Дневник Экзорцистки. Маленький шаман узрел большого.

В храме его (ученика) ждет учитель; он строго спрашивает, соблюдал ли он пост и надлежащим ли образом, воздерживался ли, он от всяких мыслей о материальном мире и в первую очередь —о своих ближайших родственниках, и чувствует ли он теперь в себе силу и способность в любое время и любом месте ради людей подвергать себя риску в борьбе с призраками, уничтожать их и вырывать несчастные души из их лап. Ответ, конечно, всегда следует утвердительный. Наконец его спрашивают, может ли он доказать все это, взобравшись вон на ту дао ти, «лестницу из мечей». Вместо ступенек у такой лестницы — мечи, закрепленные лезвием вверх.

Ян Якоб Мария де Гроот. «Война с демонами и обряды экзорцизма в Древнем Китае»

      Пожалуй, мне нужно привыкать. Очередь к психиатру понемногу становилась совершенно обыденным местом. Радовали две вещи — я не одна, и вряд ли нас засунут в психдиспансер. Притащили нас сюда ради медосмотра, но думать о том, какая причина вынуждает проверять кучку притихших подростков у таких серьёзных врачей, было лениво. Мысли в голове всё равно медлительные, густые и вязкие, как добротный кисель, и потому я предавалась созерцанию и рефлексии: таращилась в окно и крутила в памяти события минувших дней, чтобы снова не провалиться в дремоту.       Дорогу сюда я помнила плохо. В памяти будто выжгли калёным железом: вечер перед отъездом, полусон, полуявь — я сижу у стола, рядом с остатками торта, клюю носом — и вижу, как фары на головном вагоне вспыхивают хищным блеском и как разъезжается металл, складываясь в пасть с кривыми клыками. Я дёрнулась, и остывший чай пролился прямо на голову Валькирии. Утром были лязг замка, и в звуке его появилась новая, печальная нота, а после — вокзал, пахнущий выхлопами поездов, машинным маслом, мокрой брусчаткой, уличной едой и толикой людского зловония. Он шумел и бурлил, словно море. Мои плечи всё ещё хранили касания отцовской руки, непривычно крепкой и дрожащей. Мамины заплаканные глаза, красные от недосыпа. А потом провал из расстояния и часовых поясов.       Кажется, мои ощущения свелись к двум: затёкшее от сидений тело и тревожная дрёма на любой горизонтальной поверхности. Физика это ужасно злило — распинаться сопящей мне было скучно, но увы, иных слушателей он не имел. Впрочем, даже в моменты бодрствования возможность поговорить выпадала редко. Мы были в постоянном, изматывающем движении: самолёт, два автобуса, долгие петли дорог, тряска в обнимку с чемоданами по кольцам серпантина, затем лестницы… Я застонала. Ноги гудели как осиное гнездо. Господь наверняка проклял это место — иначе откуда здесь эти километры ступеней?!       С Физиком мы познакомились в поезде. Рыжий, нескладный, с глазами цвета штормового неба, которое ещё до конца не решило, пролиться ли ему дождём. И в очках с прямоугольными линзами. Оправа под черепаху, узкая. Это было даже красиво. Почти. Единственное яркое пятно в обшарпанном купе.       - Приветствую, Миледи.       Мы сидели на верхней полке, пока за окном мелькали поля, станции и столбы электросетей. Поблескивала нашивка на моём новеньком рюкзаке — флёр-де-лис, французская лилия. Рядом лежал учебник по физике.       - За какие тебя прегрешения в Китай отправили?       - Слишком много знаю. — Я криво улыбнулась. — За четыре дня сделали документы и швырнули, вот, теперь в поезде трястись. А с тобой как вышло?       - Я имею несчастье знать китайский на достаточном уровне, чтобы вляпаться во всё это, Миледи. И обладаю некоторыми качествами, которых оказалось достаточно, чтобы привлечь внимание… этих. Я пока ещё не сделал выводов, какими именно. Понимаешь ли, я не верю в рассказ Майи. За неимением лучшей версии я полагаю его конспирацией. Её причины мне неизвестны. Пока неизвестны. Но, как ты понимаешь, это вопрос времени. А теперь позволь мне продолжить. Про то, почему нас сюда отправили, знаешь?       - Двое мальчиков экзамены не сдали, кажется…       - О да. Не сдали. Это была намеренная диверсия. Специально завалили, им, понимаешь ли, в Китай не хотелось. Не перебивай, Миледи. Они сымитировали собственное незнание, думаю, как, ты понимаешь. Проглотить тона, назвать маму лошадью[1], искривить там черту, спутать порядок слов. У наших симулянтов была причина. Не хотели становиться предметом дипломатических отношений. И рассказали много интересных вещей про эту так называемую школу. Например, что там разрешены, цитирую, «гипноз и всякое такое, чтобы тебе в башку залезть и там ковыряться, умник». И что европейцев туда приняли с неохотой и, вероятно, оставят просто формальности ради. Условия соблюдены, а к деталям никто не будет придираться, потому что никто банально не сможет вести наблюдение на закрытом и, вероятно, охраняемом объекте.       - Ты говоришь какие-то очень страшные вещи. Будто мы сейчас про тюрьму, а не про школу.       - А я не уверен, что это школа. За неимением данных я вообще склонен думать, что это секта. Ты про Джонстаун слышала?[2]       - Да ты серьёзно?!       - А почему нет? Я ни одну из версий не отвергаю. Хотя… Ну, согласен. Немного отдаёт конспирологией. — Он виновато наклонил голову. — Но это черновой вариант. Слушай, а может, это масоны? Ну а вдруг! Как там происходит становление вольным каменщиком?       - Ты издеваешься?       - Ага. Люблю этим заниматься, знаешь ли, Миледи. Я решил изучить юридическую и правовую стороны вопроса, по крайней мере, те источники, которые сумел получить. Там в договоре приписка мелким шрифтом, что: «Принимающая сторона не несёт ответственности за полученные увечья, психические или физические травмы» и т.п., и т.д. Понимаешь?       - В смысле ответственности не несёт?! То есть, если… если меня их местная крякозябра попытается в пищу употребить, то никто и не дёрнется?! Скажут, что так и было?!       - Ну, ты точно дёрнешься. Насколько я знаю из курсов биологии, жертвы активно сопротивляются, и предсмертные судороги никто не отменял…       - Да ну тебя! Просто… Не может же быть всё настолько плохо? Да?       - Я не обладаю нужным количеством знаний для ответа, Миледи. Может быть всё, что угодно, даже то, что за непослушание нас скормят гигантскому монгольскому червю. Цитата. Или пустят на опыты либо принесут в жертву некоему идолу. Это мои варианты.       - Слушай, а тебе не страшно? Ты так спокойно говоришь о таких ужасах, что, если честно…       - Мы не настолько близко знакомы, Миледи, чтобы я демонстрировал тебе полный спектр своих реакций. А вообще — если относиться ко всему, как к опасному эксперименту, то страх уступает место любопытству. По крайней мере, во внешних проявлениях. Своеобразная психологическая защита. Хочешь яблоко?       - А знаешь, хочу. Спасибо. Так что нам делать? Если всё настолько плохо, то…       Закатное солнце красило одинокий, тёмный от времени рог крыши в медь и розовое золото. Я сощурилась, превращая пейзаж в цветовые пятна. Здесь было красиво. Величественная, надменная красота вечности, высеченной в камне. Чешуя черепицы, похожая на доспех, львиные оскалы на воротах. Тёмные провалы бойниц на внешних стенах — сотни глаз, уставившихся на чужаков. Школа словно выросла из скал, целясь острыми пиками в небо, щерясь зубцами стен… Ни дать ни взять огромный зверь, подобравшийся для последней страшной атаки. Здесь всё было пропитано силой и древностью; не дряхлый старик, но могучий патриарх. Собственная хрупкость и крошечность ощущалась тут особенно остро — от осознания того, что даже кирпич здесь старше меня в десятки, если не сотни раз, бросало в дрожь. И кстати о дрожи.       По позвоночнику до сих пор плясали иголочки: холодные, злые, острые. В моменте ощущения были гораздо ярче. Пригоршня снега за шиворот. Бесплотные руки, деловито шарящие под одеждой и даже под кожей. Меня всё ещё потряхивало — от прикосновения невидимых пальцев к самому сердцу хотелось сжаться в маленький плотный комок. Выбившиеся из косы волосы немного дыбились. Кажется, на мне танцевали электрические разряды.       Барьер. Нечто, сокрытое в гостеприимно открытой пасти очередных ворот.       «Что было бы, если бы он нас не принял? Если бы мы не прошли?»       «О, в таком случае вам бы срочно понадобилось оказаться за много километров отсюда».       Физик злобно потёр веснушчатый нос. В волосах у него торчали хвоя, мелкие веточки, пара живописных листков. Натюрморт, одним словом.       - Ну как, нашёл смысл жизни в кустах? Или только клещей на свою шею?       - Ну тебя, противная! Я искал датчики… Правда, их я не нашёл.       - Датчики чего?       - Тот эффект, который нам описали, подозрительно похож на воздействие низких частот. Видимо, его отключают, когда нет необходимости. Я вот только не могу объяснить физические ощущения…       - Давай по-честному. Хоть что-то здесь поддаётся твоему объяснению?       - То, что кто-то очень пытается сымитировать магию. Ты что, серьёзно веришь в какой-то волшебный барьер, который выполняет функционал средств наблюдения и инфразвука? Кстати, твоя очередь. Не попади в психушку в этот раз!       В кабинете было звеняще тихо. Седой мужчина безмолвно протянул мне несколько бланков. Прямоугольные очки холодно сверкнули проволочной оправой. Что ж. Это мы уже проходили…       - А это обязательно? — Он резко вскинул голову, и холодный блик метнулся по линзам. Короткий диалог был таким же: ледяным, неловким, и будто отдающим металлом. — Я не думала, что всё… Настолько серьёзно.       - Ты будешь экзорцистом. Да, обязательно. Где тонко, там и рвётся. Не задерживай остальных, иди.       В следующей комнате было почти пусто. Только большое зеркало перед одиноким стулом, и тяжелый пряный запах благовоний. Густой ароматный дым поднимался из нескольких курильниц, и люди скрывались за его завесой. Не видно ни лиц, ни глаз, одни только силуэты, как в театре теней. Меня усадили на слабо скрипнувшее сиденье, запрокинули мне голову, слабо потянув за волосы. Движение было мягким, почти нежным, но меня передёрнуло от этого ласкового прикосновения. Что… Что они хотят сделать?       Время словно осталось за дверью и покорно ожидало, когда мы вернёмся под его власть. Струился дым. Молчали люди. Тишина давила на уши, обволакивала бархатным покрывалом. Слабо пульсировала боль в висках. Зеркало вспыхнуло, мигнуло жёлтым бликом, зарябило, будто стекло вскипело… И вдруг перестало показывать реальность.       Дым сверкнул золотом, словно предрассветное облако, лица людей исказились, превратились в звериные и птичьи головы, оскалились в странном радостном предвкушении. Рама зеркала растворилась, исчезла, а само стекло вытянулось вверх длинной сверкающей лентой.       И я вдруг оказалась в ней.       Под пальцами жглись холодом лезвия. Тонкие струйки золотистой крови стекали по ним, пачкали руки. Лестница из мечей шла вверх, к небу, и я взбиралась по ней, с каждой ступенью разрезая ладонь до кости заново, раз за разом. Боли почему-то не было. Была прохлада клинка в руках, щекотка от капли, катящейся по запястью, ощущение ветерка на волосах, но только не боль. Я же истекаю кровью, у меня маленькие, «птичьи» кисти, на них же живого места не должно остаться!       Вверху балансировал на одном из мечей человек. Его голова была собачьей, лохматой и вытянутой. Будто затянутые в блестящие лиловые перчатки руки сжимали нож. Прямой, острый, скорее охотничий кинжал. Псоглавец прыгнул, повис рядом со мной, по-обезьяньи ухватившись за меч. Острие кинжала метило мне в глаза, точно птичий клюв.       - Не бойся. — Пролаяла собачья пасть. — Это не больно.        И он полоснул меня по лицу.       Человек надо мной занёс нож. Лезвие сверкнуло, отражая моё лицо. Я дёрнулась было назад, как можно дальше от кинжала… Голову сжали чужие руки, впились в волосы и шею, спинка стула упёрлась мне в затылок. Я взвыла, забилась, пытаясь вырваться. Я не видела ничего, кроме темноты и золотистых искр, будто мне насыпали в глаза песка. Лицо горело от боли. Что-то тёплое текло по щекам, капало с подбородка, пачкало футболку… На губах оставался солёный привкус. Соль пекла язык.       Слёзы?       Кровь?       - Ну, ну, тише, всё хорошо.       Меня потянули за запястья, отвели руки от лица. Я была абсолютно беспомощна, словно слепой котёнок. Слепой… Я судорожно всхлипнула, попыталась дотянуться до глаз. Что они со мной сделали? Мне… Мне что же, правда выкололи глаза и… и я останусь в темноте навсегда? От одной этой мысли меня скрутило страхом. Я на секунду даже забыла, как дышать, — просто застыла посреди вздоха от ужаса. До зуда и боли одновременно захотелось протянуть руки к глазам, нащупать их или же, — по телу прошёл озноб, — найти только пустые глазницы.       - Пустите, — я не узнала свой голос, от хрипа он казался чужим, — пожалуйста…       На лицо легла влажная холодная повязка. Пахло травами и чем-то ещё, приятным и сладковатым. Ткань сочилась, плакала пропитавшим её отваром, смывала со щёк жгучую соль.       - Не дёргайся, — невидимая женщина была совсем рядом, — с тобой всё хорошо. Ну, не плачь, а то так ещё хуже будет. Дай-ка руку, не то расшибёшься.       - Что с моими глазами?       - На месте. — Она тоненько рассмеялась. — Тебе прорезали эфир. Вот, садись, через пятнадцать минут снимешь.       Я осталась одна, в полной темноте. Рядом кто-то тихо всхлипывал, но звук был далёким и слабым, да и чужие страдания меня не беспокоили. Я изо всех сил, до боли в и так ноющих мышцах, водила глазами, стараясь ощутить их заново, убедиться, действительно ли они целы. Золотистый песок вихрился и перетекал, словно стеклянные крупинки в калейдоскопе, но мне не было до них дела. Если больно и я чувствую, что под веками что-то движется, и это что-то — не потоки крови, значит, всё действительно хорошо? Пережитое, воспоминания и усталость брали своё. Понемногу я тонула в этом песке, погружаясь в мерцающую круговерть...       Рядом со мной стоял одинокий рыжий мальчишка. И серые глаза за стёклами очков были по-взрослому грустными. «Я и впрямь слишком умён, понимаешь? Ровесников это злит, учителей или пугает, или тоже злит. Я — опасный. Я умею думать и рассуждать, а не слепо выполнять. Таких никто не любит. Вот и получилось, что вместо друзей у меня были книги».       Я бежала по узкой горной дороге. Туман стелился по её краям, прятал в мягкой пуховой пелене кривые клыки скал. Там, у их подножия, было что-то страшное. Оно куталось в белые одеяния облаков, пряталось в тени щелей. Невидимое чудовище ждало, когда добыча сама попадётся к нему в лапы.       Веснушчатый парнишка экстерном сдавал предмет за предметом. Домашнее обучение, кипы бумаг: учителям, директорам, врачам, репетиторам… Испуганными мотыльками летали страницы учебников и конспектов, за окном менялись день и ночь, времена года, и стёкла на очках становились всё толще. Будто лёд нарастал между реальностью и хозяином очков.       «Я был свободен. Представляешь? Когда не отчитываешься ни перед кем, только перед собой и собственной совестью. Непередаваемо. Словно наконец снял кандалы и впервые вздохнул полной грудью. Ответственности больше, конечно, но я был готов. А друзья… У меня их не было изначально. Сложно потерять то, чего и так не имел».       За вуалью тумана был человек. Я не могла разобрать его черт, молочная пелена скрадывала детали, оставляя лишь высокий силуэт. Ни волос, ни лица, ни одежды, только фигура, скользящая сквозь дымку.       Я бежала следом. Камешки резали босые ноги, я цеплялась и спотыкалась, сбивая колени и локти. Стой. Стой!       Тварь подняла голову. Я всё ещё не видела её, просто странным, абсолютно невозможным образом знала: ждёт. Выжидает, чуть ли не рыча от нетерпения, когда упаду вниз, прямиком к ней в лапы, когда не выдержу. А дорога всё круче и круче вверх, всё уже, и всё быстрее идёт незнакомец в тумане.       Мне не хватало воздуха. Лёгкие жгло, кололо в боку, пеклись и плакали сукровицей ссадины. Я падала всё чаще и чаще, и камни вокруг были красными, словно в соке от раздавленных ягод.       Руки заскользили, я завалилась набок. Тело непослушное, слабое, как тряпичное — я попыталась встрепенуться, удержать ускользающее равновесие. Камни тянули вниз. Прямиком к чудовищу, распахнувшему в нетерпении пасть. Я увидела, как сверкнули в мареве тумана восемь глаз…       А потом чужие руки вытащили меня обратно. Человек всё ещё был невидим, только очертания, и его холодные мягкие ладони тоже казались сотканными из тумана. Я вскинула голову в отчаянной попытке разглядеть лицо своего спасителя. Туман. Только туман, заползающий в глаза и скрывающий всё вокруг: и скалы, и тварь, и меня саму…       - Эй, Миледи. Ка-а-ак прекрасен этот мир, посмотри-и-и! — Гнусаво пропел над ухом знакомый голос. — Снимай повязку, или ты ещё не готова с ней расстаться?       Я рывком сдёрнула тёплую влажную ткань, сощурилась от яркого света. Боже, как же это прекрасно — осознавать, что ты видишь! Рыжий сидел рядом, сжимая в руке очки. Глаза у него были покрасневшие, что называется, на мокром месте. Один лопнувший сосудик оказался особенно крупным, и выглядел красной ниткой, прилипшей к белку.       - Ты это видел?!       - Уточняй, что конкретно. И я посижу вот так, Миледи, — он откинулся на спинку стула и зажмурился, — мужчинам на боль жаловаться не положено, конечно, но мне сейчас исключительно паршиво.       - Хорошо, хорошо. Я про лестницу из мечей говорила... И тебе же тоже ножом… Вот так?       - О да, нож я хорошо помню. Садисты, хоть бы предупредили, что у них в секте такие ритуалы… Лестница, значит? Галлюцинаций у меня не было. Не-а. Может, в дыму был галлюциноген, к которому я, в отличие от тебя, устойчив?       Тяжёлые ладони опустились нам на плечи.       - Голубки скамеечные, хорош щебетать. Давайте, ноги в руки и на выход в коридор, а то ваш наставник, того и гляди, вас искать расхочет.       За нашими спинами стоял коренастый усач с тёмными, почти чёрными глазами. Косматые брови, похожие на двух очень упитанных и очень мохнатых гусениц, придавали ему свирепый вид.       - Вы двое и ты, — он махнул рукой девочке, сидевшей неподалёку, — сейчас быстренько отрываете задницы от стульев и идёте вон в ту дверь. Найдёте своего учителя, его зовут Юй Шэ, и будете портить ему настроение.       - Не много ли на одну группу, господин Ян? — Рядом с усачом оказался невыразительного вида тип с толстым блокнотом. — Отправим девочек к Юй Шэ, а молодого человека в соседнюю.       - Да что ж я, изверг какой? Вон, как друг к дружке жмутся, прямо птицы-бийняо[3]! Давай, англичанку туда же, чтобы старому змею скучно не было. Мелкие, а чего я всё ещё вас вижу?       - А… А как мы его узнаем? — Рыжий по-прежнему молчал, а «англичанка» не подавала ни малейших признаков любопытства. Приходилось отдуваться за троих.       Господин Ян воззрился на меня как на полную идиотку — с отвратительной смесью жалости и раздражения. Не могу не отметить, отчасти он таки был прав: чувствовала я себя не в пример глупо.       - У него табличка. — Снизошёл он наконец. — А для совсем одарённых и спросить можно. У вас глаза болят, а не языки. Всё, идите с глаз моих долой! Кыш! За нами так никто и не явился. Мы стояли в коридоре, жались к стене — мимо шли ученики и их наставники, мелькали таблички, но никому не было до нас дела. Лишённые учителя, мы стали пустым местом, и только удлиняющиеся тени от наших фигур будто трещинами пересекали пол. Злобно зыркала англичанка, топчась на месте, Физик плюхнулся на наши чемоданы, устроив себе лежбище. Мы были предоставлены сами себе, и не знали, куда нам, таким самостоятельным, деваться.       «Ваш учитель не придёт».       Хаос охватил школу, словно лесной пожар. Не приедет. Вокруг нас бегали взрослые, ругались, суетились, — учебный план расписан на год, почему не предупредили заранее?! Несчастный случай? Какой ещё несчастный случай, тут дети, кому их… Я спихнула Физика со своего чемодана и тяжело опустилась на него. Ныли кости. Противно гудело в висках. Смутная жалость к незнакомому человеку маячила где-то там, на периферии. Несчастный случай. Кажется, этот Юй Шэ жив? Значит, не так страшно. Должно быть, нам поставят замену…       Осознание происходящего меня покинуло. Эти несколько недель — три, кажется? — я будто провела в сонном сером тумане, и лишь иногда выныривала из него в реальный мир. Ненадолго, на самую малость. Картинки-воспоминания менялись, словно кто-то быстро листал страницы, а я просто оказывалась в гуще событий.       Выпад. Удар. Снова выпад, поворот. Низкая стойка. Дышать тяжело, пот струился по спине. Я сгорбилась. Очередной наставник недоволен. Он злился, раздавал нам оплеухи, кричал: «Неумёхи! И это называется старания? Как вы будете голыми руками демонам глотки рвать, раз такие хилые?!» На этой фразе он подбрасывал в руке крупный грецкий орех и давил скорлупу, словно гнилую ягоду. Пальцы у него были толстые, грубые, похожие на сучковатые ветки.       Туман снова смыкался надо мной, как мутная вода. Хотелось спать. Голова гудела и ныла от недосыпа, от чужой непривычной речи. Голова вообще казалась очень тяжёлой, тяжелее всего тела, и меня всё время тянуло вниз, упасть, свалиться в какую-то невидимую бездну из кошмарного сна.       Удар в бок. Книги летели на пол, испуганно трепеща листами.       - Когда ты уже исчезнешь из моей жизни, а, Зануда?       Мэри кривила в ухмылке тонкие губы. Её лицо скрадывал туман, она растворялась в молочной дымке, а гортанный голос затихал, сокрытый плотной пеленой. И я отчаянно хотела остаться в этом бархатном беззвучном мареве, чтобы не было ни англичанки, ни наставников…       - Меня зовут Ян Вэй. Для вас, мелюзга, я учитель Ян. — Усач чеканил шаг, расхаживая из угла в угол по просторной мастерской. — Я буду учить вас ювелирному делу, что в будущем позволит вам не сдохнуть без амулетов. На моих уроках есть только одно правило: я всегда прав. Даже если я не прав — я всё равно прав. Понятно? А теперь к доске, мелочь.       Доска расплывалась светло-серым вихрем. Он рос, ширился, будто воронка, затягивал в себя учителя Яна, Мэри, кабинет, и меня саму.       Тоскливо до тошноты. До хриплого срывающегося воя.       Я сидела на полу в пустом женском туалете, и рыдала, уткнувшись лицом в колени. Сяо Ху гладила меня по плечу, пытаясь успокоить. Она тянула меня за руки, легонько, но настойчиво.       - Пойдём, ты заболеешь от холодного. Почитаешь, отвлечёшься, будет легче. Пойдём!       - Я хочу домой. Я просто хочу домой.       И снова туман.       В этом тумане, оказывается, я умудрялась как-то учиться. Когда пелена перед глазами ослабла, а действительность перестала казаться затянувшимся кошмаром, обнаружилось, что училась я даже сносно. Удовлетворительный балл по истории, такой же — по китайскому и предмету учителя Яна, что-то наскреблось и на анатомии с каллиграфией… А с остальным всё было плохо. Мне вот тоже плохо и, похоже, одно проистекало из другого. Тянуло мышцы, и нужная стойка получалась дрянной. Синяки болели, и вместо жёстких ударов у меня получались слабые шлепки. Новые крики, новый удар, и всё повторялось сначала.       Мы кочевали от преподавателя к преподавателю, как племена хунну по степи, уже четвёртую неделю. А потом настали выходные, и вся эта суматоха отошла на второй план — Сяо Ху решила развлечь меня хоть немного и потащила на экскурсию.       Здесь пахло чем-то животным и тяжёлым, вроде конюшни, — когда-то давно, в прошлой жизни, нас водили туда на пленэр. Зверинец напоминал конюшню не только запахом, но и устройством: широкий прямой коридор, по бокам стойла... Я поёжилась. Что-то в соседнем "стойле" скребло когтями дверь — сосредоточенно и ритмично, как скрипач водит по струнам смычком. Нет. Не конюшня. Даже самых злых и нервных лошадей не пакуют в бетонную коробку без решёток и окон, с железной дверью на кодовом замке. Прямо поверх красной краской были выведены символы — в некоторых можно было распознать иероглифы, но большинство казалось мне кашей из петель и линий. Краска потемнела от времени и неприятно напоминала кровь.       - Ещё раз — нам сюда точно можно?       - Конечно. — Сяо Ху вскинула бровки-полумесяцы. Она была для нашей группы кем-то вроде старшей сестры: заботливая, ответственная, на хорошем счету у наставников. — Мы в зоне общего доступа. Сюда любому можно. Пока, разумеется, ты не решишь открыть дверь.       Я ещё раз повела плечами. Тут не было холодно, да и осень уже которую неделю заливала нашу горную обитель солнцем, будто извиняясь за грядущие месяцы холодов, но...       - Знаешь, как-то желания не возникает!       - Это здравый смысл. — Она прыснула со смеху. — Это полезно.       За спиной оглушительно лязгнуло. Я завизжала, схватила Сяо Ху в охапку и шарахнулась в сторону. Мы врезались в стену и шмякнулись друг на дружку, на неприветливый бетонный пол. Эрильсон хохотала, и твари вторили ей из застенков воем и рычанием.       - Выпусти! — Я подскочила к воротам. Коридор на равных участках разделяли пазы, как червя — сегменты. Собственно, только что узнала, зачем. Внутри были выдвижные ворота — такие иногда ставят в гаражах.       - А ты поплачь, Зануда! — Она барабанила с той стороны пальцами. — Давай, похнычь, а я подумаю над твоим поведением.       Плакать и правда хотелось — от обиды, от злости, от страха перед существами за стенами; я слышала, как они ворочаются, как сухо шуршат о бетон чешуя и шкура. Совсем рядом кто-то бился в дверь всей тушей, — почти колокол, гулкий и протяжный. Думать, по ком он звонит, не хотелось.       - Да ну тебя, Эрильсон! — Я пнула ворота ногой. Ну вдруг откроются... Дребезг был оглушительный. И только.       Я потянула Сяо Ху за руку, вглубь зверинца. Интересно, кому пришло в голову назвать это место таким невинным словом... Отродье с английских берегов мерзко хихикало у нас за спиной. Я так и не знала толком, что во мне было такого, чтобы дать Эрильсон зацепиться так прочно — так пиявка присасывается к лодыжке, пока бродишь в мутной воде. Зануда. Я была для неё вроде красной тряпки, а может, удобным способом выпустить пар. Приходилось смиряться с каждой неприятной правдой: не отстанет. Не заткнётся. И, очевидно, ей не надоест.       - И куда мы идём? — Сяо Ху была удивительно спокойна для человека, запертого в кишащем чудовищами здании.       - Да бог его знает. — Я шумно выдохнула. — Но ведь рано или поздно мы найдём либо выход, либо того, кто может нас выпустить. Правда?       - Хорошая логика. — Она улыбнулась. — Здравая. Мне нравится, что ты умеешь пользоваться головой. Так о чём мы говорили?       Сумрак стал ещё гуще, плотнее, словно черничный кисель, настоянный на темноте зимней ночи. Боковые длинные лампы не горели, и напоминали грустных дохлых гусениц, вытянувшихся у стены по стойке смирно. Единственным источником света были указатели — зелёные стрелки вдоль коридора и красные лампочки над дверьми, — каждая похожа на чей-то бесстрастный внимательный глаз. Красные огоньки уходили в бесконечную вереницу за нами и впереди, — не коридор, а стоокий Аргус. Мускус. Темнота. Тревожные всполохи света. Ворчание, скулёж, рык и шорохи, — не будь рядом Сяо Ху, я удрала бы ещё на входе!       - Ты так и не рассказала, кто такие Старейшины.       - Ты не знаешь? Это же главные стратеги и наставники всего экзорцистского сообщества. Лучшие в своём деле! Они принимают решения, заведуют дипломатическими отношениями, контролируют обучение… Да на них вся внешняя политика держится!       - Всего семь человек принимают решения, от которых зависит судьба тысяч? Занятно.       - Не семь, а восемь! И они не одни, разумеется: там ещё целый штат. У меня папа с одним из них знаком.       - Почему ты говоришь о восьми? За тем столом, на возвышении, было только семеро.       - Ну… — Она долго и задумчиво тянула этот звук, похоже, собираясь с мыслями. — Понимаешь, там такое дело… Странное. Он есть, и, насколько я знаю, жив, просто не в школе уже несколько лет. Отец говорит, что он вроде как занимается налаживанием дипломатических связей и какими-то исследованиями.       - Вроде как?       - Очень сложно понимать, что делает человек, которого пятнадцать лет почти никто не видел.       - Ты точно уверена, что он ещё жив? А то мало ли, вдруг его тут до сих пор ждут, надеются, а он уже лет десять как на том свете?       Возмутиться Сяо Ху не успела — во мраке забрезжил слабый свет дверного проёма, и мы поспешили к нему. Выпустите нас уже кто-нибудь! Здесь было немногим светлее, чем в коридоре — тусклые и блеклые лампы горели скорее для порядка. Пусто. Только здоровенный ящик, мне чуть выше бедра. Вон, ещё несколько стоят вдалеке, чуть поменьше, такие же скучные и дощатые. Совершенно обыденная вещь, даже чужеродная в этом царстве чудовищ, шорохов и густых теней.       Ящик скрипнул и качнулся. Я тряхнула головой, протёрла глаза. Ну померещилось, свет плохой, всяко бывает… Ш-ш-ширх! Ящик скрипнул ещё раз, уже более уверенно, и сместился сантиметров на пять вбок. Сяо Ху жалась к дверному косяку; глаза у неё были круглые, как две тёмные виноградины. Стук. Скрип. Шипение потревоженного песка. Да что сидит в этом треклятом ящике?! В нём нет ни дыр, ни щелей… Как оно дышит?       «Ты больше спрашивай, — внутренний голос подозрительно напоминал Филина, — тогда тебе тоже ящичек найдётся. Длинный такой, его ещё закапывают на два метра вглубь. Секты не любят раскрывать свои секреты». Кажется, там дверь у дальней стены. Схожу постучу, тут вот лестница имеется... Может, оттуда, как и из ящика, постучат в ответ. Может быть, даже выйдут. Главное, держаться как можно дальше от… этого. Пусть тарабанит свою морзянку сколько влезет, я к нему и на пушечный выстрел не…       Вместо коварной ступеньки под ногами разверзлась пропасть.       Лететь, впрочем, пришлось недолго — я бухнулась на песок всем весом, едва не проехалась лицом. Замечательный песочек: крупный, острый, со стальным серым отсверком. Коленки такой очищает от кожи и мяса не хуже стаи пираний. Уф. Песчинки впечатались в ладони, зацепились за штаны, обосновались в кроссовках. Целую вечность буду из себя это вытряхивать, не иначе.       Я замерла, так и не успев подняться. У дальнего ящика, из тех, что поменьше, припав на одно колено, застыл человек. Весь в чёрном — пальто из тонкой шерсти, брюки, старомодные немного ботинки. Кажется, из того, что называют нестареющей классикой. И не жалко ему об песок мараться...       Мне очень захотелось сбежать — хоть бы и в тёмный коридор, где скрежещут и воют чудовища, пусть в одиночестве. Он не поворачивал головы — седые волосы, собранные в косу, так и оставались неподвижными, — но меня будто пригвоздили, как мотылька — булавкой. Он изучал меня: рассматривал с пристальной безучастностью, поймав на прицел взгляда. Так смотрят не люди — оружие. Оружию глаз не требовалось.       - Тебе здесь не место.       Голос у него был тихий, бархатный. Я по-прежнему созерцала его затылок, медленно осознавая: стрелять этот жуткий человек не будет. По крайней мере, пока.       - Я... Знаю, простите...       Требовательный щелчок пальцами:       - Так избавь меня от своего присутствия, будь любезна.       Наваждение спало окончательно. Ощущение направленного в лицо дула отошло на второй план, осталось бродить где-то за пределами сознания. Какая странная у него седина...       - Простите, мы, — я обернулась на притихшую Сяо Ху у входа, ища поддержки, — мы заблудились.       - Заблудились. — В бархате его голоса прорезались ледяные шипы. — В прямом коридоре, практически не имеющем доступных для ваших любопытных носов ответвлений.       - Нас заперли. Наша, кхм, однокурсница решила, — да, стучу бессовестным образом, а что делать? — что закрыть нас здесь будет забавно. Поэтому мы искали кого-то, кто мог бы нас выпустить...       В гулкой тишине явственно слышался вопрос: "И что же сподвигло тебя на мысль, что я подходящая кандидатура?" Я тоже молчала, ковыряя песок носком. Он не седой. И не блондин. Там были б оттенки, я бы увидела — серебро, графит, сталь, холодное светлое золото. Белый. Полностью лишённый пигмента и цвета. У людей разве бывает такое? Это было красиво — отсветы ложились ему на волосы, словно пытались смягчить неестественную белизну. Я многое отдала бы за такого фактурного натурщика. Но сейчас, без спасительного барьера мольберта между нами... Компания монстра была бы приятнее.       - Третья дверь слева. Служебное помещение. Если поторопитесь, успеете застать рабочих.       - Ой, спасибо вам огромное!       - И постарайтесь в этот раз не заблудиться.       Невидимое дуло по-прежнему смотрело мне в спину, когда мы уходили.       Я щурилась, подставив лицо теплу и свету. Солнышко, как же давно я тебя не видела! Сяо Ху стояла рядом, сосредоточенно рассматривая дорогу от монстрятника к школе — называть таким обыденным и привычным словом «зверинец» эту тёмную нору у меня язык не поворачивался. Всё так же молча Сяо Ху взяла меня за руку и повела прочь, будто мы обе внезапно стали там лишними. Я обернулась в недоумении — в конце концов, я уже не ребёнок, чтобы хватать меня и водить, куда вздумается — и увидела, как к одному из входов подкатывают вереницу ящиков. Ласковое осеннее солнце давало хищный блик на матовой поверхности металла. Не ящики.       Контейнеры. Зафиксированные на подвижных платформах железными же крепежами, они казались позвоночником гигантского чудовища, обглоданным до костей. Впечатление усиливали люди — работники зверинца копошились возле них, скользили в узких проходах между платформ, — будто муравьи выедали остатки межпозвоночных дисков. Я ускорила шаг.       Библиотека встретила нас запахом пыли, старой бумаги и чего-то смолянистого, ладанного. Между полками суетливо семенил господин Ань — старенький глуховатый библиотекарь, чуть сгорбленный, но неимоверно прыткий и ловкий. Шорох его подошв вплетался в приглушённые голоса, и звук напоминал ворчание волн. Мы обе смолкли, принимая негласные правила этого места, и разделились — я отправилась к словарям, Сяо Ху юркнула к разделу монстрологии. Хорошо. Тихо, спокойно. Ни Эрильсон, ни Физика, ни изнуряющих занятий…       - Ах, как я рад видеть тебя, мой мальчик.       Я рывком обернулась. Хриплый старческий голос, похожий на воронье карканье, звучал совсем близко. Похоже, говоривший был рядом, чуть ли не за соседней полкой. Уйти или… Но мне же нужен словарь! Я негромко покашляла, перемялась с ноги на ногу, чтобы скрипнула обувь, пошуршала, чем попалось под руку. Я здесь. Я рядом. Вы же не будете злиться, правда?       - Право, вы изумляете меня, мастер.       Тот человек. Бархатный, тихий голос, будто он читает стихи самому себе, не нуждаясь в слушателях. Я дёрнулась, засуетилась возле лестнички, чуть не оступилась. Словарь с верхней полки. Быстрее, быстрее, прежде чем они увидят, что я здесь! Ну вот что он в библиотеке забыл?!       - Довольно… странный выбор места для личной беседы.       - О, люблю библиотеку, знаешь ли. Это умиротворение и одновременная оживлённость… Хорошее сочетание. Ах, да… Мальчик мой, полагаю, ты ещё не слышал о несчастье, что приключилось с Юй Ше?       Юй Шэ? Не он ли должен был вести наш курс? Несчастный случай. Может, сломал ногу? С лестницы упал, например… Крышу чинил…       - Я прибыл этим утром и не интересовался мелкими происшествиями.       - Думаю, наставник Юй не счёл бы случившееся, как ты выразился, мелким происшествием. Повреждение обеих рук вместе с бедром, ещё и в столь почтенном возрасте. Запамятовал, сохранил ли он все пальцы, или часть пришлось отсечь…       От резкой дрожи я поперхнулась слюной и надсадно закашлялась, поэтому часть разговора пропустила. Я представила красные, похожие на рубленый фарш, куцые культи, растущие из чужих запястий. Исполосованное бедро, бугристое от шрамов. К горлу подкатила лёгкая тошнота. Так вот, что здесь называют несчастным случаем?! Старик тем временем продолжал, как ни в чём не бывало:       - …потому Юй Шэ будет вынужден уйти на покой. Теперь уже окончательно. Сам, думаю, понимаешь, какую головную боль у меня вызвало это пренеприятнейшее событие. Самое дрянное во всём случившемся то, что его ученики остались без наставника — в школе больше нет свободных учителей. Совсем юные, первый курс. Им так нужен чуткий и внимательный мастер, способный направить их!..       - Примите мои искренние соболезнования касаемо судьбы достопочтенного Юй Шэ. — Его голос не выражал ничего. Спокойный, ровный, как гул безучастного к людским страданиям океана. — Однако, при всём моём сочувствии, вам грех жаловаться, мастер. Половина экзорцистов отдала бы многое за одну только возможность преподавать здесь.       - Это верно. Но верно и то, что многих из них я предпочёл бы видеть где угодно, только не тут, а те, кто были бы хороши в этой роли, старательно игнорируют бедного старика и не отвечают на его просьбы. Ты ведь знаешь, о ком я, не так ли?       - Не могу быть осведомлён, мастер. Школьные дела не входят в круг моих обязанностей.       Оба они свернули в мою сторону. Шорох одежды, лёгкое шарканье — были слышны только старческие шаги, беловолосый — меня передёрнуло, — похоже, ходил бесшумно. Я, не дожидаясь, пока эти двое заметят меня, спрыгнула с лесенки, чудом не подвернув лодыжку, и на цыпочках припустила прочь, не желая тревожить тишины библиотеки. Шарканье приближалось с неспешной неумолимостью.       - Если у тебя найдётся время, заедешь к одному человеку. Возможно… — Он вдруг прерывисто шумно выдохнул и негромко хихикнул. — Однако… Интересно. Очень интересно. Иди-ка ко мне, девочка.       Я изумлённо обернулась — на моё несчастье, никаких других девочек в пространстве между шкафами не наблюдалось. Я-то ему зачем?!       Старик с лицом, похожим на сухой и очень морщинистый урюк, внимательно разглядывал меня единственным глазом. Второй и, кажется, часть уха, были скрыты под повязкой. Плотная чёрная ткань по краю была вышита тонкими серебряными нитями. Я поёжилась, представив, что там, под этой повязкой. Точнее, чего там нет.       - Подойди-подойди, не бойся.       Он поманил меня рукой, мелким, старческим движением. Так бабушки в скверах подзывают голубей или уличных котов. Я шла медленно, будто и впрямь была бродячей кошкой, крепко битой жизнью по хвосту и рёбрам. Когда просят не бояться, для опасений обычно есть повод. Мой повод стоял за спиной старика, по-прежнему одетый в чёрное пальто. Может, он сказал Высшему, что мы залезли в зверинец, и сейчас мне за это влетит? Я прижимала к груди взятую книгу, словно она могла закрыть меня от этих двоих, и думала о мрачных перспективах отбывать наказание с Эрильсон. А Сяо Ху не выдам. Не заслужила она торчать с этой мордой английской.       - Ну не надо дрожать, я не кусаюсь.       Он улыбнулся, щурясь так, что единственный глаз утонул в складках морщинистой кожи, и погладил меня по голове. Я жалась к шкафу, надеясь стать очередным томиком на полке. Я же не котёнок, я — человек! У котёнка есть право оцарапать незваного гостя, почему я вдруг его лишена? Во рту стало солоно, — я прикусила губу от злости и страха. Уберите. Руку. Я даже не знаю, что вы ею трогали до меня!       - Ты же из группы Юй Шэ, я прав, девочка?       - Да.       - Да, верховный наставник. — Беловолосый наконец соизволил меня заметить. К сожалению. Взглядом, правда, не удостоил. Высший, может, и не кусается, а этот с потрохами сожрёт.       - Извините...       - Ах, ну ничего страшного, к чему нам эти формальности! — Высший оставил в покое мои волосы и теперь похлопал по плечу его. Тот скривился, дёрнув уголком рта. Правильно, а что, только мне страдать? — Знаешь что, мой мальчик?       - Я весь внимание, мастер.       Драматическая пауза, и следом сухой щелчок — пальцы у него были тёмные, с желтизной, как у заядлого курильщика, с крупными костяшками и фалангами, словно ветви у старого дерева. Этот человек поразительно напоминал Одина — просто, в отличие от божественного прототипа, пребывал в добром расположении духа. Задайся вдруг я целью писать бога с него, пришлось бы изрядно повозиться, чтобы величие и царственность проступили через благодушие.       - До конца года они твои. Возьмёшь группу Юй Шэ, мой дорогой.       Вот теперь беловолосый на меня посмотрел. Медленно, полуприкрыв глаза, чуть повернув в мою сторону голову. Из разряда мелких недоразумений я перешла в неприятности. В мирной библиотеке, посреди людей и книг, мне вдруг послышался лязг взведённого курка. Мишень была одна — невидимая точка у меня на лбу. Так вот, что чувствуешь, когда в тебя целятся?       - Вы полагаете меня подходящей кандидатурой, мастер?       Он выделил это тихое "меня", будто подчёркивал слово невидимым маркером. Господи, пожалуйста, пусть он его отговорит, пусть он его отговорит, пусть...       - Самой подходящей из всех подходящих. Властвуй! Только постарайся, — короткий хриплый смешок, — чтобы все они дожили до конца года.       А я не доживу и до конца первого занятия. Высший двинулся прочь, мурлыча себе под нос какую-то милую песенку. Только сейчас я заметила, что он невысокого роста — немного выше меня, беловолосому так, по плечо. Но когда он был рядом... Высший. Во всех смыслах этого слова. Я повернулась к новому учителю — он смотрел верховному наставнику вслед. Вздувшиеся желваки под точёными скулами. Плотно сжатые бескровные губы. Я чувствовала себя нежеланным подарком на празднике, — такие скапливаются на дальних полках, во вторых рядах, стоят в нижней, закрытой части серванта, чтобы быть извлечёнными в редкий момент встречи с дарителем. Сейчас к аляповатым вазам, дурацким статуэткам и безвкусным сервизам добавили меня. Беловолосый потёр переносицу, зажмурившись на секунду, и мгновение спустя мы встретились взглядами. По лицу будто полоснули — невидимка-псоглавец не удержал кинжал, задел остриём.       - Скройся с глаз моих. Сейчас же.       В библиотеке нельзя бегать. Нельзя шуметь. Нельзя кричать от ужаса. Именно этого мне хотелось больше всего на свете. Я развернулась и самым быстрым шагом, на который только была способна, припустила прочь, к стойке регистрации, — ею служил неизменный стол господина Аня. Сердце колотилось так, будто я прошла не жалкие двадцать метров, а бежала марафон. На обложке книги остались мелкие капли пота, — я и не заметила, какими холодными и липкими стали ладони. Мне всё казалось, что беловолосый смотрит мне вслед, что я на линии его взгляда — на линии огня. Я в нескольких рядах от него, рядом с читательскими столами, и какое ему до меня дело, но страх гнал вперёд, как можно дальше от человека с глазами из вечного льда. Сяо Ху вынырнула из-за стопки книг, вскинула бровь.       - На тебе лица нет.       - Сяо Ху, а дай-ка руку и иди вот сюда… Вон того с белой головой видишь? Нет, не поворачивайся так! Не так явно!       - Вижу. — Она зябко поёжилась. — Это господин из зверинца. Я из-за него тогда ушла. Преимущественно из-за него. Знаешь… Не хотела я бы с ним снова встретиться.       - А ты почему?       - Ты когда-нибудь слышала легенды про хули-цзин, лис-оборотней? Наверняка слышала, думаю, о них сложно не знать. А я, когда была маленькой, одного такого видела. Я не знаю, зачем, но отец однажды привёл домой лиса. Мне тогда не спалось, они до ночи говорили, и так получилось, случайно совсем — ты не думай только, что я подглядывала! В общем, я его увидела, когда он уходил. И он очень похоже смотрел и… ощущался.       - То есть, нам ещё и оборотня подсунули?!       - Конечно нет! Этот экзорцист, только у него тип энергии такой, своеобразный. А… В каком смысле подсунули?       Я пересказала недавний разговор. Миндалевидные глаза Сяо Ху к концу рассказа стали очень круглыми и очень испуганными.              - Так значит, у нас будет вести Восьмой Старейшина?! — Благоговейным шёпотом спросила она.       - Понятия не имею, он не назвался... Погоди-ка! Это ты про того, который непонятно где потерялся?       - Уже не непонятно где. Если к Верховному наставнику он обращался как к мастеру, значит, тот самый. Восьмой.       Ночь была беспокойной. Я долго не могла заснуть, ворочалась, на соседней кровати во сне бормотала Сяо Ху, и её бессвязные разговоры мешали заснуть мне. Болело тело, чесались синяки и старые ссадины. Одинокая тусклая звёздочка смотрела в окно, то и дело прячась за перистыми облаками. На неё снова наползла тучка, на этот раз особенно тёмная и плотная…       А когда и она уплыла в сторону, звезда превратилась в глаза.       Я стояла на морском берегу. Тёмная вода лизала мне пятки и лодыжки, обжигая холодом. Пахло йодом и солью, ледяной ветер трепал меня за волосы. Камни берега глухо скрежетали и хрустели под ногами, ступни болели и ныли. В шум волн вплетались чьи-то шаги. Вкрадчивые, мягкие, осторожные.       Из темноты на берег выходили лисы. На их шерсть ложились тусклой сединой серебристые отсветы, и я почти не видела их, только неясные очертания изящных тел, взмахи пушистых хвостов да блеск светло-голубых глаз.       Лисы смотрели глазами Старейшины.       Они беспокоились: одна из лисиц вытянула узкую морду, принюхалась к чему-то, и пронзительно скрипуче залаяла. Тишина раскололась, треснула — лисы подхватили лай, и тявкали на все тона, заглушая даже шум воды. Они не то кричали, не то плакали, не то смеялись надо мной высокими звонкими голосами.       Щёлкали пасти, лисьи силуэты подкрадывались всё ближе и ближе. Вот клыки сверкнули у самой моей лодыжки, мелькнули хвосты, кожи коснулась шерсть… Ворчание вперемешку с рыком звучало всё громче, всё злее. А потом лисы вдруг жалобно завыли и бросились прочь. Сухо шуршали камни под их лапами.       Из воды поднималось что-то. Очень тёмное, чернильно-чёрное, ледяное, как и само море. Что-то было огромным. Оно не имело тела, я даже не видела его, просто чувствовала, как за спиной сгущался, становясь вязким и душным, воздух, и как ощущение чьего-то присутствия опалило затылок…       - Доброе утро! Вставай, ты же так Старейшину проспишь!       - Да я бы и не отказалась…       Сяо Ху только укоризненно покачала головой и пошла будить остальных. Лю Дье[4], маленькая щуплая девочка, уже сидела на своей кровати и мелко дрожала от холода, поджав по-птичьи ноги. Сяо Ху говорила, что Бабочка — южанка, вот и мёрзнет. Я зябко поёжилась, нашарила старенькие домашние тапочки и пошлёпала в ванную. Там уже толпились другие девочки, кто-то сражался за право покрутиться перед самым чистым зеркалом… Я пробилась к умывальнику, привела себя в порядок, наспех умылась ледяной водой. Сон не шёл из головы, мне мерещились лисьи тени в каждом углу.       Утреннюю тренировку вёл учитель Ян, подарив нам призрачный свет надежды: мы всё ещё беспризорный класс, а этот жуткий человек уехал, сославшись на невесть какие дела. Увы — в столовой Старейшина был, одетый в форму наставника, и без особого аппетита завтракал жидкой рисовой кашей с кусочками ягод и фруктов. Все надежды и чаяния пошли прахом. Я расправлялась со своими паровыми булочками с таким остервенением, будто именно они были виновны, что Бай Ху остался с нами.       Я хочу домой. Я хочу домой. Я хочу домой, где стоит новая ваза, где пахнут растрёпанные от долгой дороги в маршрутке пионы, где мурчит Валькирия... Домой. Пожалуйста! Я жалась спиной к стене, сидя верхом на рюкзаке, и раз за разом повторяла эту молитву, взывая невесть к какому богу. Ни один урок не вводил меня в такой ужас, — даже итоговая по физике. Сейчас откроется дверь, и я окажусь перед этим человеком, на расстрельной линии. Первая парта не оставит мне шансов — глаза в глаза, лицом к лицу, и ни спрятаться, ни уклониться.       Кроссовки Филина — пару дней назад учитель Ян назвал Физика Маотоуином, что значило эту гордую и глазастую птицу, — противно скрипели на высокой и тонкой ноте. Новенькие, с девственно белой каймой подошвы. Он прохаживался передо мной, и этот монотонный скрип преследовал меня, срываясь на каждом повороте на визг. Такими кроссовками можно пытать.       - ...и тогда я скажу ему: "А какие у нас карьерные перспективы?" Он наверняка начнёт перечислять, что-то наплетёт. Спорим, скажет, что служить на благо отчизне? А я ему: "Я имею в виду, в каком цирке мы будем работать иллюзионистами?" Как думаешь, ответит на такое? Я вот считаю, что нет.       - Да у тебя язык к нёбу присохнет. Скажет он, как же.       - Миледи, я привык к конфронтации с преподавателями. К прямой и подавно. Один за всех, один против всех!       - Ты в глаза ему посмотри. А потом говорить будешь, если, конечно, сможешь.       - Да что у него с глазами такое, что ты каждый раз их упоминаешь? Не художник, а окулист какой-то. Гетерохромия? Дефект зрачка? Ты же, надеюсь, знаешь эти термины?       - Пистолетное дуло у него в глазах. Не все вещи измеряются терминами. Учись применять метафоры.       Грянул звонок, и я поплелась в класс, выслушивая ворчание про ненадёжность и субъективность каких-то там метафор. Я сама не знала, что в Старейшине пугало меня до трясущихся коленок. Я не могла ни обосновать, ни хотя бы разложить страх на составляющие; но если у смерти есть людское обличье, то, когда мне настанет время уходить за черту, я встречусь взглядом всё с теми же глазами цвета зимнего неба. Было в нём что-то смутно нечеловеческое, что-то от божества, — не милостивый и милосердный бог, но Deus Irae[5] — и гнев этот должен был обрушиться прямо на мою голову.       - Полагаю, вы все уже осведомлены о произошедшем с вашим прежним наставником. — Говорил он тихо, почти вкрадчиво, но в классе воцарилась напряжённое молчание: все, как заворожённые, следили за ним. — К сожалению, Юй Шэ более не сможет преподавать вам. Вашим дальнейшим обучением займусь я. Моё имя — Бай Ху.       Белый Лис.       Он зачем-то посмотрел на меня, едва заметно сощурился.       - Во избежание слухов. Да, я Старейшина. — Он выдержал паузу. Улыбка — короткая, сдержанная, всего на секунду. Так улыбался бы актёр…       Я вздрогнула от осознания, поспешно склонилась над тетрадью, пряча глаза.       Он и есть актёр! Всё: такт шагов, негромкая мелодичная речь, движения рук, даже мимика — всё в едином ритме, всё подчинено одной цели, одной роли. Лис не говорил с вверенными ему учениками — он разыгрывал спектакль, где было место только ему, и сюжет шёл за Старейшиной, как послушная собака за хозяином. А мы были лишь безмолвными зрителями. И только.       Маска снова сменилась на равнодушие.       - Искренне вам сочувствую.       Мы начали переглядываться. Я искоса посмотрела на Сяо Ху, вопросительно изогнула брови. Она сделала большие глаза, украдкой пожала плечами. Лис явно выжидал, когда наши непонимание и растерянность достигнут апогея. Нет, я не против, я сама себе сочувствую, да и остальным заодно, но чтобы наставник, вот так, открыто…       - На этот год, — начавшиеся было шепотки тут же смолкли, — вы мои ученики. Соответственно — мои подчинённые. К своим же подчинённым я, на ваше несчастье, безжалостен. И не потерплю от вас ни лености, ни неповиновения. Полагаю, объяснять, чем чревато первое же ваше нарушение дисциплины, излишне.       Кажется, с задней парты донеслось нервное икание.       - Прежде, чем мы начнём. У кого-нибудь есть вопросы?       Есть, конечно. Господи, за что? Я покосилась на Филина — давай, спрашивай, жги и пепели, ещё циркового представления эта школа не видела. Что я, зря выслушивала репетицию всю перемену? Глаза за линзами очков были круглыми от ужаса. Физик жался к спинке стула, грозясь вот-вот разлечься на задней парте. Подбородок его мелко трясся, хоть я не слышала ни стука зубов, ни дыхания. Бай Ху по-прежнему стоял у стола, чуть сощурившись — прямой, как древко копья. Казалось, он осматривает класс, наблюдает, не осмелится ли кто всё же спросить наставника, — неважно, о чём. Понимание было сродни удару под дых. Он смотрит на Филина. Только на него одного. Неважно, слышал мастер трёп в коридоре, почуял неповиновение, словно собака — страх, какая разница: за брошенную перчатку приходится отвечать. Я почти слышала в тишине кабинета вкрадчивый голос: "Значит, привык к прямой конфронтации?"       Брошенную перчатку стыдливо затолкали в карман.       Я покаянно потупилась — ледяной взгляд достался и мне, пусть и смазанный, будто лёгкая пощёчина. А я говорила. В этом человеке было слишком много от оружия, в манере держаться, в словах, в том, как он смотрел; завёрнутая в бархат смертоносная сталь. Филин рядом со свистом пыхтел, и ручка в его пальцах выписывала в тетради жуткие каракули.       - На этом организационные моменты закончились. Теперь вашим вниманием должна владеть исключительно lingua latina и то, как вы напишете диктант. — Новый мастер отложил свои заметки.       Диктовал он, хоть и внятно, но быстро — успеешь тут записать! Каюсь, последнее предложение списала у Маотоуина. Зато я могла себя похвалить, пусть и самую малость: хотя бы одну из пятнадцати фраз написала правильно. «Hic sunt dracones». Здесь водятся драконы. Так раньше писали на старых картах, на тех местах, о которых ещё не знали… И точно так же, каллиграфическим витиеватым почерком, писал мой дядя на придуманных нами картах. Это была наша игра: я воображала страны и их жителей, а дядя рисовал границы, моря и горы, леса и скалистые хребты. У него был талант — выходили ну почти настоящие карты, совсем как в книгах или фильмах. Бумагу, помню, он вымачивал в крепком кофе, и она казалась древним пергаментом…       Славные были времена. Были.       Звонок. Я сгребла в охапку тетрадки и учебники, швырнула в рюкзак, добила сверху пухлым пеналом, и дёрнула застёжку. Змейка издала скорбный звук, рюкзак крякнул, но выдержал. Бегом, бегом отсюда, и хвала богам, что сейчас китайский — там чудесная учительница, добрая, приветливая, и там не сидишь, будто тебя живьём затащили в морозильник для трупов!       - Задержись.       Короткий, повелительный жест. Словно нож метнул. И я была мишенью. Вот же ёлки! Я покорно поплелась обратно, волоча за собой рюкзак. Что ему от меня может быть нужно?.. К моему удивлению, осталась не я одна — Мэри, вскинув на плечо сумку, стояла, привалившись к стене, и не спешила уходить. У нас что, мазохист, один штука? Кто, во имя всего святого, согласится остаться наедине с этим человеком в одной комнате по своей воле?! Они смотрели друг на друга, как давно знакомые люди, более того... Словно в негласной иерархии оба они стояли на одной ступени. Равный с равным. Я поёжилась — во встрече их взглядов было что-то от сопряжения клинков, как пишут в книжках, когда шпага встречает шпагу. Как бы там ни было, я не хочу становится ему равной. Даже пытаться. Не хочу быть шпагой.       Мэри развернулась и вышла, лишив меня последней поддержки. Один на один, на расстоянии вытянутой руки. Захоти я, могла бы коснуться его косы, встрепать ему волосы... Какая смешная мысль — ведь даже стоять рядом с ним было страшно. Он смотрел на меня в упор и не видел — рассеянный взгляд светлых льдистых глаз был направлен будто бы в вечность, в которой не было места мне.       - Я не в восторге от этой встречи, равно как и ты. Так что рассказывай и побыстрее, это в наших общих интересах.       - При всём уважении, мастер, но... я не имею ни малейшего представления, что именно мне рассказать.       Он чуть сощурился, возвращая взгляду осознанность. Быть объектом его внимания тоже удовольствие ниже среднего: ощущение дула, направленного между глаз, усилилось; казалось, наклонись я немного, и лба коснётся холодный металл.       - Ты крайне несуразно выглядишь на энергетическом плане. Я хочу знать, почему.       Я дёрнула плечами, инстинктивно пытаясь закрыться от пронзительного взгляда голубых глаз. Бесполезно — пожалуй, я не смогла бы спрятаться от него даже за бронированной дверью.       - Я не думаю, что могу ответить на ваш вопрос, мастер, при всём желании. Мне жаль. Простите.       "Может, все они ошиблись, и только этот страшный человек увидел, что я не экзорцист? И меня отправят домой?" За эти несколько секунд молчания я успела почти полюбить наставника за такую восхитительную проницательность.       - Ты не дефектна, это можно отмести. Имя, значит… Как называют тебя другие наставники?       Восторг сгинул, как лопнувший мыльный пузырь. Значит, не дефект. Я нормальная — по крайней мере, для этого ненормального места.       - По-разному, мастер. Чаще всего окриком. Учитель Ян — мелочью. Кое-кто — щенком. Хоть я до сих пор не понимаю, зачем это нужно. Разве я не могу, как Мэри, остаться при своём имени...       - А тебе известно, что намеренна сделать Мэри, или ты говоришь прежде, чем думаешь?       - Нет. Простите, мастер. — Здесь не было зеркал, но я чувствовала это и так: щёки у меня полыхали багровым румянцем стыда. — Просто мне казалось, что она вряд ли сделает что-то... ну, опасное или вредное... Для себя, по крайней мере.       - Тебе казалось. — Он тяжело вздохнул: обычно взрослые так вздыхают, когда сказать хочется много, но при детях нельзя. — Как я могу судить по личному делу, тебе её вариант недоступен. Конечно, если ты настолько упряма, ты можешь сделать защитную татуировку. Бесцветные чернила со специальным составом, порядка шести часов работы. Бьют на шее. Вот здесь. — Он осторожным движением отбросил мою косу и чуть коснулся кожи почти у самого основания черепа. По хребту побежали мурашки. У него такие холодные пальцы!.. — Ты готова пойти на такое? Можешь спросить учителя Яна, каково это, когда тебя полдня тыкают иглой в защитных целях.       - Не готова. Простите, мастер.       Я слишком часто извинялась за этот короткий разговор, но дело было даже не в формальностях, коими изобиловал китайский: я чувствовала вину взаправду. Само моё присутствие здесь, наша беседа, мои вопросы, все они — будто преступления в личном деле у следователя на столе, по каждому я виновна и не имею ни оправдания, ни поблажки. Только свинцовая тяжесть на плечах, от которой хочется сжаться в комок, стать как можно меньше, незаметнее, исчезнуть из поля его зрения — или, скорее, уйти с линии огня.       - Что до причины, то это дань шаманизму, от которого начался экзорцизм, и первичная защита. Когда имя даётся правильно, оно выстраивается в щит вокруг владельца. Да и просто удобно. Лично я предпочёл бы потратить время на ваше обучение, нежели на запоминание ваших имён и тонкостей произношения. А сейчас постой смирно и постарайся не дёргаться. Будет немного больно.       - П-почему? — Липкий гнетущий страх снова усилился. Как-то так сложилось, что если взрослые говорят: «Немного больно», то будет больно. Очень больно.       - Окостенение энергетической структуры, если тебе это о чём-то говорит. Я искусственно повышаю твою восприимчивость до пика на короткий промежуток. — Его пальцы легли мне на голову. Прикосновение оказалось холодным, будто мятно-ментоловым. — Этот процесс сложно назвать приятным.       Меня будто прошили раскалённой иглой. Кожа вспыхнула острой пекущей болью сразу в нескольких местах, остро, точечно, горячо. Казалось, на мне вышивали невидимый узор, протягивали сквозь сочащиеся кровью дырочки нить, приглаживали стежки, клали их ровной строчкой. Строчка свивалась в спираль, вкручивалась мне в голову, глубже, глубже… Клубы голубого дыма затягивали меня, растворяли в себе, стирали, оставляя одну только боль.       Горячо.       Пустите, пожалуйста!       Не могу дышать…       Холодная рука скользнула мимо моей щеки, словно порыв ветра. Он наконец отпустил меня, и тело решило, что с него на сегодня довольно. У меня подогнулись ноги — не суставы, тонкие веточки, хрупкие и ломкие, — как на таких стоять? В голове крутился густой туман, и звуки тонули в нём. Наставник проворчал что-то невнятное, и подхватил меня за плечи. Не пальцы — железные тиски; такие и кость раздробить могут. Странное дело, но эта боль отрезвляла, выводила из мутного транса.       - Постарайся не потерять сознание, у меня есть дела поважнее, чем приводить тебя в чувство. Собака… Только зря время на суеверия потратили. — Его лишённое всякого сочувствия лицо вынырнуло из мутной пелены. — Цзинь Лан, ты меня слышишь?       Цзинь Лан. Золотой волк. Звук этой пары слогов, мелодичный и звонкий на губах наставника, был похож на слабый разряд тока, метнувшийся по хребту.       - Слышу. — Я виновато потупилась. — Просто голова немного кружится. Наставник, а почему вы сказали про суеверия?       Лис чуть поджал губы, будто хотел показать гримасу отвращения, но сдержался:       - Поймёшь, если будешь внимательна на уроках истории: с кочевыми племенами, которым образ волка был симпатичен, наши отношения вряд ли можно назвать тёплыми. Существует поверье, что экзорцист с волчьим именем будет обладать и волчьим нравом. Говорят, им свойственны звериные жестокость и свирепость, и что в бою они действительно подобны волкам. — Он смотрел не в глаза, нет, на них ему было достаточно беглого взгляда. Наставник разглядывал меня всю, будто охотничий пёс обнюхивал дичь. Дрожащие руки, тонкие пальцы, истрёпанные в беготне по школе кроссовки... Потом снова посмотрел на моё лицо. Негромко, но отчётливо хмыкнул. — Говорят... Было бы чего опасаться.       Звонок залился визгливой трелью. Я подпрыгнула на месте, дёрнулась — голос у мастера, какие бы неприятные вещи он не говорил, был бархатистый и обволакивающий, и всё вокруг замирало, будто прислушиваясь. Механическое дребезжание здесь было совсем неуместным.       - Тебе пора. — Лис посмотрел на меня, поникшую и притихшую: опаздывать я не любила. — Скажешь, что я задержал. Если рискнут усомниться, могут побеседовать со мной.       Я поблагодарила его и выскочила из кабинета. Шаги разносились эхом по гулкому коридору, и я шла как можно тише, скрадывая движение, — я боялась спугнуть тишину, боялась привлечь к себе внимание. Имя давило на плечи, жглось, будто было доспехом — не для моего плеча и не по моим силам. Волк. Слишком громко, чтобы звать так меня. Цзинь Лан — вскрик металла, долгий лязг. Два клинка из звонкой стали. Не людям с такими именами ходить. Сам того не зная, Старейшина ответил на самый сокровенный мой вопрос.       Я — чудовище.       В этом нет никаких сомнений.