Дневник Экзорцистки. Маленький шаман узрел большого.

      

В числе других своих милостей судьба посылает нам одну — мы никогда не знаем, какой нас ждет конец.

Морис Дрюон, «Французская волчица»

      Ян Вэй носился по кухне, словно комета. Иногда мне казалось, что я даже вижу газовый хвост, как и у всякой кометы, за его спиной, состоящий из алых и багровых искр; нам оставалось только надеяться, что до нового года мы не превратимся в пояс астероидов. Все действия мгновенно раскололись на два лагеря: "нельзя" и "надо". Не мой голову — смоешь удачу и богатство. Ни в коем случае не стригись! Не ешь лекарства, иначе весь год будешь болеть — Лис злобно зыркнул на безвинно разбитую чашечку для каких-то отваров, но благоразумно решил не вмешиваться в предпраздничное безумие. Не смей выносить мусор и мести пыль — веник был у меня варварски отнят, а мешок с дрянью поселился в углу, дожидаться своей участи в правильный день. Нельзя пользоваться ножницами! Нельзя!..              Мисочкам повезло больше: Филин выронил было одну, но учитель Ян в прыжке перехватил её — и растянулся на полу, вскинув руки с посудиной, будто это было величайшее в мире сокровище. Ругаться было тоже нельзя — но смотреть на виновника страшными глазами правила не возбраняли, так что и Филин удрал. Наставник зашёл только раз, спросить, не нужна ли нам помощь и когда на этой кухне отменят рабство, — Ян Вэй тут же сообщил, что солнце ещё высоко, а с такой прической Бай Ху может только не мешать, лапшу долголетия едят на другой праздник. Лис хмыкнул и вышел. По-моему, он не расстроился.              "Надо" было всё остальное. Преимущественно, на кухне. Прокали на сковородке перец и кунжут, чтобы были подушистее, нашинкуй то, следи, чтобы пельмени не слиплись, налепи новую партию, не сожги сироп... Рядом блестели глянцевой сахарной скорлупой танхулу[1] из мандариновых долек и мелких краснобоких яблочек.              Ближе к вечеру Ян Вэй торжественно вручил нам красные с золотом конвертики хунбао и носки. Носки тоже были красные, и немного великоваты на мою ногу. Их нужно было непременно надеть, потому что встречать новый год обязательно в чём-то красном и новом — хоть в трусах, и на этом моменте Ян Вэй горделиво хлопнул себя по штанам. Я хотела было не то возразить, не то задать вопрос, но мимо прошествовал наставник и вполголоса произнёс: "Не пытайся сопротивляться, всё равно бесполезно". В руках мастера обречённо алела пара тёплых носков макового цвета. Пришлось тащиться в комнаты, искать в недрах чемодана красную спортивную кофту, и натягивать её поверх второй, мышиного цвета. Рядом копалась в вещах Мэри, которую жизнь красным обделила, и ворчала, что Огненная Свинья[2] уж как-нибудь заступит на свой пост без Эрильсон в подходящем наряде.              Старый год близился к излому. Пожалуй, впервые я чувствовала смену года: рвано, неясно, как короткие вспышки тока на оголённом проводе. Праздник Весны, мировой поворот на жизнь, ощущался в крови, будто всю её заменили на зелёный растительный сок — что-то неуловимое тянуло пробиться через ноздреватый снег и ледяную корку, раскрыть лепестки навстречу солнцу и его обманчиво тёплым по весне лучам, оказаться посреди сырого холода и света. То и дело приходилось одёргивать и напоминать себе, что я всё же не крокус, и клевать головой сугроб мне не на пользу. Искристая звонкая сила соглашалась, чуть гасла, и уходила куда-то на задворки сознания, бродить по позвоночнику стремительной дрожью.              Мы сидели в общей гостиной — Мэри и Ян Вэй составили вместе несколько столов и придвинули к ним диваны, Филин клеил у дверей алую бумагу с иероглифами, встав на цыпочки и высунув от усердия кончик языка; пыхтел и натужно булькал старенький чайник. Общажная комната вдруг стала чуть тесной и уютной, словно тяжёлое одеяло в родительском доме. Вечер наливался синевой и густым лиловым, мерцали далёкие фейерверки, и каждый раз мы бежали к окну, прилипая к холодному стеклу щекой, лишь бы увидеть, как тёмное небо расцветает снопом искр.              Я впервые видела фейерверки так близко. Наш новый год обходился без них — они расцветали где-то вдалеке, за соседними домами, почти полностью закрывшими вид. А когда мы ездили к дяде Пете, окна закрывались наглухо — и мы слышали лишь далёкий треск. Дядя Петя был коллегой и другом отца. Конечно, так фамильярничать дозволялось только мне, — дядя Петя был вполне себе Петром Ивановичем, доцентом с кафедры немецкого языка и литературы. Он часто приглашал нас в гости, особенно на новый год: в такие дни мы вставали в безбожную рань, подарки, меня и судочки с едой грузили в машину, и джип дяди Пети мчал сквозь снег и промозглое утро. Я досыпала на задних сиденьях, зажатая между мамой и заботливо завёрнутым в несколько пакетов фирменным пирогом с яблоками. Тонко звенели крышки.              А потом был чужой дом, пахнущий хвоей и дровами из разожжённого камина. К этим поездкам иногда присоединялся и мой дядя, пока был жив, — и на несколько дней мы все становились огромной семьёй. Суета, шум, шорох мишуры, треск поленьев. Дядя Петя хромал к серванту, доставал коньяк, — в кофе обязательно нужно было плеснуть коньяку, и утреннее солнце играло янтарём на пузатой бутыли. Хромал — потому что икра у Петра Ивановича, отставного майора, отсутствовала. Одна кость, обтянутая кожей.              Мина. Странное дело, но дядя тогда запретил рассказывать мне байки — никаких кусачих собак, злых волшебников и прочего вздора. Мина, взрыв, война[3]. Оба они, капитан и майор, стали на сторону истины, жестокой и неприглядной; один сумел превратить войну в что-то, доступное для моего куцего понимания, второй — смог уберечь нас всех от собственной боли. Даже в том кошмаре дядя Петя находил истории, чтобы развлечь меня, — про то, как они спали на камнях, подстелив под голову платочек, как разбивали градусник, чтобы шарики ртути попали на антенну и телевизор ловил сигнал...              Его Новый год обходился без привычных атрибутов — салюта и шампанского. Дом к празднику превращался в крепость; игристые никогда не навещали стены здешнего бара. Каждый из них был для дяди Пети ключом в персональный ад. Между сменой блюд его супруга шептала маме, что в этот раз легче: кажется, новый специалист, этот, мозгоправ, что-то да знает, — слово "психотерапевт" произносилось в этом разговоре редко, с настороженностью. Я мало понимала из их бесед. Знала только, что воспоминания тоже могут стать шрамами, как от содранных коленок. А ещё — что война доблестна и благородна только на страницах книг. Так к девяти годам я стала убеждённой пацифисткой. А теперь... Ох, видел бы ты меня сейчас, дядя Петя!              Я улыбнулась, отходя от окна. Пётр Иванович, гроза всех студентов языкового, король пересдач. Мама, её тёплые руки, пропахшие выпечкой, её прикосновения к моим кудрям. Отец с его вечным ворчанием и постоянной стопкой книг «для работы». Дядя… Я превращу эти воспоминания в самое драгоценное моё сокровище, и никто, ни Дар, ни боги, ни само время не посмеют отнять вас у меня.              - Учитель Ян, а наставник…       Ян Вэй покосился на пустое кресло и чистую тарелку напротив него. Странное дело, но в этой паре было что-то ритуальное, отдающее мятным холодком той стороны, будто их ставили не живому человеку, но духу. Говорят, раньше так делали перед Рождеством — оставляли место для покойных, для каждой родной тени, пришедшей в эту ночь к живым. Для меня это была лишь история из школьного учебника: дитя двух религий, я не принадлежала ни к одной из них. Всё вперемешку, всегда потому, что «надо», и никогда — из веры или убеждений. Поэтому в нашей семье было естественно сначала поесть мацы, закусить куличиком, налить домовому мисочку молока, если уж что-то потерялось, а потом отправиться с конфетами на кладбище, где уже пестрели в лучах весеннего солнца пёстрые фантики на могильных плитах. Винегрет из традиций. Сейчас, когда всё или почти всё оказалось реальным, я не знала, в кого верить и за что хвататься.              - Брось, мелочь. Он не придёт.       - Может, мне его позвать?              Мы сказали это почти одновременно. Учитель Ян как-то печально улыбнулся — так улыбаются в утешение детям, слишком маленьким, чтобы понять, что на сердце у взрослого. А мне вдруг стало досадно. Мы тут, значит, до потери пульса, с танхулу этим несчастным возились, я так вообще и сиропом, и маслом обожглась, собрала комбо… А он не придёт? Даже носу не покажет, в новых-то красных носках? Мысль была донельзя детской, но два килограмма пельменей, вышедших из-под наших рук, требовали возмездия.              - Не надо. — Он снова улыбнулся, потрепал меня по плечу. — У него работы полно. Сама знаешь, сидит сейчас с письмами, строчит японским коллегам, де, так-то и так-то, вышлите тренировочные образцы такие-то, и побыстрее. Так что не мешай, пусть придумывает прилично выглядящие причины, по которым мы потеряли предыдущие. Я его порцию сам отнесу.              Всё это звучало донельзя резонно. Конечно, мы угробили почти всех капп и одного тэ-но-мэ[4] — тварь с непомерно глазастыми ладонями называлась именно так. Их использовали для тренировок экзорцистов из самых близких к японским островам регионов, просто на всякий случай, ведь чудовищам объяснить идею государственных границ чудовищно трудно. Конечно, наставник был единственным человеком, кто мог сейчас решить ситуацию: запросить повторную отправку специальным рейсом, найти благовидный предлог, заверить, что больше такое не повторится… Словом, уговорить ту сторону снова найти ему редкую нежить, наловить водяных, и прислать это сомнительное счастье прежде, чем у старших начнутся экзамены.              Все эти «конечно» звучали не в пример разумно, но где-то за пределами логики, в тумане догадок, ворошился червячок сомнений. Не в письмах и слепых тварях дело. Не в них одних. Ну не улыбаются взрослые с такими грустными глазами, когда говорят о рутинных вещах! Но выжать из Ян Вэя больше того, что он хотел сказать, было равнозначно тому, чтобы разговорить каменного льва у входа в школу. Так что мне оставалось только молча приняться за еду и надеяться, что учитель Ян сдержит своё обещание.              Фейерверки разрывались за окном канонадой. Я поёжилась с непривычки — раньше их скрывали от меня расстояние и тяжёлые ставни, и теперь звук навалился на меня во всей своей мощи. Это походило на тот сон — если то место я и впрямь видела во сне, — громада гор, отдалённый грохот, будто молот лупит по наковальне мироздания, и тёмная, чернее самой ночи, тварь, метнувшаяся по гребню скалы. Может, наставнику тоже не нравятся фейерверки?              - Ты чего, мелочь?       - Громко. — Небо за окном цвело всполохами разноцветных огней. — Впервые вижу их так близко.       - О-о-о, полжизни, считай, потеряла. Это ещё скромненько, деревня всё же маленькая, а в городе…              В городе меня хватит инфаркт. Сто процентов.              - Это старая история. — Ян Вэй улыбнулся, покачивая фляжку: общим чашкам он своё питьё не доверял. — Сказка, считай. Было в давние времена жуткое чудище, Нянь, вы этот иероглиф каждый раз видите, когда пишете «год». Зубастое, клыкастое, когтистое, здоровенное, — словом, красавчик, каких поискать, первый жених на селе. Питался он человечинкой. Так что такая диета ужасно докучала местным — приходит тут, понимаете ли, страхолюдина, соседей жуёт. Продолжалось это довольно долго, пока в один из дней, как раз незадолго до визита Няня, появился в деревне один дедок. Жители уже собирались в горы, пересидеть гастрономический визит, а тут этот. Все начали его убеждать, де, Нянь, чудище, скоро явится, пойдёмте-ка, дедушка, в горы, спасаться. А тот сидит, улыбается, и говорит, мол, не боюсь я вашего чудища, прогоню. Покрутили жители у виска, и ушли — хочет дед, чтоб его сожрали, так пускай, может, им хоть подавятся. Впрочем, дедок оказался не промах. Нянь в деревню пришёл, а там всюду красные фонари, светло кругом. Чудище напряглось, а тут дед начал запускать петарды, хлопушки, словом, всякую древнюю пиротехнику. Ну, Нянь и решил, что сталкиваться с деятельными пенсионерами себе дороже, и удрал, несолоно хлебавши. С тех пор в последнюю ночь года мы взрываем хлопушки и петарды, запускаем фейерверки, носим красное и рубим мясо и овощи большими ножами, создавая шум, когда лезвие соприкасается с доской. Всё, чтобы отпугнуть чудовище!       - А оно существует? — Я глянула в темноту за окном, словно та всё ещё хранила в своей утробе древнего монстра.       - Не-а. Как сказал бы твой наставник, это метафора. Зима была тяжёлым временем, народу мёрло много, так что Нянь — не больше, чем его воплощение, способ объяснить мировые процессы и тогдашнее мировоззрение в доступной каждому форме. Победа над ним — наступление весны, символ выживания, поражение жестокой природы в битве с человеком, и наверняка что-то ещё. Ничего такого не существовало, а даже если и было, то наверняка издохло много-много лет назад. Но буду честен, — он отхлебнул из фляжки, видимо, желая промочить пересохшее горло, — кое-кто предпочёл бы компанию Няня семейным праздникам.              И этот кто-то наверняка сидит в своём кабинете и корпит над бумагами.              На новый год принято загадывать желания. Я куталась в плед и смотрела, как ночь полыхает многоцветным заревом, будто в грохоте и сверкании сгорал старый, угасающий год. Я хочу, чтобы вы мною гордились. Вы оба — экзорцист и капитан, наставник и дядя, живой и мёртвый. Я не смогу исполнить твою просьбу, дядя, но… Ты ведь знал это? Знал, что у меня нет мирного будущего, что мне не суждено исполнить обещанное. А раз так… Я не стану художником. Но я обещаю, я буду хорошим экзорцистом и хорошим учеником. Гневным божествам тоже нужны последователи.              Проснулась я отвратительно рано. Небо за окном, кажется, не утратило ещё утреннего румянца. Холодно. Даже под пледом, в который меня так заботливо укутали. Мне не надо никуда спешить. Я подумала об этом ещё раз, силой удерживая себя в неподвижности — привычка тянула бежать, умываться, торопиться куда-то... Нет уроков. Нет перевязок и выматывающей душу апатии. Каникулы. Значит, я могу делать всё, что захочу?              Хотели мы все, впрочем, немногого: объедаться сладостями, дурачиться, болтать и носиться друг за другом по опустевшей школе. Периодически к нашим развлечениям присоединялся Ян Вэй; он же встретил нас у выхода с какой-то пахнущей травами жидкостью и почти насильно умыл наши протестующие лица этим отваром. Тоже часть традиции: чтобы лучше видеть духов и призраков и обращать все злые силы в бегство. Маленькая, я однажды попала с мамой на освящение куличиков, и имела неосторожность стоять близко к краю: боялась, как бы кто не украл нашу корзинку. Священник от души махнул кропилом — и порция концентрированной святости прилетела мне в лицо. Ощущения были похожими.              Остальные визиты учителя Яна, впрочем, были куда приятнее: он рубился с нами в карты, пока мастер не видел, и играл с нами в снежки — если, конечно, можно было назвать так бросание кучами подтаявшего рыхлого снега. Иногда он бросал нас в сугробы, если кто не успевал убежать. Порой я видела наставника в отдалении. Он почти сливался с монохромным, словно старый фильм, пейзажем вокруг. Со стороны мастер казался духом этого места — безмолвная тень, кружащая в отдалении от людского веселья. Его выдавало только движение — я не слышала его шагов, не видела, как облачко пара срывается с его губ, отмечая выдох. Только тень в чёрном, под стать стволам деревьев, пальто.              Его редкие появления превращали меня в лёгкую добычу — Ян Вэй тут же оказывался за моей спиной, и вот я уже летела в снег, из которого не спешила выбраться. Вопреки всякой логике, мастер казался мне призраком, неприкаянной нечистью, которую бдительный хозяин не пускал на порог. Будто было в нашей дурацкой игре что-то, ему недоступное по самой его природе. Меня сковывало чувство неловкости — я обладала чем-то, ему неподвластным, и стыдилась этого, сама не зная, почему. Интересно, чувствует ли то же учитель Ян?..              Гора снега обрушилась мне на голову, засыпавшись за ворот куртки ледяной крупой. Ян Вэй возмущённо заявил, что такими темпами меня сожрут в первую очередь, и тогда ему будет скучно лепить пельмени одному. Пока я отряхивалась, тёмная фигура уже скрылась в снежном безмолвии.              Впрочем, у меня были и другие развлечения, кроме как валять дурака и философствовать почём зря. Я засела за книжки. Дядина библиотека была неприкасаема со дня его смерти — никого больше не интересовали драконы и бессмертные волшебники, а я не хотела бередить память. Но теперь, вступив во владение ими, я навёрстывала годы забвения.              Он чем-то похож на Сунь Укуна[5], — я таращилась на иллюстрированную страницу третьего тома, и вместо хитроумной обезьяны видела наставника. Не характером. И, упаси боже, не внешностью! Но ощущение скованных силы, воли и знаний было знакомым до боли. Получается, Высший тогда Танский Монах? Не он ли был причиной всех злоключений, не он ли поймал мудрую обезьяну в ловушку своего учения, как сделал это Верховный наставник: небрежный приказ, щелчок жёлтыми от табака пальцами, и вот Бай Ху бьётся в тисках обязанностей. Я была золотым обручем. Я — ограничение и головная боль. Так себе открытие, оказаться чьими-то кандалами!              "Знаешь, если воспринимать наших путешественников не как персонажей, но как метафоры для частей личности, проходящих путь развития, то монах становится не таким противным".              Я отшатнулась от книги, словно на страницах свернулась клубком гадюка. Записка. Карандашная записка на отдельном листочке, заботливо сложенном вчетверо — дядя не мог позволить себе писать на полях. Значит, предсказания — не всё, что он мне оставил?              "Я не успею прочитать её с тобой. Ты ещё слишком мала, чтобы понять все прелести книги, а у меня осталось слишком мало времени, чтобы дождаться, пока ты повзрослеешь. Мне бесконечно жаль, моя дорогая, моя золотая девочка... Почему-то мне кажется, что Царь Обезьян тебе понравится. Я бы очень хотел услышать твои рассуждения — я привык думать, что соприкосновение с трикстером, вне зависимости от того, в чьих мифах и сказках они проказничают, подсвечивает что-то в нас самих. Они похожи на пламя: вблизи очень легко обжечься, но зажги этот огонь на вершине маяка, и сотни кораблей найдут путь, в котором так отчаянно нуждались».              Кажется, я так сойду с ума. Я вытряхнула ещё несколько записок — он рассуждал о буддизме, ссылался на Торчинова[6], рассказывал о цензуре времён династии Мин, философствовал о книге и об авторе… Спиритический сеанс на бумаге. Сердце колотилось в горле. Ещё немного, и оно захлебнётся кровью. «Не успею». Выходит, он знал?! Всё это время он знал, что умрёт, что оставит нас, и… и молчал?! У меня начала кружиться голова. По пальцам будто пустили ток, превращая нервы и жилы в неисправную, коротящую проводку. Запустить бы этой книжкой об стену… Я осторожно бросила томик на кровать.              С того вечера это и началось. Там, откуда была родом Эрильсон, это называлось синдромом пианиста. Филин как-то посмотрел, хмыкнул, что Рахманинов бы обзавидовался. Он стоял, выжидающе глядя на меня, — ждал одобрения, понимания, очередной монетки в бездонную копилку его самолюбия. Я бросилась в ванную, кое-как открыла воду, сунула руки под ледяную струю. Пальцы выворачивались из суставов, гнулись, вздрагивали, — словно и впрямь рушились на невидимую громаду клавиш за пределами слуха и зрения.              Лопнувшие в ладонях чашки. Искры, пляшущие на дрожащих руках. Тлеющие от моих прикосновений бумаги. Закупорка каналов была не единственной проблемой; прочищенные, на полной мощности моих способностей, каналы с большим удовольствием сбоили, превращая меня в убийцу кружек и поджигателя тетрадей. Синдром пианиста. Нестабильность энергетических потоков, задевающая нервные окончания, вызывает тремор и выплески силы. Звучит безобидно, пока от тебя не начинают прятать чайник и пытаться кормить с ложечки.              Пройдёт.              У подростков такое бывает.              Результат сильного эмоционального потрясения. Пей тёплую водичку и чай с мятой. Делай зарядку.              Я выбрала вариант побольнее. После очередной лопнувшей на мелкие осколки кружки — мне давно уже отдавали страшные и сколотые, видимо, чтобы добила, — я отправилась в зал. Сами пейте свою мяту, учитель Ян. Пустота, тишина и пыль. Из компании только безмолвный и безропотный манекен. Раны зажили, и теперь ничто — и никто — не сумел бы меня остановить и потревожить.              - Плечи разбрасываешь.              Лис сидел на самом высоком столбе, будто птица на жёрдочке, и смотрел на меня с высоты своего насеста. Минут десять смотрел — именно столько я околачивала несчастную куклу. Похоже, мои тренировки его забавляли. Мгновение спустя мастер оказался рядом, привычно недовольный и надменный.              - Опаздываешь. — Его ладонь мягко опустилась мне на плечо.       - Опаздываю? А… Но как же каникулы, мастер?       - Каникулы? — Его бесстрастное лицо стало деланно суровым. — И почему же ты вдруг решила, что это весомый повод не ходить на мои занятия? Становись, — он осторожно, будто я была фарфоровой куклой, выставил мне руки, зафиксировав плечи на одном уровне, — пробуй ещё раз. Я хочу посмотреть на эти конвульсии с другого ракурса.              Раньше я бы возненавидела его. Круг за кругом, приём за приёмом, пока футболка под ученической робой не станет от пота мокрой. Сейчас я ликовала, выходя из низкой, до пола, стойки в верхнюю, оббивая костяшки об жёсткую ткань и полированное дерево манекена. Так было легче — не думать, не мучить себя вопросами, на которые уже некому ответить, и не чувствовать в пальцах ток диких энергий.              - Вы научите меня, как работать с той штукой, на которой стояли вы?       - Как только научишься стоять на земле не благодаря одной только силе тяготения.              Колесо. Стойки на руках. Растяжки. Мне было без разницы, пусть хоть циркового акробата из меня делает. В голове, гудящей от притока крови, не было места мыслям. Под самый конец, когда я порядком выдохлась, наставник посмотрел на меня долгим, пристальным взглядом — и дал отмашку становиться напротив. Спарринг. С ним? Я поклонилась и стала, коснувшись его запястья своим.              Он менялся. Медленно, неповоротливо, — похожий на незыблемую скалу с шапкой вечных льдов, Лис встречал ветер перемен с каменными же неохотой и сопротивлением. Было в этом что-то завораживающее, в чужой железной воле.              Он не стал мягче — не в характере этого человека было играть в поддавки. Но я видела, как он застывал посреди привычной молчаливой демонстрации, усилием возвращая себя ко мне, спускаясь на мой уровень. Объяснял, показывал чуть медленнее, разбивая единое плавное движение на куски — шаг за шагом. Временами он забывался, конечно, и снова срывался в привычный галоп. Потом смотрел на меня, тоскливо вздыхал, щурился, и принимался за объяснения заново.              Наставник редко пускал кого-то из нас в работу с собой. Так, показать на нас приём, а дальше сами — партнёров по спаррингу нам выбирал он, исходя из наших особенностей и навыков. Стоять с ним вот так, не грушей для битья, а полноправным участником, было странно — и страшно. Рука к руке, корпус к корпусу. Иногда я оказывалась так близко, что чувствовала его дыхание; оно было размеренным и тёплым, мастер даже не запыхался.              Он учил меня падать. Не валиться мешком картошки, но суметь подобраться, перекатиться и вскочить снова, прежде чем соперник наподдаст по рёбрам ногой. Так что я собирала и без того растрёпанной головой пыль со спортивных матов. Бросок, падение, подъём, и так по кругу, хотя больше всего мне сейчас хотелось рухнуть на спину, раскинув руки, и таращиться в потолок, следить, как медленно ползут по залу тени. Потом мы менялись, и уже наставник становился в моих руках тренировочным манекеном. Захваты, толчки, увороты. Сегодня он даже расщедрился объяснить, что делать с соперником, который больше тебя — и сам мягко припал на мат, когда я испробовала его же совет на нём. Радовалась я, впрочем, недолго: роли поменялись опять, и он бросил меня, как пёрышко, на пол. Я выбила очередное облачко пыли и медленно встала, отряхиваясь. Низкий, даже ниже положенного, поклон — и впервые за эти несколько месяцев я кланялась ему искренне.              - Завтра в то же время. — Он легонько, почти не касаясь, поправил упавшую мне на глаза прядь. — Не опаздывай.              Так мои каникулы перестали быть временем отдыха. Я вставала в безбожную рань, и чуть ли не бегом неслась в зал, где уже ждал наставник. Приветствие, поклон, и начиналась тренировка. Он будто чувствовал, что мне нужно — иногда наши занятия почти целиком состояли из медленных, плавных тао, похожих скорее на медитативный танец, чем на упражнения, иногда он гонял меня на силовые или снова пускал в контакт, загоняя до того состояния, что я валилась от усталости. Я была счастлива — словно испугавшись нагрузки, синдром почти отпустил меня. Через несколько дней я смогла сама заварить себе какао и гордо, как трофей, вскинула над головой целёхонький чайник: его электронное нутро осталось невредимо в моём присутствии. Гостиная наполнилась аплодисментами в исполнении Мэри и Филина.              Ночью сон вновь привёл меня к морю, на галечный пляж, и волны лизали мне пятки, как истосковавшиеся по хозяину щенята. Тёмная бирюза, светлая лазурь на мелководье, индантрен и кобальт в толще воды. Искры бликов, то разгоравшиеся на пике гребня, то уходившие вглубь с затухающим мерцанием.              Я так и не поняла, как оказалась в море; пространство изменилось, будто камера взяла новый план, срезав на монтаже бесполезное копошение. В бледном розовом небе покачивался огрызок ущербной луны. Не то утро, не то вечер — пограничье, застывшее в янтаре безвременья. И жемчужный отблеск на сером, как сталь, хитине. Море медленно потекло, переливаясь в знакомую комнату.              «Почему ты выбрал именно краба?»              Я вскочила на постели. Было ещё темно, я проснулась до восхода. Снова этот сон. И тянущее ощущение продолжения — что-то произошло там, в такой привычной гостиной, что-то, ощутимое кожей, но неуловимое для разума. Что-то нехорошее. Я знала ответ, силилась вспомнить, но он ускользал от меня, не желая облечься в память; так забываешь от страха формулу, стоя у школьной доски. Пальцы заколотила знакомая дрожь.              Что же ты всё-таки сделал, дядя?..              Я наспех оделась и со всех ног понеслась в зал, перепрыгивая через ступеньки. Там станет легче. Обязательно легче. Только бы добежать, успеть… Знакомые двери. Розовый от рассвета зал — будто зарево далёкого пожара. Манекен пришлось оставить: всего пара ударов непослушными руками дала понять — продолжу, сломаю кисть. Я заметалась, ища, чем бы заняться и куда бы приткнуться; мне словно кипятили кровь, вот-вот каналы лопнут, выплёскивая огонь, и сварюсь заживо. Я схватила шест — руки сами собой искали, за что бы ухватиться, точно принадлежали не мне, но утопающему посреди обломков и бушующих волн. Палка в ладонях задрожала и начала медленно чернеть.              Чёрт!!!              Кончик отброшенного шеста глухо стукнул наставнику в ботинок. Казалось, несчастный инвентарь жаловался мастеру на нерадивое обращение. Лис постоял немного, молча разглядывая устроенный погром, я же ждала, сжавшись в комок от страха. Отругает или?..              - Поднимай.              Он прошёл мимо, выдернул шест из урны. Блеснула железная оковка.              - Но я…       - Бери палку.              Треск. Вонь горелого дерева. Тонкая струйка дыма, взвившаяся к потолку. Я — причина каждого из этих явлений. Наставник напротив. Невозмутим, как скала, только моргает чаще обычного, — дым лезет в лицо, выедает глаза, щиплется злым гусем.              - Твоя сила управляет тобой.              Рубящий удар. Будь это алебарда, я осталась бы без головы по-настоящему. Блок, дымящаяся половина палки падает на пол с глухим возмущённым стуком. Новый замах, по косой, я отшагиваю, инстинктивно вскинув обломок вверх, как клинок. Брызнули обугленные щепки. Отдача больно отозвалась в запястьях, но лучше так, чем шестом по коже. Короткий, почти незаметный кивок: это скупое движение значило, что мастер доволен. Он мягко подался назад, и вывел конец палки вниз, раскрывшись для атаки: нападай, девочка. Не всё же тебе защищаться.              В конце концов, посмотришь, как это делают правильно.              - Я учу тебя, как управлять ею.              Стук в зале стоял невообразимый. Наставник полностью ушёл в оборону, и я лупила по нему, — точнее, по его вездесущему шесту, — изо всех сил. Колено, бедро, копейный в кадык, это движение я оттягиваю каждый раз, когда передо мной живой человек, слишком страшно уже не промазать — попасть, горизонтальные по плечам и локтям... Всюду меня встречала палка. Лис будто был сторуким божеством, вооружённым сотней посохов, и куда бы я ни била, какое бы место ни отметила взглядом, я натыкалась на дерево. Это расслабляло; чужие сила и мастерство давали спокойствие — не ударю. Можно не сдерживаться, бить от души, как по бесправному неуязвимому манекену, не бояться хрупкости человеческого тела. И всё же мне было страшно. Что, если он не успеет? Что, если вместо дерева моя палка встретит горло, сминая хрящи и ломая кости?              Что мне делать тогда?!              Второй шест лениво тлел, словно не до конца решил, сгорать ему или всё-таки нет. Лис снова перешёл в атаку, и оружие в моих руках взвизгнуло. Тяжело. Больно. Почти хорошо. Будто внутри всё перегорело, и огню стало нечего пожирать, чтобы снова подняться волной. Я устала…              - Хорошо. — Мастер осторожно забрал у меня палку и осмотрел подпалины. — Теперь повторяй за мной. Очень медленно.              Наверное, это было что-то из великого многообразия цигун[8]. Округлые движения, чертящие в воздухе бесконечную спираль, точно планеты через непроглядную черноту и бесконечность космоса. Упражнения ли, присутствие наставника, непоколебимо спокойного, сделали своё дело — когда мы оба замерли в завершающей стойке, ток энергий затих. Похоже, в этот раз ничего не сгорит. Надолго ли?..              - Оставь. — Его пальцы перехватили моё запястье как раз в тот момент, когда я двинулась было убрать бардак. — Дай мне обе руки. И рассказывай, что тебя так тревожит.       - Вы заметили?..              Наставник насмешливо хмыкнул. Мы сидели на низенькой скамейке у самой стены, куда обычно отправляли дожидаться своей очереди или перевести дух. Мои ладони лежали в его, и я чувствовала холодную размеренную пульсацию.              - Я использую глаза по назначению. Заметил, с первого дня. Я дал тебе возможность попытаться решить это твоими методами, но, как видим, ты не преуспела. Так что я весь внимание, что беспокоит тебя до такой степени.              Я подняла голову и посмотрела ему в глаза, не отрываясь и не моргая. Это можно было расценить как дерзость и вызов, но сейчас — впервые за столько месяцев — мне было плевать на правила и этикет; и впервые мне было жизненно важно, чтобы он видел меня насквозь.              - Мне стоит просить вашего прощения, мастер.       - И почему же на этот раз?       - Потому что я солгала вам. — Я выдержала паузу, хоть и короче, чем это любил делать Лис. — Точнее, сказала не всю правду. Извините. Могу я сейчас?..              Он медленно кивнул. Взгляд цепкий, острый, посмотрит раз, и уже трепыхаешься, как ягнёнок под жертвенным ножом.              - Когда вы спросили про дядю, были ли в нём ещё какие-то странности. Тогда я ответила, что больше не было. Не хотела перед Филином и Мэри такое рассказывать, к тому же, воспоминание смутное... Но была странность. Всего одна. Мне кажется, дядя провел какой-то ритуал, когда мне было семь. И теперь я думаю, что он оказался вполне удачным.              Наставник выслушал меня с лицом статуи. Он даже не шевелился, пока я говорила, лишь продолжал держать мои руки, и биение энергии напоминало размеренный стук сердца.              - Значит, ты считаешь, что сон — фрагмент воспоминания, и паразит появился в твоей голове именно в его результате?              - Ну не закуску к пиву же они обсуждали! Я никогда не видела этот сон раньше, ничего даже близко похожего, а тут всего раз, и я проснулась с ощущением, что всегда помнила и тот день, и человека за пределами зрения. Будто он всегда был в моей памяти, в каком-то дальнем ящичке, я просто забыла, что это происходило на самом деле. И одновременно я знаю, что не могу его помнить. Это… как подойти к зеркалу и обнаружить, что один твой глаз уже не твой, а какой-нибудь серый или зелёный. Ещё и этот проклятый синдром вдобавок. Мастер, мне кажется, я понемногу схожу с ума…              - Не думаю, что всё настолько плачевно. Но, впрочем, ничего удивительного, что ты не смогла справиться с «болезнью игрока на гуцине» при помощи нагрузок.       - Мне жаль. — Наверное, это всемирный экзорцистский сговор, называть синдром такими музыкальными именами. — Я… недостаточно старалась.       - Моя задача учить, а не калечить. — Он сощурился, и в воздухе пахнуло озоном. — А твоя — не мешать мне в этом. Кому станет легче, если ты убьёшься в зале?       - Никому, мастер. Простите.       - Вот именно. — Лис тяжело вздохнул, будто на его плечи навалилась непомерная тяжесть. — Действуй по уму, в меру, и не увечься почём зря, жизнь ещё предоставит тебе достаточно поводов. Это была хорошая попытка. Просто она дала тебе отсрочку, а не решение. Пойдём, будем решать, что с тобой делать, в подходящем для этого месте.              Я покорно отправилась за ним в кабинет. Его окна выходили на восток, и утренний свет заливал комнату светлым золотом. Пахло благовониями, резче, чем в прошлые разы. Кажется, запах шёл из-за прикрытой двери. Их было две — в этой вот точно ванная или что-то такое, наставник мыл там руки, когда обрабатывал мне ухо. А что же тогда здесь? И как же всё-таки приятно пахнут эти ароматические палочки…              - Не нужно принюхиваться к моей спальне, там нет ничего интересного. Садись. — Он жестом предложил мне кресло. — Ты что-нибудь слышала о психогенной амнезии?              Пришлось признать, что определение этого термина в моей голове отсутствовало. Спальня? Понятно теперь, почему он настолько вредный — шутка ли, ненавистная работа через стенку.              - Это защитный механизм человеческой психики. Некоторые называют его вытеснением. Иногда, при сильной травме или стрессе, воспоминания о травмирующем событии вытесняются, поскольку их присутствие в нашей постоянной памяти приносило бы боль. Может быть, в том временном промежутке произошло что-то подобное. Травм, могущих повлечь такое изменение, насколько я вижу, ты не получала, о препаратах речь не идёт, да и избирательный характер потерянного воспоминания наводит на эту мысль. Если, конечно, не учитывать, что события столь юного возраста свойственно забывать.       - Наверное, это удобно, не помнить плохое.       - Не для нас. Как и для психологов. Работать с вытеснением можно, хоть это и сложнее.       - Я не совсем об этом. — Я тяжело помотала головой, словно собака, выбравшаяся из воды. — Чей-то мозг заботится об их состоянии, прячет в дальний угол чулана все болезненные воспоминания. А мой включает запись в самом высоком разрешении. Хорошие моменты я часто помню смутно, будто они подёрнуты дымкой, — они куда больше ощущение, чем видение. Плохие... Мне кажется, я могу воссоздать каждый из них поминутно, вспомнить, кто где стоял, какие вещи были на столе, воспроизвести каждый жест и реплику. Прямо-таки склад кассет со страшным кино на плёнке.       - Склад кассет... — Он рассеянно отбил пальцами дробь по столешнице, словно передразнивал мой синдром. — Подходящее определение. Ты не одинока в таком механизме, если это тебя утешит. Для нашей профессии подобное скорее плюс... — Он осёкся, и взгляд его из задумчивого стал осознанным и резким, точно стрелок вскинул оружие и прицелился. — Если, конечно, ты решишь остаться.       - Уже, мастер. Ещё пару дней назад. Наверное, мне нужно было привыкнуть к этой мысли окончательно. — Я почти слышала ехидное: "Да неужели".       - Какое... неожиданное решение.              Мне не хватало ни слов, ни смелости объяснить свой выбор, а наставника устроил покаянный кивок. Мои руки помнили, как легко входит скальпель в чужую глазницу. Как и раньше, я могла воспроизвести это движение с точностью заведённой куклы, могла вспомнить холод и текстуру металла, и брызги склизкой жижи — пролившейся чудовищной жизни.              Я была отравлена этим знанием. Каждым из воспоминаний с того проклятого лета, каждым навыком, каждым предчувствием грядущей беды. Как мне такой возвращаться? Я — "отдельный феномен на уровне психики", как вы и говорили, мастер. И я — насекомое, изгваздавшееся в яде. Возвращение значило бы притащить отравы в мой прежний, мой нежно любимый мирок. Теперь мне была одна дорога — к таким же, как я, отравленных родством и Даром феноменам.              - Мы исходим из двух возможных вариантов. Либо корень твоей проблемы лежит в пределах твоей психики, и исцелением будет визит к специалисту, либо твоя «амнезия» — лишь механическая блокировка воспоминания, и одно из недавних событий просто ослабило её.       - И как тогда отделить одно от другого, мастер?       - Ментальное воздействие. Я смогу увидеть, была ли попытка скрыть этот фрагмент искусственной — и, соответственно, снять блокировку полностью.       - Дайте угадаю — вам это не позволит Трибунал, наставник?       - Совершенно верно. Мне нужно письменное разрешение твоего родителя или опекуна — либо же решение созванной специально по твоему случаю независимой комиссии, которая сочтёт необходимым моё немедленное вторжение в обход стандартной процедуры. Чего она, разумеется, не сделает.       - А если вы попросите о чём-то таком моего отца, то он пешком до Пекина дойдёт, лишь бы возмутиться, что тут с его чадом задумали сделать… — Лис сочувственно хмыкнул. — А… Какого характера нужно разрешение?       - Подпись на бланке. В двух экземплярах. В сочетании с отпечатком пальца, разумеется, но в незначительных случаях на это могут закрыть глаза.       - Всего-то? Давайте ваши бланки, займёмся подлогом документов.              Занялись мы сначала визитом в учительскую. Там нашёлся принтер, который наставник отдал мне на растерзание. Принтер возмущался, жевал бумагу, харкал краской, превращая бланки в психологические тесты с абстрактными пятнами. Мастер безмолвствовал, наблюдая за взбесившейся техникой; на пятом испорченном листе я начала подозревать, что его бездействие и завидное терпение происходят не от педагогического таланта: похоже, он просто не умел работать с такими вещами. На шестой попытке верх взяла я, и два экземпляра бланков выехали из его пасти, тёплые и пахнущие чернилами.              - Вот. — Я поставила две закорючки отцовской подписи. — Папа не любит проверять мой дневник, я и так всё расскажу, в деталях и красках. Да и времени не было, у него работа… Так что как я стала старше, он научил меня подделывать его подпись. Сказал, в старшей школе и институте пригодится.              Меня кольнуло осознание. У меня больше нет ни старшей школы, ни шансов поступить даже в самый затрапезный колледж. Только палка в руках — смотри, а то обгорит! — и строгий наставник за спиной.              - Не могу сказать, что одобряю такой подход, но сейчас он сыграл нам на руку. Надеюсь, это единственные… противозаконные методы, которыми ты владеешь?              Я кивнула. Карманы на Привозе чистить не довелось, и фотку с птичкой приезжим не впаривала. Не быть мне криминальным авторитетом, а так хотелось… Впрочем, наставника вряд ли волновал мой ответ. Лис снова ушёл в себя, взгляд его стал задумчивым и одновременно рассеянным. Я тихонько вздохнула, так, чтобы он не услышал; в какую бы вечность не вглядывался мой мастер, мне по-прежнему не было в ней места. Он достал циновку, расстелил на полу. Знакомый шорох.              Я покорно легла и затихла. Наверное, гусеницы бабочек-шелкопрядов точно так же замирают, вытянувшись, перед тем как укрыться за пеленой кокона. Холодная рука опустилась мне на лоб, будто сама зима поселилась в его ладонях. Сейчас было легче — я знала, что он точно не причинит мне вреда, и никогда не хотел изувечить меня всерьёз. Но валяться у наставника в ногах всё ещё было неловко. Я согласна биться в конвульсиях и сбивать предметы, но можно хотя бы разок подняться выше коврика для ног? Прежде, чем я додумала эту мысль, глаза мои закрылись окончательно.              …Сухопарый, похожий на довольного жизнью богомола, дяденька меряет шагами гостиную. Шторы задёрнуты — ни единого лучика любопытного солнца не просочится. Ткань ложится багровыми отсветами, будто кровавый витраж. Где-то внутри ворочается страх, подпрыгивает, пыхтит, как пойманный ёжик, больно колет иголками. Почему я не могу двигаться? Мне так хочется встать, повертеть тот красивый ножичек, — у него кривое лезвие, похожее на птичий клюв, а на рукояти столько блестящих камешков! Наверное, дядя отобрал его у какого-нибудь пирата? Ужасно чешется нос. Я лежу на коленях у дяди, будто котёнок. Вот бы он мне нос почесал, как котёнку. Самый кончик… Почему я не шевелюсь? Дядя так спокоен. Мне не переживать?              Богомол занервничал. Он закатывал и снова расправлял рукава своей сочно-зелёной рубахи, превращая ткань в гармошку складок, и огоньки свечей плясали на полу в такт его движениям, словно стайка лисят. Белые круги и линии прямиком на паркете. А тётя Роза говорит, что на полу рисовать нельзя. Схлопочут ведь. Взрослые, а схлопочут! Прям от тёти Розы, тряпкой!              - Почти готово. Не дёргается? — Он дождался, похоже, кивка, и с облегчением шумно выдохнул. — Давай, поверни её, пока не очухалась, и я…       - Я сам.              Губы богомола сложились в немую изумлённую «о». Говорил мой дядя — его баритон раскатился по комнате порывом штормового ветра. Богомол ухватился за ворот рубашки, и попытался, похоже, сорвать его — так сильно и резко его цапнул.              - Сам? Ха. Хорошо. Славненько. Я займусь внешним контуром, устаканю немножко… И… потом. Потом тоже я.              Грубая рука мелькнула в поле моего зрения, сложившись в требовательный жест. Сверкнуло в багряных и золотых искрах кольцо на безымянном пальце. Приближалось что-то светлое и горячее — словно маленькое солнышко плыло в мою сторону. Свечи? Зачем тащить ко мне свечи? Где-то чей-то праздничный тортик?              Богомол появился рядом, перекрыв мне потолок. Глазки у него бегали, будто искали, кем бы поживиться и как бы этого кого-то ухватить половчее. С почтительным видом он, как мальчик-служка при священнике, протягивал дяде горелку — и цыганскую иглу, уткнувшуюся острием в самый пик пламени.              Короткий и сильный выдох обжёг мне лоб. Дядя потянул меня за левое плечо, словно я была куклой, его пальцы быстрым, точным движением отодвинули рукав моей футболки — любимой, розовой, где маленький слонёнок держит маму-слониху хоботом за хвостик, — и сжали мой сустав стальной хваткой.              Раскалённая игла вошла мне в плечо прежде, чем я успела испугаться.              Я кричала. Очень громко, наверное — всей Одессе слышно. Железный клюв прожигал мне кожу, двигался дальше, в мясо, превращая его в полусырой шашлык. Боль простреливала до суставов на неподвижных пальцах. Мне казалось, что я кричу — меня лишили голоса и языка, и я могла лишь беззвучно плакать. Дядя не смотрел на меня. Мой любимый дядя, мой рыцарь без страха и упрёка, моё личное божество мучило меня, как мальчишки мучают муравьёв, прижигая их лупой! Прошла, кажется, целая вечность, пока иголка не вышла из плеча, и в то же мгновение передо мной выплыло лицо богомола. Он был так близко, что я слышала его дыхание — крепкие сигареты и маринованный лук.              - Прости, маленькая.              И я рухнула в темноту.              Слёзы щекотали уши, стекали в волосы, бежали куда-то дальше, прочь от кошмара. Я полузадушено выла, трепыхаясь в руках наставника — он придерживал мою голову, чтобы я не разбила затылок. Плечо. Жидкое пламя, казалось, гуляло под моей кожей, от сустава до кисти. Лис попытался меня поднять, дотронулся до левой руки… Прикосновение чужих сильных пальцев, по-свойски оттягивающее ткань рукава. Мгновение — и жало второй иглы прорвёт мою кожу.              - Не трогайте меня!              Наставник мгновенно отпустил мои плечи. Я села на циновке, сжавшись в комок и баюкая больную руку. Он ткнул меня раскалённой иглой. Мой дядя, который мухи за свою жизнь не обидел, ткнул мне под кожу раскалённый добела металл, будто я была дохлой бабочкой, которую нужно пришпилить к картонке! Хотелось выть, срывая горло до хрипа. От обиды, от непонимания, от боли — оплакивать разрушенный до фундамента идеал.              Свитер цвета ночного неба. Мне очень хотелось уткнуться в него лицом, ощутить мягкую шерсть, и одновременно — долго-долго бежать, сжаться в комок где-нибудь в далёкой лесной чаще, чтобы само человеческое присутствие не тревожило моего ужаса. Голубые глаза напротив — на мгновение меня словно вновь нанизали на иглу, только это железо было ледяным. Я была рыбкой на крючке его взгляда — сколько не трепыхайся, не сорваться и не вырваться. Я открыла было рот, но тут же боль скрутила мне горло, будто я подавилась собственной историей. Слова прокатились спазмом по гортани, всхлипы и вопросы сковали язык.              - Ш-ш-ш. — Как и его смех, это было скорее ощущением, нежели звуком. Движение губ, короткое шипение, похожее на шорох шёлка, и мягкое прикосновение холодных пальцев к моей шее. — Я всё видел и так. Ты всё равно не сможешь сейчас что-то мне рассказать из-за печати, так что не напрягай связки. Сосредоточься лучше на этом воспоминании.              Сосредоточиться?! Да оно поселилось в моей голове, страх и шок выцарапали его на своде моего черепа, как первобытные люди охрой и углём рисовали саблезубых тигров и мамонтов! Куда уж больше!..              - По шкале от одного до десяти... насколько сильно тебя тревожит это воспоминание?              Я оставалась нема. Прикосновение наставника уменьшило боль, почти прогнав её, но стоило только захотеть открыть рот, и спазм тут же сжимал меня капканом — не хватало только крапивы вместо пряжи и подозрительно пернатых родственников. Левая рука всё ещё ныла и слушалась плохо. Правая. Сжатый кулак. Десять в местной системе счёта[8]. В десятку вмещался целый разрушенный мир.              - Сосредоточься на воспоминании. Теперь следи за моей рукой взглядом, вот так...              Я прикипела глазами к его кисти: два пальца почти выпрямлены, три — сложены, будто священник или сам Бог с вечно печальным ликом благословляли меня непонятно на что. Быть может, именно на это: следить, не отрываясь, за его рукой, словно глаза мои превратились в метроном.              - Есть ли у тебя воспоминание о гуфу, которое могло бы перекрыть это?              Почти пустой пляж. Осень — не сезон для отдыхающих; они остались в лете, вместе с отпусками, медузами, жарой, и запахом горячей кукурузы. Одинокая чайка лениво качается на волнах, и жёлтый птичий глаз метит в мою сторону. Мягкое солнце греет мне макушку. Шум волн глубокого цвета сапфира. Меня привезли сюда по липовой справке в самом конце сентября, и пока мои однокашники просиживали штаны в школе, я купалась в любви и последнем в этом году тепле. Запахи: море, крепкий табак, пломбир. На тающем от солнца мороженом вели медленное и величественное движение, будто планеты посреди пустоты и звёздной пыли, шоколадный соус и колотые орешки — арахис, фундук, горьковатый грецкий.              У дяди была вредная и одновременно ужасно романтичная привычка — курить трубку. С ней он напоминал персонажей книг или фильмов: эксцентричный детектив, мудрый волшебник, и, конечно же, капитаны всех стран и морей. Он же вытащил меня в Одессу посреди учебного года. Уломал родителей, клятвенно заверил их, что я нисколько не просяду по программе, и увёз меня сюда, к морю, свободе и солнцу.              Кивок. Снова — метроном руки и взгляда.              - Шкала?       - С... Семь...              Мы так и сидели на полу. Движение глаз, вопрос-ответ, воспоминания, вытянутые из моей головы, словно карточка фокусника. Всё это складывалось в единый ритм, в дрожащую стрелку прибора, медленно сползающую из критической зоны показателей.              Чашка тёплой воды опустилась мне в руки.              - Представь, что всё пережитое и увиденное сейчас ты складываешь в коробку. Поработаем ещё несколько раз в следующие наши встречи. — Он дождался, когда я кивнула. — Тебе легче?       - Да, мастер. — Голос возвращался ко мне постепенно, как блудный кот — к хозяину: может, и твой, а может, и нет, я ещё подумаю, знаю ли я тебя, или мне воля дороже. — Вашими стараниями.       - Я только инструктор. — Лис встретился со мной взглядом и осёкся. — Заметила, значит...       - Заметила. Вы ведь могли и не маскировать своё воздействие под... это.       - Я бы и не стал, будь моё влияние значительным. То, что тебе лучше, — прежде всего, твоя заслуга. Захоти я вмешаться, и ты бы уже не помнила, что настолько тебя взволновало — или не считала увиденное чем-то серьёзным. У меня просто закончилась мята.              Было в этом по-прежнему ощущение нереальности: осознавать, что он способен перекроить мне голову, как портной — неудачное платье. Что-то, казавшееся до этого дня незыблемым, оказалось не прочнее глины. Лепи, гончар, придавай любую форму. Не нравится — смахни ладонью, сминая стенки, и пусть так и не готовый сосуд станет лишь податливой массой.              - Вам ведь было легче вмешаться. Изменить мне память, как это... сделали... он-ни.       - Осторожнее. Я не снимал печать, так что выбирай более тонкие намёки. — Лис помедлил, но всё же сел рядом со мной на пол. — Легче, в какой-то степени, но такое решение оставило бы тебя беспомощной перед лицом других переживаний и стрессов. Так что уж извини, страдание — неизбежный спутник развития.              Страдание в принципе мой неизбежный спутник с тех пор, как я в этой школе. Нет, не жалуюсь. Просто констатирую факт.              - А что это было? Ну, движения глазами?       - Ах, это... Eye movement desensitization and reprocessing[9]. Говоря простым языком, мы механически активируем естественную систему переработки травмы, что запускает неврологические и физиологические изменения. В наших условиях — наиболее безопасный способ терапии. Как для получателей, так и для исполнителей.       - Потому что не нужно рассказывать? Как у Лавкрафта, неописуемый ужас?       - Скорее уж, подписка о неразглашении. Не о всех вещах можно говорить с обычным человеком, каким бы специалистом он ни был, но, поскольку мы неизбежно задеваем сферу психического, нам нужен кто-то, кто в ней разбирается. Иногда это мы сами. Не на все происшествия успевают приехать наши психологи.       - Ваши… То есть, у экзорцистов ещё и отдельные психологи есть?              Так было легче — спрашивать дурацкие вопросы, получать разумные и обстоятельные ответы. Главное, держать память в ящике и не вспоминать, что всему виной…              - Конечно. Нас и так достаточно мало, чтобы рисковать потерей ценного кадра из-за психотравмы. К тому же, существуют обычные люди. Им ведь приходится как-то объяснять, с чем они столкнулись.       - Или внушать, что увиденное не стоит даже считать чем-то серьёзным, мастер?       - В том числе. — Его лицо осталось невозмутимым. — Человеческая реальность слишком хрупка, чтобы позволять нашей вторгаться в неё. Привычные представления, неважно, о мире или о людях, разрушаются несколько… болезненно.              Несколько болезненно. Восхитительно лаконичное и скупое описание того леденящего чувства, когда самая основа твоей личности, незыблемый краеугольный камень храма, воздвигнутого во имя одного человека, даёт трещину — и рушится, погребая тебя под обломками.              - Мой дядя. — Прошептала я, обхватив голову руками. — Всё это время причиной был мой дядя…       - Скорее уж, заказчиком. Меня больше интересует второй.       - Он колдун или?..       - Экзорцист. Очень сообразительный экзорцист со средним ментальным потенциалом. Видишь ли, манипуляции с мнемотканью, которую мы упростим до памяти, сводятся к трём вариациям: блокировка, изменение и уничтожение. Блокировка сохраняет воспоминание, убирая его из доступа сознания и психики. Это консервация документа, говоря образно — из пользования он изъят, но сохраняется в целости, будто был создан недавно. Изменения и уничтожение вторгаются в память напрямую — и требуют куда больших силы и точности. Блокировку соорудит и одарённый подросток, а изменять чужую память способен не каждый мой коллега.       - И вы умеете?       - Конечно. — Лицо его на мгновение стало хищным и жёстким. — Даже качественная блокировка выветривается — ты прекрасный пример этого явления. И этот человек не был заинтересован в том, чтобы ты вспомнила что-то подобное, а уж тем более, сообщила кому-то. Так что рассказать об этом событии ты не можешь — по крайней мере, сейчас. Как только воспоминание подходит к рабочей зоне, активируется печать, и у тебя начинается спазм связок. Это первая часть, хотя её одной достаточно, чтобы обеспечить живой интерес Трибунала к исполнителю. Вторая — краб. Считать его спонтанно прикрепившимся паразитом было соблазнительно просто, но... — Он развёл руками. — К сожалению, у нас есть доказательства обратного. Укол был прикреплением паразита к твоей энергетической структуре. К счастью, моему коллеге, — в голосе наставника было столько презрения и отвращения, что появись богомол в зелёной рубашечке здесь, его ждала бы тёплая встреча высотой в человеческий рост и с оскаленной лисьей мордой на клинке, — хватило ума вычистить паразита полностью. К великому твоему счастью.       - Вычистить?       - Что происходит, если в тело человека вселяется демон или дух мертвеца?       - Ну... Он становится одержимым? И делает то, что хочет демон. Или болеет.       - Механизм подселения паразита мало отличается от одержимости. За исключением конфликта воль. Человеческая сталкивается с волей сущности, и чаще всего проигрывает. Если бы тот экзорцист не вычистил все личностные мотивы и структуры паразита, то сейчас я бы с тобой не разговаривал.              Мне стало холодно, рядом с его тёплым боком и в поддетом свитере.              - Произошло бы то же, что хотел сделать со мной Хуэй Шэли?       - Именно. Так что здравого разума ему не занимать… в определённой степени. — Он тихо вздохнул и смерил меня долгим, пристальным взглядом, будто оценивал.       - Что-то не так, мастер?              Лис помолчал немного, словно решал, отвечать ли мне правду.              - У меня недостаточно данных, чтобы понять две вещи. Кем нужно быть, чтобы пойти на подселение ребёнку… И какой беды нужно ждать, чтобы считать такой способ защитой.       - Вы думаете, он хотел меня защитить? Подсадить мне чёрте-что в самом прямом из смыслов, рисковать моей жизнью — всё ради защиты от непонятно чего?       - Я привык полагаться на выводы Ян Вэя в таких вещах. Если он слышит желание твоего гуфу защитить тебя любой ценой, значит, так и есть. Кем бы он ни был и какой бы мотив ни преследовал, он очень тебя любил. Корысть, долг, здравый смысл… даже ненависть порой не способна заставить сделать все те вещи, на которые толкает человека любовь.       - А мне всегда казалось, что любовь это цветочки да бабочки…       - Тебе ещё слишком мало лет, чтобы понимать, что у этих цветочков есть шипы.       - Так зачем было подсаживать мне краба? В прошлый раз вы сказали, что это агрессивный ментальный глист.       - Он им и остаётся. Но этого глиста можно научить некоторым трюкам, раз уж он у тебя есть. Видишь ли, ты не единственный экзорцист с подсаженной сущностью. Пока эту практику не запретили международным указом в восьмидесятых, некоторые вживляли в себя таких лишённых зачатков личности соседей. В первую очередь, для защиты от ментального вторжения. Понимаешь, к чему я веду?       - Не оч… Погодите-ка. То есть, если бы вы не вмешались, и Хуэй Шэли всё же взял надо мной контроль, он бы полез глубже и… напоролся на вот это?       - Я не берусь утверждать, что твой краб выиграл бы эту битву, но да. Вторженец сталкивается с занятым насестом. Пока что ты можешь отгонять только мелких сущностей, всё же, сила твоего подселенца пропорциональна твоей, но потенциал… Сама понимаешь.       - А почему запретили? Вы пока перечислили сплошные плюсы.       - После того, как один из экзорцистов с такой модификацией устроил в торговом центре бойню. Говорят, крови было по щиколотку. Достаточный аргумент или мне продолжить?       - Н-не надо. А мне не влетит за то, что у меня в голове сидит такое?       - Не должно. По крайней мере, пока тебе хватает мозгов не рассказывать о нём направо и налево, и не заниматься чем-то вопиюще противозаконным. Даже если его заметят, то тебе будет достаточно попросить ближайшего менталиста просмотреть воспоминание. Дальше обратятся ко мне, на что я аргументирую, что не рискнул вмешиваться в нарушенную столь грубым образом энергетическую структуру, чтобы не навредить тебе. Твой гуфу мёртв, так что ему это не угрожает, а беспокоиться за незнакомца, который нарушил закон, — в голосе наставника скрежетнул металл, — в высшей степени глупо.       - Словом, пока я не кромсаю прохожих в фарш, мне ничего не грозит.       - Именно.       - А вы ещё не начали переводить те записи в книгах?       - Нет. — В глазах Лиса не было ни капли раскаяния. — У меня были обязанности помимо них. Сама понимаешь, я не скучающий безработный лингвист.       - Я хотела сказать, что их больше не нужно расшифровывать. Спасибо, что вызвались помочь.              Несколько долгих секунд мы молчали, вслушиваясь в абсолютную тишину его золотистого кабинета. Даже ветер утих, будто тоже замер, поражённый моей просьбой.       - Помимо этих предсказаний я нашла кое-что ещё. Записки, рассуждения. Он знал, что умрёт. Что не успеет дождаться, когда я выросту. Скорее всего, знал, что не ему придётся рассказывать мне об экзорцизме, когда меня скрутит проявившимся Даром. Даже зная, он не сумел уйти от смерти. После сегодняшнего открытия... Я не хочу знать, что он видел в моём будущем. Все его предсказания и так не больше, чем туманные намёки. Я не хочу жить в постоянном ожидании беды и исполнения пророчеств, и шарахаться от каждой тени. Если он и впрямь хотел меня защитить, пусть моей защитой будет неведение.       - Что ж, это... неожиданно разумное решение. Особенно, для тебя.       - Там есть хотя бы одно хорошее предсказание? Что-то не про смерть, опасность и постоянную осторожность? Я бы хотела оставить на память такую записку.       - Думаю, я смогу её тебе её обеспечить. — Он поднялся, смерил меня долгим, странным взглядом. Что-то, похожее на сочувствие — если этому человеку оно не было чуждо. — Если... если ты хочешь, я могу заварить тебе чаю. И прочитать кое-что из истории на следующий семестр. Просто так, без конспектов. Кажется, тебе нравится этот предмет?       - Нравится. — Я улыбнулась, хотя больше всего мне хотелось смеяться и плакать одновременно. — Буду очень признательна, мастер.              Он вышел, буркнув что-то про библиотеку, и чтобы я ничего не трогала на полках. Когда его шаги стихли, я не выдержала, прыснула со смеху в ладошку. Похоже, знания у наставника были формой заботы — и как бы не единственной, ему доступной. Полки меня не интересовали. Как бы крепко ни спали демоны и духи в своих кувшинах, я не намеревалась тревожить их покой. Что-то негромко, но настойчиво стукнуло в окно. Я подскочила, обернулась — жизнь в этой школе сделает меня законченным параноиком.              На окне сидела ворона. Крупная, взъерошенная, вся в мелких капельках воды и снега, — и самая несчастная из всех птиц, что я видела. В чёрных глазах-бусинках была мировая скорбь.              - Привет. — Я подошла к стеклу вплотную. — Что ты тут делаешь, маленькая?       - Ка!              Ворона с удвоенным усердием заколотила по стеклу. Выглядела она не в пример целеустремленно. Это у экзорцистов что, почта такая? Голуби теперь не в моде? Хотя на лапах ничего нет... Птичий клюв раз за разом стучал в крошечный участок рядом с оконной ручкой.              - Мне что же, тебя впустить? А мне вообще можно?       - Ка! Ка! Ка!              Ворона запрыгала, рискуя свалиться. В молящих и необычайно умных глазах зажегся свет надежды.              - Только веди себя прилично. — Я открыла окно и распахнула настежь. — А то наставник нас двоих приготовит в кисло-сладком соусе...              Птица скакнула на подоконник и нахохлилась, разбрызгивая с перьев капли. Вид у неё стал необычайно деловитый. Она повернула голову, чуть склонив её, — и я заметила, что глазница её пуста. Там было лишь впалое веко в неровном ореоле сизой кожи. Я уже где-то видела такое увечье...              - Какая ты добрая девочка. — Высший спрыгнул с подоконника и грязные ботинки, которым на вид было лет пятьдесят, опустились на ковёр со звучным чвяканьем. — Хорошая, послушная и добросердечная. Славное сочетание. Как же Бай Ху повезло, что ты у него в учениках!       - Здравствуйте. — Тихонько пискнула я и привалилась к стене, чтобы не упасть.              Он только что был вороной. Самой настоящей, чёрт побери, вороной! Всего мгновение, чёрные перья плывут волной, и уже на подоконнике стоит человек. Только несколько пёрышек тают на вороте прохудившегося пальто.              - Всё-таки жизнь в уединении имеет свои недостатки. — Верховный наставник прошёлся по Лисову кабинету, оставляя за собой лужицы грязи и талого снега. — Мы совершенно отрезаны от событий внешнего мира. Ты хоть представляешь, с каким опозданием до нас доходят новости?              Я кивнула. Похоже, мой предобморочный вид его не смущал.              - Но как же вам повезло, — он подмигнул единственным глазом, — что у вас есть я.              На стол шлёпнулась газета, извлечённая из недр пальто, такая же мокрая и мятая, как и весь Высший.       - Вы газетку-то почитайте. Любопытно будет. Особенно, твоему глубокоуважаемому мастеру.              Я молча смотрела на него. Лицо верховного наставника было чуть перекошено — отсутствующий глаз под повязкой уже не препятствовал костям черепа сместиться навстречу друг другу.       Он хихикнул, прочавкал по созданному им же болоту, и вышел. В окно.              Я негромко всхлипнула и медленно стекла по стене на пол. Ладно призраки. Ладно, внутренний агрессивный краб. Чёрт с ними, нежитью и водяными. Но это?! Чёрный птичий силуэт стремительно удалялся на фоне ясного неба.              - Цзинь Лан, если хочешь сидеть на полу, подстели что-то. Засту... — Лис осёкся и осмотрел учинённый бардак и распахнутое окно. — Высший.       - Угу. — Я затравленно посмотрела на мастера, на зажатую в его руках книгу и коробку каких-то кексиков. — Я думала, он почтовая птица, а он...       - Когда в следующий раз в окно постучится подозрительно несчастная ворона, скажи: "Уважаемый Верховный наставник, воспользуйтесь, пожалуйста, дверью". И ни в коем случае не открывай окно.       - А мне точно так можно? Он же Высший всё-таки...       - Можно. — Лис вышел из ванной с самыми внезапными из предметов в руках: ведром и шваброй. Лицо у него было мрачным. — У тебя мой прямой запрет. Вставай, поможешь мне с ковром.       - Так он не первый раз такое проделывает?!       - Конечно. — Мы оттащили ковёр, и наставник унёс его во всё ту же ванную, оставив меня со шваброй. — Видишь ли, ему очень нравится портить общий вид комнат подобным образом. Особенно, мой кабинет. Не удивлюсь, если он специально изгваздался в грязи, чтобы натоптать основательнее. Хотя бы раз в семестр он обязательно попытается пробраться или в учительскую, или ко мне через окно. Сегодня ему повезло попасть на тебя.       - Извините. — Швабру мастер у меня отобрал, и отправился вычищать лужи возле стола, загнав меня на кресло. Грозный, почти всесильный Старейшина — и с банкой моющего средства в руках. Расскажи кому, не поверят... — Я и не подумала, что он умеет такое.       - Молодые преподаватели тоже не думают. — Донеслось из-под стола. — Каждый раз, когда у нас текучка кадров, кто-то обязательно его впустит. Некоторые просто боятся отказывать. Так что прачечная не простаивает.       - А зачем всё это? Ради чего топтать по коврам грязными сапогами?              Голова наставника вынырнула над столешницей, словно айсберг.              - Ради той же причины, по которой он ворует печенье и кофе из учительской, меняет местами соль с сахаром, накладывает чары на замочные скважины или на лампочки в комнате, из-за чего они загораются только, если ты издашь определённый звук. Представь себе полный кабинет учителей в разгар дискуссии, которая периодически прерывается криком: "Юху!", потому что свет, оказывается, имеет свойство гаснуть. Когда Высшему скучно, ему нравится устраивать хаос. А с тех пор, как он занял эту должность, скучно ему часто.       - А вы в учительской... тоже?.. — Я так и не смогла продолжить мысль, но он понял меня и так. Представлять наставника кричащим это несчастное задорное "юху!" мой мозг отказывался напрочь.       - Я неплохо вижу в темноте. — Он бросил мне войлочные тапочки размеров на пять больше моей ноги. Такие же, но немного меньше, обнаружились на нём. — Надень, будь любезна. Обычно их носит Ян Вэй, но, раз уж ты здесь надолго... Его Высший обычно не трогает, так что держись его или господина Аня, если верховный наставник окажется неподалёку, а меня рядом не будет. Непостижимый фаворитизм... У тебя есть предпочтения, или мне заварить чай на свой вкус?       - На ваш, мастер. — Я слабо улыбнулась. — А почему фаворитизм?              Он чуть приподнял брови в знак изумления.              - Ян Вэй и я учились у него в одно время. — Он говорил медленнее, словно оценивал, что можно озвучить, а о чём стоит умолчать. — Он мой шисюн[10], если тебе знакомо это слово.              Я кивнула. Старший ученик того же наставника. Сяо Ху и я были шицзе для всех в нашей комнате — и Первой и Второй Сестрицей[11]. Наши дни рождения разделяли ровные две недели. Меня так называли редко, да и я сама до сих пор не привыкла к такому количеству родственников-по-линии-общаги. Значит... К счастью, мастер отвернулся, чтобы взять баночку с заваркой, и не увидел, как я чуть не вскрикнула от изумления. Значит, это он. Тот абстрактный хиленький, но упрямый сокурсник, в существовании которого я сомневалась, — взрослые ведь вечно придумывают сыновей, дочерей и внучат дальних знакомых, которые подозрительно часто делали то же, что и ты, — это мой наставник?! Я ещё раз посмотрела на его высокую фигуру атлета. Вспомнила лёгкость и точность, с которой он заставлял деревянный манекен едва не вскрикивать от боли. И серебряный росчерк алебарды. Если учитель Ян не придумал вам биографию в педагогических целях, мастер — вы вправе сдирать с меня хоть семь шкур на занятиях.              - Большинство знают, что мы учились вместе. И что я подчиняюсь Высшему не только из-за его положения среди Старейшин. — Лицо у Лиса было по-прежнему мрачным донельзя. У грозовых туч и то вид повеселее. Да, наверное, сложно осознавать, что твой учитель и начальник, вечный, незыблемый пример для подражания, развлекается на пенсии мелким хулиганством. — Удивительно, как эти слухи миновали тебя.       - Я не очень люблю сплетни, мастер.       - Похвальное качество. — Он поставил передо мной маленькую чашку, близнеца своей, и слабо, почти вымученно улыбнулся: — Десерты в твоём распоряжении. Их готовил Ян Вэй, так что на вкус должно быть сносно. Я пока займусь газетой, если у тебя больше нет вопросов.       - Только Высший может превращаться в птицу и обратно, или?..       - Или. Большинство экзорцистов умеют обратиться в животное, именем которого их назвали. Я в их числе. Высшего зовут Сюань Ву[12], так что логику ты можешь проследить сама. И нет, — наставник резко посерьёзнел, — я не буду устраивать тебе представление и превращаться. По крайней мере, сейчас.       - Мне с головой хватило верховного наставника, мастер. Не очень хочется устраивать себе ещё одно потрясение.              Ответом мне служил тихий вздох из-за газеты. Интересно, а в животном облике Лис действительно лисичка? Белая, пушистая лисичка, с хвостиком и лапками? Действительно, не стоит ему превращаться при мне. Затискаю ведь...              Наставник замер, так и не донеся чашку до стола. Донышко её повисло сантиметрах в пятнадцати, словно зёв крошечной летающей тарелки в поисках земных образцов. Его лицо ничего не выражало и не двигалось. Окаменевший, в плену собственных мыслей, мастер мало напоминал живого человека. Я разом проглотила кусочек пирожного, и тесто со сладкой бобовой начинкой кубарем покатились к желудку.              - Что-то не так, мастер?              Он придвинул мне газету, такой же безмолвный и бесстрастный. Я отставила свою чашечку, чтобы вдруг не подавиться.              "... трагедия произошла в дни празднования нового года. Землетрясение магнитудой 7,9 баллов произошло в 92 км к северо-западу от города в восточной провинции... Эпицентр находился в горах восточной окраины... Толчки ощущались в столице... Количество жертв по предварительным подсчётам достигает 68 000, ранены..."              У меня стало мутно в глазах. Десятки тысяч мертвецов. Сотни тысяч раненых. Миллионы людей, чьи дома сожрала беснующаяся стихия. Кто-то умирал под завалами долгие дни, ожидая спасения. Кто-то погиб, спасая. Чьё-то жильё было лишь утлым судёнышком, не способным выдержать подобный шторм. Стёртые с лица земли сёла, истерзанные города. Общественная критика, заявления властей, сбор материальной помощи пострадавшим... Кто из них вернёт к жизни мёртвых? И эту газету можно было подать со смешком и улыбочкой?!              - Это... чудовищно...       - Землетрясение[13] произошло тринадцать дней назад. — Лис кашлянул, и голос его стал глуше. — И я не знаю, был бы я в тот момент в горах или в городе.       - Вы опоздали на "Титаник". — Голос у меня тоже сел, и я залпом допила едва тёплый чай.       - Из-за ребёнка, которого считал обузой. Чтобы уже этот ребёнок не успел на встречу с собственным айсбергом. И мой наставник прекрасно об этом знал.       - Высший...       - Умеет видеть будущее. В отличие от твоего гуфу, он прекрасно контролирует свою способность. И никогда и никому не говорит о том, что увидел.              Взгляд в библиотеке. Тогда я думала, что он просто вспоминает, с какого я курса.              - Но почему?       - Сюань Ву, — Лис говорил имя своего учителя с неохотой, словно ему физически тяжело было свести эти звуки в единое слово, — считает, что это право на карму. Или право на смерть.       - И... часто он так?       - Впервые за несколько лет, насколько я знаю. — Голос у моего мастера был ужасно усталый, словно ему внезапно стукнуло сто лет, и все эти годы разом рухнули ему на плечи. — Он не ведёт учёт подобных поступков. Эта газета и вовсе... исключение из правил.       - Но если он контролирует это своё видение, он... Он же мог не лампочки вам заколдовывать, а предотвратить то землетрясение! И...       - И многие другие бедствия. Не утруждайся перечислением. Исключительно в твоём юношеском воображении. По той же причине, по которой погиб твой дядя. Не всё можно предотвратить. Не всё до́лжно предотвращать. Так что можешь разнообразия ради порадоваться тому, что мы оба оказались среди тех, кого он посчитал возможным спасти.       - В чём разница между мной и этими тысячами людей? Почему меня вдруг можно спасать, а их нет?!              На секунду мне показалось, что он на меня накричит. Я и так уже довольно долго доставала его вопросами, так что я не обижалась — почти. Гневная отповедь, я послушно заткнусь, и всё будет как раньше. Он печально вздохнул:              - Не знаю. Как и не знаю, почему он решил, что мне будет лучше остаться — сильный экзорцист может уменьшить выброс стихийного бедствия, если знает метод... Пойми, девочка, будущее — не одноколейка с одиноким вагончиком жизни, идущим мимо редких развилок. Это огромное количество нитей, которые исходят из каждой точки нашего бытия. Какие-то более выражены, каких-то почти не видно... Но шанс на воплощение есть у каждой. И ни один из этих шансов не равен нулю. Если ты видишь будущее, ты видишь наиболее математически вероятный исход. Возможно, два или три. И каждое твоё действие добавляет к ним энное количество вероятностей. Чем больше ты вмешиваешься, тем большее число вероятностей появляется.       - Но намекнуть-то можно.       - Можно. Но Высший не намекает. Насколько я его понимаю, чтобы процент вмешательства был минимальным.              "И чтобы было не так скучно было наблюдать за происходящим, не так ли? Как с коврами и лампочками".              - Что касается больших масс людей, — Лис тяжело покачал головой, — то здесь манипуляции практически невозможны. Тебя не услышат.       - Как Кассандру?       - Именно. Кто-то не поверит, кто-то решит, что легче покрыть убытки от землетрясения, чем финансировать непонятную эвакуацию. Кому-то будет легче умереть в родных стенах. Ты спасёшь людей, а не их дома и имущество. Их нужно будет куда-то отправить, найти им жильё, работу... Ты представляешь, какой случится хаос? Как поднимется уровень преступности, и сколько людей, например, окажутся пострадавшими во имя изначального блага? Ты готова нести ответственность за их мучения? И если нет, то чего ты требуешь от других?       - Этот мир — чертовски страшная штука. Страшная и жестокая. — Лис снова налил мне чаю, и я механически покачивала в ладони чашечку. — Предвидеть будущее не похоже на дар. Скорее уж, на очень извращённое проклятие. И… Спасибо. За то, что столько мне объяснили. И за то, что не дали успеть на лайнер в один конец.              Лис легонько, словно я была кошкой с очень скверным характером, которая вот-вот, только потеряй бдительность, вцепится в пальцы, погладил меня по голове, встрепав и без того взъерошенные волосы. Я счастливо зажмурилась. Так любил делать дядя — и то, что мой наставник вдруг перенял от него эту привычку, делало миг его благосклонности ещё более ценным.              - Нужно было назвать тебя не волком, а золотистым ретривером. — В его голосе прорезались чуть мурлычущие нотки. — А теперь, если у тебя ещё есть силы...              Мастер открыл учебник на ему одному ведомом месте.              - Приступим? [1] Танхулу (糖葫芦) — десерт, фрукты на палочке в сахарной глазури. [2] Огненная Свинья — события происходят в феврале 2007-го года (новый год по китайскому лунному календарю наступил 18-го февраля 2007 года и проходил под знаком Огненной Свиньи) [3] Война — подразумевается Афганская война (1979–1989 гг.) [4] Тэ-но-мэ — японское слепое чудовище-людоед, глаза которого находятся на ладонях; по поверьям, появлялся из слепцов, которых ограбили и убили. Во вселенной Дневника — редкая нежить, спектр условий для появления которой несколько шире фольклорного оригинала. [5] Сунь Укун — Сунь Уку́н — китайский литературный персонаж-триксер, царь обезьян, известный по роману «Путешествие на Запад» У Чэнъэня, где становится учеником Танского монаха. Персонаж Танского монаха, Сюаньцзан, основан на реально существовавшем человеке (который кардинально отличается от литературного прототипа). Дальнейшая ссылка Цзинь Лан на золотой обруч продолжает мотив взаимодействия Царя обезьян и монаха, поскольку именно надетый обманом золотой обруч монах использовал для того, чтобы контролировать обезьяну: как только монах начинал читать особую сутру, обруч начинал сжиматься, причиняя Сунь Укуну неимоверную боль. [6] Торчинов — Евгений Алексеевич Торчинов (22 августа 1956 — 12 июля 2003) — учёный-религиовед, синолог, буддолог, историк философии и культуры Китая. Кандидат исторических наук, доктор философских наук, профессор. [7] Цигун —комплексы традиционных упражнений, возникшие на основе даосской алхимии и отчасти буддийских психопрактик, выполняемые преимущественно с оздоровительными и терапевтическими целями. [8] ...в местной системе счёта — в Китае существует жестовая система обозначения чисел до десяти одной рукой; десятке соответствует кулак. [9] Eye movement desensitization and reprocessing — десенсибилизация и переработка движением глаз (ДПДГ, англ. EMDR) — метод психотерапии, разработанный Френсин Шапиро для лечения посттравматических стрессовых расстройств (ПТСР), вызванных переживанием стрессовых событий, таких как насилие или участие в военных действиях. [10] Шисюн — старший ученик того же наставника; Лис для Ян Вэя, соответственно, шиди (младший), а Сяо Ху, на правах старшей, шицзе для всех в группе, включая Цзинь. [11] Первой и Второй Сестрицей — в китайской ученической среде принято называть учеников, живущих в одной комнате, сёстрами или братьями; порядок такого "родства" определяется старшинством. [12] Сюань Ву — Чёрный Ворон (玄乌). [13] Землетрясение — несмотря на то, что события в мире Дневника преимущественно повторяют события реальной истории, это всё же альтернативная вселенная, где могут существовать определённые отклонения от нашего мира. Так, описанное землетрясение основано на Сычуаньском землетрясении 2008-го года, с примерным сохранением локации и количества жертв.