих:       - Пообещай мне, что не бросишь живопись. Хорошо, маленькая? Понимаешь, я ничего не знаю о вашем Даре, но я знаю, что такое талант, а он у тебя есть. Пожалуйста, не зарой его. Обещаешь?       - Обещаю. — Шепнула я в ответ, обняв её. — Спасибо. Спасибо за всё.       Вскоре двери захлопнулись за моей спиной. Я ушла не сразу — Анна Святославовна чуть ли не насильно усадила меня на единственный чистый стул, принесла травяной чай, овсяное печенье, и мы долго сидели у окна, глядя на городские улицы и болтая о пустяках. Оттягивали прощание. Я обещала заглянуть в студию, если в странной экзорцистской школе будут каникулы и меня отпустят домой, она говорила, что будет заглядывать к моим родителям, и что, пожалуй, пару моих картин стоит забрать сюда, повесить на видном месте…       Пустяков было много, самых разных. Но они закончились, и пузатый прозрачный чайник со смешным цветочком на боку тоже давно опустел. Пора.       Я брела по горячей брусчатке, с каждым шагом заставляя себя держать шею ровно. Анна Святославовна наверняка смотрит мне вслед. А может… Нет. Нельзя оборачиваться. Нельзя.       Я была в самом сердце старого центра. Он единственный, кто сохранил творения архитекторов прошлого среди ярких вывесок и стеклянных витрин, отголоски величия сгинувшей почти век назад империи. Маскароны ухмылялись и хмурились, выглядывая из ниш, глядя мне в спину впадинами зрачков. Казалось, они насмехались над моей бедой, над поражением и бегством. Твари на барельефах беззвучно разевали пасть, словно захлёбывались победным криком: «Наша!» Впрочем, твари и раньше имели вид зловредный.       Старый дом. Здесь все дома были такими, но у них были имена, истории, тусклые таблички на кирпичных боках… У этого тоже, но мы прозвали его так, и прозвище потеснило настоящее название, напрочь изгнав его из памяти. Всё просто: Старый дом в старом центре.       Я шла, и фигуры со Старого дома смотрели мне вслед. Вот знакомые колонны, утопленные наполовину в стене, резные рамы, вот израненные в битве со временем львиные головы на щитах… Я шла в никуда, в неизвестность, и тварь внутри, похоже, вторила чудовищам с барельефов, торжествующе рыча.       Я шла. И солнце нещадно пекло мне спину.       А на сухую и пыльную плитку под ногами мерно падали тёплые капли…       Вернувшись, я юркнула в гостиную, которую родители называли до смеха солидно: «зал». Выключенный пузатый телевизор стоял в специальной нише из полок. В детстве я любила представлять, что эта громоздкая штуковина с кучей кнопок и странных маленьких лампочек — космическая пушка, а полки — настоящая крепость каких-нибудь злодеев.       Приторно-нежные ангелочки с розовыми щёчками и поблекшей позолотой на крылышках; фигурки из ракушек и сами раковины, купленные в палатках с сувенирами. Хрусталь и фарфор, похороненные в стеклянном гробу серванта, и извлекаемый лишь по особым случаям. И рамочки. Рамочки с фотографиями. Семья, родственники, кто-то из отцовских друзей… Я подошла к дальнему фото.       Человек с густыми каштановыми усами и бородой глядел с неё строго и добро одновременно. Совсем как при жизни. На нём мундир — тёмный, с золотым шитьём. Хорошо, что так. Почти не видно узкой чёрной полоски в уголке. Я опустилась на колени.       Ты догадывался, дядя? Ведь это ты заманил меня сказками о бородатых драконах и монахах в шафрановых рясах, которые живут в чудных храмах среди кучерявых облаков, о мудрых императорах и отважных воинах, влюбил в далёкую страну; она была для тебя Шамбалой[2], а для меня позаимствованная любовь обернулась проказой. Я поверила тебе, соблазнилась на твои истории, хотя не понимала и половины, приняла твои легенды за правду и сделала их своей истиной. И пропала — для самой себя, для мечты и цели. Интересно, я тогда уже была чудовищем, или Дар захватил мою душу позже, после того как ты ушёл навсегда? Скажи, дядя, чего ты хотел на самом деле?       Впрочем, ты уже не ответишь. Только продолжишь улыбаться плоской улыбкой фотографии — жалкого призрака былого человека.       Я встала и шумно вздохнула. Качнулся под футболкой кулон-жемчужинка. Подарок дяди, привезённый из Китая, первая искорка большого пламени. Я отвернулась от стеллажа. На душе было больно, саднило, словно открылась старая рана.       Майя всё-таки права. Пора собирать вещи.