Дневник Экзорцистки. Маленький шаман узрел большого.

      

Снова заученно-смелой походкой

Я приближаюсь к заветным дверям,

Звери меня дожидаются там,

Пестрые звери за крепкой решеткой.

      

Н. С. Гумилёв

             Сяо Ху сидела напротив и пыталась испепелить меня взглядом.              - Так что вы трое сделали с наставником, пока нас не было?       - Четверо. С нами был учитель Ян.       - Хорошо, что вы четверо сделали?       - Уронили в реку, а когда показалась Дева Озера[1], пошли не по сценарию и выбрали добрую версию.              Она задавала этот вопрос уже десятый раз. Приходилось импровизировать: уронили книжку и сбросили систему до заводских настроек, учитель Ян выиграл в мацзян[2], мы приготовили волшебные пельмени хорошего настроения... В этот раз я вспомнила фольклорные мотивы.              - Ну тебя. Ещё скажи, что вы и Эрильсон в реку уронили.       - Ага. Правда, её притопить пришлось, она, с её-то характером, всплывала постоянно.       С другого конца гостиной прилетела подушка.              - Я всё слышу, Зануда!       - Раз слышишь, прикупи себе гирьки для погружения, а то тебя можно использовать как спасательный круг!              Вторая подушка пролетела в паре сантиметров от моего лица и шмякнулась об пол.              - С ума сойти можно. Наставник с этими его инновациями. Эрильсон, которая почти никого не задирает...       - Я просто не в форме!       - ...ты, которая с ней спелась. Грядёт конец света?       - И ты, которая научилась шутить. Точно последние времена настали. А вообще, Первая Сестрица, что тебя не устраивает? Уровень понимания повысился, уровень стресса упал, нас не гоняют до потери пульса, мы почти не ругаемся, Мэри не трогает Лю Дье. Что ещё тебе нужно для счастья?              Она промолчала, и эта тишина была красноречивее любых слов. Мы проснулись недавно — на час раньше положенного — из-за крика Бабочки. Я никогда не слышала раньше, чтобы люди так кричали во сне. Стоны, невнятное бормотание, храп, неизменным источником которого была Эрильсон — с недавних пор она начала спать на боку, потому что я живо заинтересовалась, не спасёт ли чей-то сломанный нос нас от соседства с зародышем трактора... Лю Дье кричала как зверёк на жертвенном алтаре. Пронзительный, отчаянный вопль скорее уж умирающего, чем спящего до сих пор стоял у меня в ушах.              - Прости. — Я потёрла переносицу, лениво отметив собственное обезьянничанье: точно так же делал мастер. — Ты не смогла?..       - Нет. — Сяо Ху налила себе в кружку тёплой воды и уселась на диване, скрестив ноги. — Она не хочет говорить. Даже наедине. Умылась и пошла в спальню. Укрылась с головой одеялом.              Лю Дье молчала и в тот момент, когда мы сбежались к её кровати. Сидела на постели, тяжело дыша, и густые чёрные волосы липли к её мокрому от холодного пота лицу. Она низко-низко опустила голову, но я успела посмотреть ей в глаза — и увиденное не внушало спокойствия. Взгляд обречённого на смерть. Наверное, так смотрел мой дядя, когда уходил в последний рейс.              "С-со мной в-всё в п-порядке. С-спасибо за в-вашу заб-боту".              - Прижать. И не выпускать, пока не расколется.       - Да ну тебя, Эрильсон! Ещё больше добить хочешь?       - Мне не нравится, как она смотрит. — Мэри села рядом со мной, скрестила на груди руки. — Если что-то с ней произойдёт, проблемы будут у всех. Поэтому в её интересах или справиться самостоятельно, чего она, очевидно, не может, или выдать всё начистоту.       - А как же уважение к личному пространству? А человеколюбие и гуманизм?       - У нас останется класс без компетентного наставника аккурат перед экзаменами. В задницу эти твои гуманизмы, Зануда.              Ей не было нужды так выразительно на меня коситься. Я прекрасно понимала, о чём столь благоразумно умолчала англичанка — не вмешайся наставник и она, на том отдалённом каменном дворе сжигали бы мой уже подгнивший труп. В таком виде я стала бы источником проблем для окружающих — и точно не тем фактом, что воняла бы как помойная яма. Люди смертны. Особенно, маленькие и хрупкие экзорцистские дети. Дар будто загодя расправлялся с теми, кто не мог выдержать его пламя, даруя быструю, хоть и болезненную смерть. Но если причиной было что-то иное...              Почему не уследили за ребёнком, а, наставник?              Проверки. Допросы. Очередная смена мастера у нашей многострадальной группы. Полетели бы должности, а может, и головы, если б у Трибунала тогда было плохое настроение. Узнай хоть одна живая душа, что в школе был заперт призрак — и её перерыли бы до самого фундамента. Так что моё спасение оказалось выгодно не мне одной; подробностей я не знала, но Высший явно был в курсе дел и занимался чем-то помимо незначительного вандализма.              - Мне пора уже. — Кусок не лез в горло, так что общий завтрак я решила пропустить. Остатки растворимого какао тоже источник углеводов, как ни крути. — Пробегусь лишний раз, если приду раньше. Вы постарайтесь её расспросить ещё раз, хорошо? Только без нажима.       - Ничего не обещаю. — Мэри кровожадно ухмыльнулась. — Trust the process, как говорится.       - Так, шоб я пришла, и таки не увидела тут пыточную, Эрильсон!       - Конечно, милая, я скатаю окровавленный ковёр до твоего возвращения.              На лице Сяо Ху явственно читалось: "И с какими только идиотами мне приходится работать".              Раз ступенька. Два ступенька. Прыг-скок — не сорвись, потерявшись в собственных мыслях. Я отчаянно нуждалась в движении, растрясти тревогу, смутные догадки и ожидание чего-то нехорошего. Гаденькое чувство нужно было разбить на множество маленьких. Что ж, у меня есть время подумать. Хорошенько подумать, и выдать наставнику готовый продукт мыслительного процесса. Видите, мастер — забочусь о вашем драгоценном времени! С началом нового семестра Лис решил эту проблему крайне изящно, сделав ставку на нашу автономность. Говоря проще, свалил часть своих обязанностей на нас с Мэри и Сяо Ху. Впрочем, нет.              Сначала он прогнал меня экстерном по истории, устроил экзамен, а уже когда я выдохлась в этой битве интеллектов, приняв собственное почти не позорное поражение, с довольным видом сообщил, что на этот урок я могу не ходить, предмет зачтён. Конечно, я могу оспорить, и сдать его повторно в установленное время, если меня не устраивает мой балл, но... Балл меня устраивал более чем полностью. Затем он сдал свой пост весьма миловидной девушке, предоставив ей рассказывать о генералах, императорах и мятежниках, и о том, как их бурная жизнь повлияла на оккультизм китайской традиции. Через две недели тот же фокус, что и со мной, он провернул с Сяо Ху и Эрильсон. И так мы оказались на должности старост — с ворохом обязанностей и отсутствием привилегий.              Три старосты, три группы по четыре человека. Лю Дье выпадала из этого стройного ряда, и наставник не спешил объяснять, почему. Короткий сухой приказ — с таким металлом в голосе, что даже Мэри не осмелилась перечить. Дополнительные тренировки групп тоже легли на наши плечи, будто были платой за его внимание. С нами он занимался лично; как невесело пошутила Эрильсон, поставил на самых быстрых лошадей. Она и Сяо Ху наверняка были такими — самыми сильными в классе, самыми усердными и понятливыми. Мне же досталась роль подопытного кролика. На мне было удобно экспериментировать: проверять, давать ли нам это упражнение, как бы получше объяснить, какие будут ошибки... Я не возражала. От кроликов тоже есть польза. Наставник занимался со мной чуть чаще, будто извиняясь за прошлую небрежность.              Апрельский ветер деловито сунул холодные пальцы мне за ворот ветровки. Как только мы смогли выходить на улицу и перестали выглядеть стаей пингвинов, Лис тотчас же выгнал нас на природу — на естественную поверхность, и хотя бы три тренировки в неделю мы проводили здесь, пачкались напившейся талым снегом землёй и зелёной травой.              - Верховный наставник, воспользуйтесь, пожалуйста, дверью.              Ворона у одного из окон оценивающе на меня посмотрела. Пользуясь случаем, фигурка кого-то из старшекурсников мгновенно исчезла из оконного проема. Вороний клюв повернулся стрелкой компаса, указывая на далёкий вход. Если пешком, то идти и впрямь прилично...              - Я, с вашего позволения, могу составить вам компанию, если вы пожелаете.              Компанию. У него ж крылья! Я так и не смогла ощутить благодарность к Высшему по-настоящему. Страх — в полной мере. Как и неприязнь. Я чувствовала себя разменной монетой, которой расплатились за спасение другого. Я была рада, что Лис выжил — как бы он ни относился ко мне поначалу, он не заслужил смерти, — и уж точно я не хотела бы снова стоять в похоронном дворике, смотреть, как огонь искажает его уже навечно беспристрастное лицо, пожирает волосы, так похожие на саван, и превращает человека, которому я оказалась обязана жизнью, в горстку сверкающего пепла. Но способ спасения... Будто посреди шахматной партии кто-то заменил фигуры, пустил коня скакать по клеткам, отправил слона в спонтанную диагональ, — и остался наблюдать, что из этого выйдет. Ощущать себя спасённой великой математической случайностью, и быть благодарной её источнику — то ещё удовольствие. Право на карму? Скорее уж, на развлечение для Сюань Ву.              Тяжёлая птичья тушка приземлилась мне на плечо. Отсутствующий глаз выглядел мелкой старой монеткой, и какой бы стороной она не выпала, это было явно не в мою пользу. Я двинулась в сторону корпуса. Неделю назад я думала, что мы трое похожи на вожаков в собачьих упряжках. Ведём свору, а нас самих ведёт наставник. Представила себя ездовой собакой — вот и катай желающих, Балто[3].              - Нужный вам корпус, верховный наставник.              Хороший корпус. И окон много. Все увидят, что я ездовая. Не волк, а лайка, хвост колечком. Надеюсь, Высший меня отпустит, и я смогу бежать на тренировку. Запас времени исчерпан, и сама возможность не опоздать была чудом. Волна перьев мелькнула перед моим лицом. Он превращался обратно со стремительной лёгкостью, будто лишался на миг всякой плотности, присущей материальному телу. Так накатывает на берег волна.              - Славная девочка. — Он хрипло рассмеялся. — Надеюсь, мои старые кости не натёрли тебе плечо?       - Ничуть, верховный наставник.       - Не составишь мне компанию ещё немного? — Улыбка его стала лукавой, как и ущербный прищур.       - Мне очень жаль отказываться, — ничуть мне не жаль, больно надо ходить с подозрительными дедками; ещё лампочки выкручивать заставит, — но у меня занятия с мастером и я ужасно к нему спешу.       - Ты знаешь, почему глупая птица должна лететь пораньше?              Я кивнула. Я сама повторяла себе этот чэнъюй[4], вставая с рассветом и сползая с кровати. Если господь обделил тебя талантом на раздаче, возьми упрямством и тренировками. Тащи своё бренное тело в зал и паши до седьмого пота, короче.              - Компенсировать недостаток способностей упорством, верховный наставник.       - Хороший ответ. Правильный. Но слишком однобокий, не находишь?              Далась ему эта несчастная пословица...              - Тебе не кажется, что птичка из истории победила не только потому, что вставала ранёхонько?       - Я не думала об этом, верховный наставник.              А вот о том, что я сейчас опоздаю к вашему же ученику, я думаю постоянно. Может, отпустите? А то он сделает из меня гефилте фиш[5].              - Воля это хорошо. Дисциплина это очень хорошо. Но решимость измениться, — вот, что сохраняет нам жизнь. В большинстве случаев.       - Я не уверена, что понимаю, о чём вы...       - Посуди сама. Птенчик из нашей сказки решил, что его реальность ведёт в тупик. Остался ли он всё тем же птенчиком, когда летел в тёплые края в первых рядах своей стаи? И долетел ли бы до них тот птенчик из начала истории? Ну а теперь... — Он потрепал меня по голове, и я инстинктивно чуть пригнулась. — Беги, дитя. И следи за ключами.       - Ты не сосредоточена.              Лис со скучающим видом смотрел, как я отряхиваюсь и снимаю повязку. Мы были у границы школы, где ещё сохранился полуразрушенный склад. Наставник облюбовал это место за мягкую траву и бетонные блоки в половину человеческого роста. Залезаешь на такой, закрываешь глазки — и топаешь по нему. Учись определять край на ощупь, девочка.              - Могу рассказать, мастер?              Он сел на блок и кивнул. Получалось, что я снова валяюсь у него в ногах. Я уселась на траву по-турецки, и принялась говорить.       - ...а ещё, когда я шла к вам, я встретила вашего наставника, и он мало того, что использовал меня как бесплатное такси, рассказал мне притчу. Ещё и за ключами сказал следить. Это очередное предсказание или розыгрыш?       - Что угодно. — Лис скрестил на груди руки. — Высший такой человек, что, если бы в девятом веке Линь-цзы[6] не сравнил природу Будды с дырой в нужнике, он сам изрёк бы этот афоризм.       - Бедняга Будда... А вы поняли, что он имел в виду этой историей про птенца и волю?       - Конечно. Но рассказывать не буду. Это твоя загадка.                     Я не говорила с ним по душам с того самого вечера. Его благосклонность была редкой гостьей, и чаще наши занятия и встречи проходили в молчании, нарушаемом лишь объяснениями и скупыми комментариями. Я не навязывалась лишний раз; пускай лёд между нами и тронулся, он по-прежнему оставался Старейшиной и моим наставником, и забыться, потерять ощущение пропасти, разделявшей нас, значило лишиться тех крох его внимания, которыми я обладала. Постоянная дистанция. Всегда на шаг позади него, избегая тени. Всегда — с почтительно склонённой головой. Шаг между нами был длиной в четверть века, если не больше.              Праздник Фонарей напоминал межевой камень в череде празднований. Уже весна, хоть ещё и по-зимнему прохладно; уже закончились каникулы, хоть в школу пока никто не вернулся. Пограничье. И никакие клёцки танъюань и юаньсяо[7] его не смягчали. Я отказалась от идеи различать их почти сразу же, и, как только стемнело, понеслась со всех ног к речке. Спуск к ней крутой, чуть выше того места, где я жгла Филиновы записи: вырубленные в склоне высокие ступеньки без перил, выходившие на небольшую площадку. Свалиться с них, ещё и в сумерках, с моей ношей — проще простого. А я аккуратненько, бочком… А, чёрт!              - Если собралась топиться, сделай это ниже по течению и не в моём присутствии.              Наставник сидел на берегу и наблюдал, как я ковыляю на одной ноге, вытряхивая из ботинка воду. Река напилась талого снега вдоволь, и здесь, в облагороженной и расчищенной её части, образовалось мелководье. Вода была ледяной до зубного скрежета.              - Праздник. — Я помахала связкой самодельных фонарей, над которыми сидела в прошлые вечера. — Если я вам помешала, мастер…       Он негромко вопросительно хмыкнул. Я… Сделала что-то не так? Та книжка от какого-то неизвестного автора из такого же безызвестного издательства соврала мне? Или экзорцисты не празднуют такие вещи? Никаких шествий духов в Праздник Фонарей, разумеется, не появлялось. Чуть изменялся общий фон, происходила циркуляция энергий… С точки зрения практики, ритуал был лишён смысла. С точки зрения сердца и этики — каждый наделял его смыслом сам, не нуждаясь в сонме призраков, мчащихся по ночному небу.              - Я думала, на Праздник Фонарей жгут фонарики в честь умерших родственников…       - На праздник Голодных Духов — жгут. А он в августе. Сегодняшние фонари должны носить эстетический и развлекательный характер.              Сожгу. Ритуально. Энциклопедия наколенная! Я чувствовала, как щёки стремительно краснеют — никаких фонарей не надо.              - Простите, я… я ошиблась. Я пойду…       - Полагаю, тебе лучше остаться в моей компании. Будет несколько досадно, если по воде поплывут не они, а ты.              Я опустилась рядом с ним, ожидая ощутить через ткань влажную землю или холодный камень, но приземление оказалось мягким. Лис упорно заботился о том, чтобы я не застудила себе внутренности. Наставник был одет легче, чем того требовала погода, но, похоже, нисколько не ощущал последствия своего выбора. Рядом с ним было… тепло. Это ощущение мало напоминало жар от открытого пламени или разогретой батареи; скорее, возле него не находилось места холоду.              - Вот, возьми. — Он протянул мне тяжёлую зажигалку в металлическом корпусе. — Давай ты будешь играть с огнём, когда я буду уверен, что ты умеешь с ним управляться? Не в моих интересах пожар.              Я впотьмах нашарила колёсико зажигалки, щёлкнула, ощущая ладонью рельеф. Интересно, зачем она наставнику? Никто не видел, чтобы он курил, да и табаком от него не пахло. Только благовониями и грозой. Тёплый свет, похожий по цвету на яичный желток, залил наши руки.              - Зачем вы мне помогаете, мастер? Я же нарушаю традицию.       - С точки зрения следования ритуалу, в каждом из твоих действий можно найти погрешность. С точки зрения намерений — те, для кого ты зажигаешь этот огонь, явно предпочли бы твоё аматорство механическому повторению традиций. Так что делай, как задумала.       - Я-то думала, вы меня отчитаете.       - Я не Конфуций[8], чтобы казнить за такое. Не со всем тебе можно будет так обходиться, но я ценю самостоятельность и свободу воли — в сочетании со здравым смыслом, разумеется, — так что не вижу смысла вмешиваться в твой персональный процесс. Тем более, когда речь идёт о чём-то настолько личном. Ни я, ни кто-то другой не вправе указывать тебе, как и когда чтить мёртвых — пока это для тебя безопасно.       - Спасибо, мастер. Мне просто… Не знаю, казалось необходимым сделать три фонарика. — Говорить было трудно, но я чувствовала, что должна объяснить наставнику, отплатить за его доброту единственным ценным для него — знанием. — В память о каждом, чей путь я хотела бы осветить, даже если он существует лишь в моём воображении.       - Я понимаю, кому предназначен первый. Скорее всего, догадываюсь, кто второй.       - Дядя. Дедушка со стороны отца, его не стало, когда я была совсем маленькой. И Хуэй Шэли. Я знаю, он собирался убить меня, он врал мне, но… Эти месяцы он был моим другом. Иногда — единственным, с кем я могла поговорить и кому могла выплакаться, когда было совсем тяжело и страшно. И пусть это, должно быть, глупо, но я хочу, чтобы хоть кто-то среди живых всё ещё его помнил. Чтобы кто-то зажёг фонарь и для него — даже если мой огонь будет единственным.              Мы смотрели на смазанные, изменчивые блики на тёмной воде. Светильники уносило течением, и золотой хвост из тепла и света казался следами невидимых духов, пошедших за крошечным маяком. Два фонарика, большой и маленький, замыкали шествие, будто старший вёл младшего по тому самому, неизведанному пути.              - Ты не будешь в этом одинока. Ни ты, ни пламя твоего фонаря.              Мы не произнесли больше ни слова. Только смотрели в темноту, пока даже призрак огня перестал не перестал быть различим. Я жалась к боку наставника, пытаясь согреться, слушала жалобный блеск воды, и искала в ночном небе ледяные осколки звёзд. Всё так же молча Лис мягко потянул меня за руку, когда стало совсем уж поздно и зябко, и как ребёнка, не выпуская моего запястья, вывел наверх, к ровной тропинке. Когда мы наконец дошли до школьных дверей, он замер в пятне тусклого света.              - Ты просила отыскать его для тебя. — В мою ладонь опустился клочок бумаги, исписанный размашистыми иероглифами. — Я нашёл его в записках Ляо Чжая, в самом начале.              Я расправила листок, и попыталась разобрать вязь скорописи. Всё те же синие чернила — будто море на карте.              - Там написано «будь счастлива и любима». Надеюсь, такое предсказание для тебя достаточно светлое?       - Более чем. Благодарю вас, мастер.              Наверное, — в ту ночь я старалась не перебудить остальных, отчаянно ища невозможного — высушить ботинки до утра, — даже гневным божествам не чуждо милосердие.              - А насчёт Лю Дье, мастер? Вы поговорите с ней?              Он просил нас докладывать о странном поведении. Наверное, поэтому взял в число старост меня — из-за богатого, чтоб ему, опыта. Должность стукача; но, если кто-то окажется идиотом вроде меня, плохо будет всем. Пусть призраков в школе больше нет, способов навредить себе изрядно. А мне уже достаточно похорон и бед на мой короткий век. Я пришла бы к наставнику и без его просьбы: вручить странное и непонятное взрослому, стянуть с плеч тяжесть ответственности не по возрасту и не по уму.              - Поговорю. Но не надейся, что мои разговоры её исцелят.       - Вы знаете о её секретах больше, чем мы, мастер?       - Вполне возможно.              Лиса. Старая хитрющая лиса. Ему такому курей таскать, никогда не попался б.              - Мне вы здорово вправляли мозги. Сначала тяжело, а потом легче становится. Будто и вправду вывих, только не в суставе, а в душе.       - Я рад, что ты открываешь для себя прелести психотерапии в моём скромном исполнении. Но ты сильно отличаешься от Лю Дье не в пользу последней. Как думаешь, чем?       - Из меня легче вытащить сведения, мастер?       - Почти. Ты хочешь, чтобы тебе помогли. Если брошенный котёнок пищит в кустах, шанс, что его найдут и спасут, выше. Лю Дье хочет совершенно противоположного — чтобы её не трогали. А я не могу спасти человека, который не желает быть спасённым.       - Но вы же... — Мне отчаянно не хотелось признавать его правоту.       - Не вправе влиять на волю другого. Даже если не считаю эту волю продуктом здравого мыслительного процесса. Так было и с тобой в начале нашего знакомства.              А потом я оказалась удачно упавшим жетоном в кармическом автомате чужого спасения.              - Я поговорю с ней. И сделаю всё, от меня зависящее, так что не строй пораженческую мину раньше времени. Не думаю, что Лю Дье столкнулась с чем-то столь серьёзным, как вы себе вообразили.              Воланчик-цзяньцзы метнулся вспугнутой птицей. Я ударила коленом, и металлические диски отозвались звоном, похожим на возмущённое чириканье. Лис отправил волан в полёт куда-то в область моего левого бедра, и я вывернулась в воздухе, чудом не упав. Прекрасная игра. С богатой историей. Из-за этого комка перьев на наборной головке из жести и пластика я чаще всего клевала землю носом и пачкала штаны травяным соком. Правила были элементарными, даже ребёнок поймёт — отбей воланчик телом, не используя рук. Мастер часто использовал цзяньцзы — ставил нас в пары, каждый раз меняя партнёров, чтобы мы приноравливались к чужому стилю, делил на команды... Было весело. И довольно грязно. Но если нашим соперником был Лис, единственное, что можно было сделать — принять неизбежность поражения. Со мной, Филином и Мэри он играл чаще — то, что для остальных было детской забавой, для нас оказалось полной неожиданностью.              Шмяк!              Воланчик нырнул в траву в паре метров за моей спиной. Я подняла его, подбросила, и носком отправила высоко-высоко, выше Лисовой головы. Сейчас эта штука уйдёт в пике у него за спиной, и... Наставник стремительным движением вдруг оказался в воздухе, извернулся, выведя ногу взахлёст, и мгновение спустя алые перья просвистели рядом с моим ухом. Мастер приземлился всё с тем же кошачьим изяществом. Это всё равно, что пытаться обыграть стену…              - Не устала? — Я покачала головой. Какая усталость, только сплошное разочарование в собственных навыках! — В этот раз лучше… относительно прошлых. Чрезмерно спешишь, но здесь единственный, кто способен тебя научить — опыт. И раз уж ты в силах, давай попробуем кое-что ещё.       - Я в вашем распоряжении.              Самое время достать кролика из клетки. Какой эксперимент поставим на мне сегодня, мастер?              - Высший учил нас так, когда я был примерно твоего возраста. Он предпочитал делать упор на ловкость и реакции, и по-прежнему считает, что нет ничего лучше практики. Так что он бросался в нас орехами.       - Орехами?!       - Да, в тот год как раз был на них урожай. Когда мы стали старше, он перешёл на камни.       - Но это же больно! И опасно!       - Если вовремя уклониться, то нет.              Я с ужасом уставилась на клапан чёрной матерчатой сумки, в которую наставник обычно складывал инвентарь. Когда взрослые ударяются во внезапную ностальгию, обычно это значит одно — они собираются провести с тобой те же манипуляции, что когда-то проделали с ними. Если добавляют: «Но это не больно!» или: «Ну я же живой, ничего со мной не сделалось!», вероятность близится к ста. Последний раз, когда отец якобы невзначай начал вспоминать о том, как успешно его лечили от простуды безо всяких лекарств, в меня влили изрядное количество молока с жиром. Я вернула богомерзкую субстанцию тем же путём — вместе с остальным содержимым желудка.              - Ты же не думаешь, что я буду кидаться в тебя камнями?       - Про орехи я тоже подумала, мастер.              Мягкий мячик стукнул меня по лбу и прикатился обратно к Лису, будто спущенный с поводка щенок.              - Дети не должны наследовать наши страдания.              Через час с небольшим я, грязная, потная и совершенно вымотанная, тащилась за Лисом. На время этого пути я была самым усталым и самым счастливым человеком во всей школе.              Лю Дье с того дня будто уронили в ледяную воду. Она была мила, спокойна, иногда — даже робко шутила, чего за ней отродясь не водилось. Я упорно вносила это в графу «странности» в еженедельных отчётах, и прекрасно видела — наставник не спускает с Бабочки глаз. Ему наверняка хватило одного залитого кровью ребёнка, и повторять этот опыт он не желал. Я выводила иероглиф за иероглифом, отстранённо наблюдая, как черты всё сильнее сливаются воедино — они склеивались друг с другом, как застывающая лапша в кастрюле, ещё немного, и превратятся в единый комок. Филин в очередной раз попытался завести разговор, что его стоило назначить старостой, о гендерном неравенстве в наших органах самоуправления и о собственной полезности, но тут мимо его носа пронеслись две одинаковые толстые тетради, расчерченные по датам и шкалам, словно дневники. Маотоуин икнул, и пятиминутка нытья закончилась, даже не начавшись. Вскоре на наших с Мэри столах обнаружились остывшие булочки и тёплая вода — человеколюбие Физику было не чуждо.              Близость экзаменов превращала меня в деспота и законченную эгоистку одновременно. Свою четвёрку я гоняла бессовестно — благо, никто не возражал. «Непородистые» дети были знакомы с гаокао[9] — ужасом всякого китайского школьника — и, очевидно, предпочитали науки оккультные шести предметам и семьсот пятидесяти баллам. Филин и Хон Мао были очень детальны, и к концу их рассказа волосы у меня на голове шевелились. Самоубийства. Вышедшие из окон несчастные дети, не выдержавшие и не сдавшие. Бешеная конкуренция, лишавшая и отдыха, и детства. Ноотропы. После такого напряжения бытие экзорцистом казалось сказкой! Так что я брала пример с остальных и принялась за подготовку. Меня ещё тревожило смутное беспокойство, но я гнала мысли прочь. Имя моей тревоге было Лю Дье. Она избегала меня, будто знала, кто донёс мастеру о её бедах, и я всё не могла отделаться от неестественного, неправильного убеждения — спокойствие в глазах Бабочки лишь улыбка висельника, и рано или поздно невидимая петля затянется. Похоже, я решила податься в провидцы, как мой несчастный дядя.              Слишком много пророчеств было на одну меня. Гуфу, Высший, теперь я сама занималась бог весть чем, ощущая нутром, что рано или поздно невидимая пружина чужой тайны распрямится. Кого тогда заденет? Примирение с прошлым давало мне непозволительное количество свободного времени — и я растрачивала его на тревогу о человеке, который не удостоил меня хоть толикой доверия. Вспышка злости помогала отвлечься; затем запал проходил, и беспокойство снова занимало мою голову. Займись я загадкой, было бы легче, но увы — чашка горячего какао и сытный поздний завтрак в день тренировки внезапно пробудили во мне аналитические способности.              Вот маленькая птичка — между пёрышек всё ещё пух, клюв в жёлтой окаёмке. Птичке отчаянно хочется вырваться из клетки, и она колотится об прутья с рассвета до ночи. Клетка наконец открывается, даруя птичке свободу. На свободе гуляет кошка, облизывая клыки.              Вот серьёзная, взрослая птица. Гордый орёл, привыкший парить слишком высоко, чтобы делить и полёт, и небо хоть с кем-то. Целый мир лежит под его крыльями — и никто не угонится за ним, не прервёт парения среди облаков и звёзд.              Оба летят вопреки всем привычным маршрутам.              Марьяна Волкобоева-Штейнберг умерла бы от страха, окажись она в заброшенном подземелье. Хорошая книжная девочка, она не стала бы лгать, бегать по тоннелям, — и уж точно не встала бы между драконом и яростью его[10], закрывая своего учителя от взбесившегося призрака. И — чего уж таиться перед самой собой! — я решила остаться экзорцистом ещё до того, как спустилась в тайный ход. Прежняя выбрала бы мечту и клятву. Иногда мне казалось, что она всё ещё смотрит на меня из зеркала с укоризной. Можно ли упрятать за стекло и призраков прошлого?              Гордец-наставник, из тех генералов, что не проигрывают ни одного сражения. Эгоист и себялюбец, для которого существуют только собственные честь, принципы и репутация, вопреки всему несётся спасать ребёнка, который не приносит ему ничего, кроме головной боли. За спиной у Старейшины осыпаются города и дрожит, сотрясаясь в корчах, земля.              Оба, и учитель, и ученик — уходят с линии огня.              Само изменение привычного уклада жизни создало для нас новую вероятность — и по чистой случайности пересечение оказалось удачным. В какой-то момент наши жизненные выборы привели нас к тупику, с судьбой-шпаной за спиной, и выбраться из такого живым невозможно. Острый клюв ножика царапает рёбра, кромсает печень, ищет, будто слепой котёнок, сердце…              Обглоданные кости одержимой девочки, не пережившей исполнения своего желания, валяются на полу кухонной подсобки, посреди картошки, лука и риса.              Изувеченное бездыханное тело достают из-под камней. Скулят поисковые собаки, вновь нашедшие мертвеца, оплакивают оборвавшуюся жизнь. У очередной жертвы землетрясения — белые, как молоко и лунный свет, волосы, ставшие седыми от пыли.              Одно движение. Два изъявления воль, столкнувшихся друг с другом, и тупик превращается в открытую улицу. Проступает новый пунктир судьбы.              Неужели я должна меняться каждый раз, как змея сбрасывает кожу, чтобы прожить на этом свете подольше?!              «Эта штука, наверное, сбрасывает», — я таращилась в глаз существа за забором. Прошёл уже месяц с небольшим с той тренировки, и собственная мысль вспомнилась неожиданно остро.              - …Источники обозначают это существо как фуси, подражая таким именем звуку его крика. В древних текстах оно описывается птицей, похожей на петуха с человеческим лицом, и считается предвестником войны.              На человеческую эта башка не смахивала ни разу. Тупая крокодилья морда с отсутствием даже намёка на переносицу. Ровная линия, образовывавшая его профиль, придавала ему сходство со скоростным болидом.              - Разумеется, последнее убеждение в корне неверно. Предки современных нам фуси в отношении человека были падальщиками, и вооружённые конфликты тех лет давали им пропитание, равно как и голод, и засухи. Чаще всего эти явления предшествовали мятежам или сопутствовали войнам, а фуси, осмелев в поисках пищи, попадались на глаза людям.              Я вычертила в тетрадке кривую, обозначавшую морду, наметила узкие и длинные, как у лошади, ноздри. Красавчик. Первый жених на селе!              - Вследствие визитов европейцев, как дипломатического, так и колониально-захватнического характера, произошло скрещивание фуси с кокатриксами, которых привезли в качестве экзотического зверя торговцы. Полученный гибрид на данный момент составляет основную популяцию фуси, чистокровных особей не встречали с 1901-го года…              Опиумные войны[11]. Мой старый учебник истории был чрезвычайно скуп на события, как только дело касалось востока. Половинка параграфа — в лучшем случае. Конечно, был ещё Клавелл[12], но его мне пришлось вернуть в библиотеку с мрачным: «Не осилила». С полной версией событий я ознакомилась здесь — и долго не могла перейти к следующей главе, чтобы продолжить подготовку. Даже само наименование нас, «экзорцисты», оказалось западной калькой — приняли его как единое и международное в тысяча девятьсот каком-то, по инициативе не таких уж благочестивых католиков.              Присутствие здесь Мэри, после всех тех ужасов, начало казаться будто… неправильным. Когда я наконец не выдержала и завела с ней разговор, Эрильсон тоскливо вздохнула и пресекла все вопросы: «Знаю. Великий Запрет действовал уже тогда. К счастью, моим предкам хватило мозгов, чтобы не замараться в этом». В тот же вечер, впрочем, Лис сказал, что, если Эрильсонам чего и хватило, так это удачи не разориться в те времена, когда остальные делали на наркотике и колониях состояние. Так эти двое меня успокоили, и подкинули пищи для размышлений — что, чёрт возьми, должно было твориться в мире, что экзорцистам уже в те времена запретили вмешиваться в дела государственные?!              - …Вес до центнера. Повышенная агрессивность. Стереоскопическое зрение. Порядка семидесяти зубов — можете не обольщаться, это не клюв, а полноценная челюсть. В шпорах и нижней челюсти содержатся ядовитые железы, но, по сравнению с кокатриксами, сила токсина слабее, как и ментальное воздействие.              Даже обломок эпохи динозавров умеет в ментальные практики, а ты — нет. Стыдно должно быть кому-то. Тренировкам этого аспекта наставник уделял особое внимание. Он видел во мне потенциал, и потому прилагал все усилия, чтобы вылепить из хаотичного таланта стройную систему навыков.              Базовые упражнения. Простенькие приёмы. Обязательно — защита и техника безопасности. Он учил меня отличать иллюзии от галлюцинаций, объяснял, как понять, когда кто-то пытается наслать на тебя видение, а когда причина его — ты сам. Здесь наставник был очень словоохотлив; видимо, навеянный Шэли образ его с алебардой, которая раз за разом вспарывала мне глотку, как нож — консервную банку, не пришёлся ему по душе. Краб крабом, но сделать из паразита симбионта мне ещё только предстояло — а до того момента на околицах моего сознания могли ошиваться всякие типы, резать мне шею, не боясь меня разбудить, насылать кошмары, и внушать мне одну и ту же картину: коридор, размеренный шаг, серебряный всполох, летящий в горло. Они были частыми гостями моих снов, коридор, алебарда и призрак.              Техника безопасности сводилась к контролю. Научиться не убивать себя и других взглядом к тому моменту, когда этот предел силы станет доступным. Просто и коротко. И мурашки по коже от такой простоты. Медитации, упражнения разной степени странности, вроде прогулок с завязанными глазами, и совершенно неочевидные вещи вроде гимнастики для мозгов. Таким обычно нагружают странноватых одарённых детей или вытаскивают больных после инсульта. Я не относилась ни к одной из этих категорий, но увы — мастер был непреклонен, и мне оставалось только покорно скрипеть полушариями. Если бы мозг был мышцей, к концу года я бы могла посоревноваться со Шварценеггером.              - Обитают возле горных и лесных массивов, деревенских кладбищ, а также в районах крупных помоек. Известны случаи, когда фуси разрывали неглубокие могилы. Собираются в стаи, для людей опасны слабо, — зачастую их нападения следствие провокации либо вторжения на их территорию, последствия списывают на собак. Ведут преимущественно ночной образ жизни. Разложение трупа происходит относительно быстро, до трёх месяцев для полного растворения, скелет обнажается за две-три недели. При столкновении ваша задача будет не только обезвредить фуси, но и уничтожить труп, чтобы не вызвать излишних волнений среди археологов и конспирологов.              На кислом лице Филина умирала мечта вписать своё имя хотя бы в палеонтологию. Существа плотные, но всё же энергетические, твари разлагались быстрее любого органического материала. Смерть уничтожала связи между частицами, и мёртвые монстры становились чем-то вроде заброшенной заводной игрушки, в которую уже некому вставить батарейки. Невозможные, неправильные для нашего мира, чудовища распадались на пепел, слизь и пыль с поистине чудовищной скоростью — реальность навёрстывала своё, пожирая тела детей энергий. Пожалуй, самыми плотными оставались только мы да умертвия — одарённый ли, проклятый, вопреки всему каждый из нас оставался человеком, прочно вплетённым в материальность этого мира.              Я вписала коэффициент разложения для фуси в углу тетрадного листка. К образу экзорциста приклеились ещё две профессии — мусорщика и трупожога. Я восприняла эту необходимость легко: облить тушу бензином, спалить где-нибудь на пустыре или запихнуть в цистерну, вроде тех, где копят дождевую воду, и поджечь там. Горят твари хорошо — огонь очищает и ускоряет разрушение связей между частицами. Сжигать тело в принципе рабочий метод, сколько убийц подтвердят. А как иначе? Не нести же разочарование какому-нибудь любителю динозавров тем фактом, что так хорошо сохранившийся скелет подозрительно молод, да ещё и растворился в мелкую сверкающую пыль прямо под музейным стеклом.              - Мне нужно отлучиться. Ненадолго. — Лис смерил нас пристальным взглядом, задержавшись на мне и Мэри; возле него приплясывал от нервов щуплого вида молоденький старшекурсник, только что шепнувший что-то наставнику на ухо. — Пока меня не будет, ни с места. Если кто-то двинется к вольерам в моё отсутствие, высеку. Лично.              Я пожала плечами и продолжила штриховать голую, как у стервятника, шею чудища. Серьёзная угроза, он нас толком никогда и не бил. Бессмысленная, впрочем — нужно быть безумцем, чтобы сунуться к центнеру злобы и чешуи, вооружённому почти сотней зубов. Ну у тебя, красавчик, и челюсть...              И вообще, наставник, это было обидно! Как будто я устраивала вам проблемы с того злополучного дня.              Царственный силуэт скрылся за поворотом. Мы остались предоставлены сами себе — сидели на узких скамейках, словно стайка воробьёв на проводах. Я сидела ближе всего к вольеру, рядом с Лю Дье, прямо перед флуоресцентной жёлтой линией на бетоне. Будто волны штормового моря, вот-вот готовые лизнуть мне кеды. Редкие перья шеи я обозначила быстрыми, петлеобразными линиями. Несколько прямых — бороздки. Плотная, почти сплошная, штриховка вокруг круглого глаза. Кончик гелевой ручки дал жирную каплю в углу глазницы, обозначив и без того выразительную впадину. Лёгкое движение рядом со мной, будто птица вспорхнула с ветки. Лю Дье решила размять ноги, похоже. Чуть зубчатая линия пасти...              Стоп.              Там же вольер.              Куда?!              Лю Дье, сжимая что-то в руке, метнулась к вольеру с животной скоростью. Я вскочила, и тетрадка полетела под ноги, прямо за жёлтую линию, вопреки всем приказам. Два прыжка, тёплое запястье под моими пальцами, выворачивающееся из хватки с невозможной для этого хрупкого тела силой. Щелчок, короткий зелёный всполох. Бабочка рванулась в узкую щель открытой двери, будто мотылёк в лягушачью пасть. Я схватила её непонятно за что — плечо, коса, ткань ученической робы... Переплетение ног и рук. Противостояние намерений — внутрь и прочь. Это длилось долю секунды: я не слышала звуков, только частую тревожную дробь, которую отбивала моя кровь в висках и ушах. Обречённый взгляд тёмных глаз. Ощущение падения, вроде того, когда пропустишь ступеньку. Толчок, моё сопротивление...              Мы обе упали на серый песок загона. За спиной тяжело лязгнул замок. Ключ сверкающей рыбкой пролетел по песку и замер, зарывшись наполовину. Я видела его отвратительно чётко — толстая ножка со странной резьбой, брелок в виде маленького талисмана фулу[13], внизу, под вязью иероглифов, кодовый номер. Символы светились красным, и песчинки казались обагрены свежей кровью.              Дверь заперта. Фуси сидела в отдалении, подобрав под себя ноги, словно курица-наседка. Активны в ночное время, значит... Сейчас я аккуратненько, на цыпочках, возьму ключ, и мы с Лю Дье дадим отсюда дёру. Тварь наверняка дремлет, зачем её лишний раз беспокоить... А там наставник уже решит, кому из нас пороть задницу, если вообще узнает...              С лёгкостью, не вязавшейся с грузной тушей, фуси поднялась на ноги. Мы так и замерли друг напротив друга — я на полусогнутых, и птица размером с кавказскую овчарку. Я с немым ужасом заметила её лапы: мощные, покрытые тусклой чешуёй чёрного цвета, и с острыми изогнутыми когтями, каждый с мой палец. Чудовище склонило голову набок, сделало шажок, другой... Я видела, как трепещут на слабом ветру перья его хохолка.              Прежде, чем хоть какая-то мысль посетила мою черепную коробку, фуси дёрнула шеей. Глухой звук сомкнувшихся челюстей разнёсся по загону громовым раскатом. Тварь проглотила ключ. Алый свет прощально мигнул в районе её горла, и исчез, как исчезает закатное солнце в тёмной пасти горизонта. Оранжевый глаз, круглый, словно апельсин, вперился в меня — и взгляд этот не сулил мне ничего хорошего.              Открыть дверь. Воля, намерение, импульс, как делали это Данька, наставник и Шэли: частицы энергии, пляшущие вечный хаотичный танец вселенной, окрашиваются твоим контролем, и меняют маршрут — облепляют предмет, делают воздух густым и плотным, вынуждают лишённый ключа замок провернуться, ведь частицы внутри него уже жмут на штырьки и бог его знает, что ещё там в замке, главное, что реальность подчиняется тебе и только тебе...              В замочной скважине было сопротивление. Глухо. Запечатано. Раз за разом я билась в стену, неподвластную ни моей воле, ни моей силе. Неужели вы, Верховный наставник, предупреждали меня об этом?!              Я бросилась вдоль забора прежде, чем фуси прыгнула на моё место, подняв тучу песка. Лю Дье привалилась к двери, безмолвная и неподвижная; я решила бы, что она потеряла сознание, но её глаза были широко распахнуты — и смотрели куда-то очень далеко, за пределы нашего мира.              - Откройте чёртову дверь! Экзорцисты вы или кто?!              Я со всей силы ударила об ворота, из которых выпускали чудищ в загоны. Ручек нет, замок с той стороны, но вдруг меня услышат?.. Туша фуси впечаталась в металл мгновением позже, и когти издали отвратительный, душераздирающий скрежет. Будь там моя рука, мясо бы сошло лоскутами.              - Не можем! Нужен специальный ключ! Там заклинание открытия!..       - Так позовите наставника! Или мне ждать, пока оно его переварит?!              Кажется, кто-то уже убежал за поворот. Мэри и Сяо Ху вдвоём согнулись над замком: Эрильсон ковыряла ножом скважину, губы Сяо Ху шевелились в какой-то не то молитве, не то заклинании. Прыжок. Вбок. Снова вбок. Петля. Как заяц, который водит волка по снежной равнине. Всё, что в моём распоряжении, — овал песка да высокий, в три метра, забор. Прыжок через хвост, который метит в ноги. Почти как с мячиком, которым кидался наставник, только здесь вместо поролона — клыки и когти. Я долго не выдержу, и рано или поздно... На кой чёрт я решила спасать Лю Дье?!              Если влезть на верхушку забора... Я разогналась и прыгнула, повиснув на решётке, и тут же разжала пальцы. Меня прошибло током; похожее чувствуешь, когда бьёшься локтем, только сейчас я вся была этот ушибленный, болящий до онемения локоть. Песок и металл счесали мне кожу до крови. Оно уже совсем близко. Красный песок. Красная зловонная пасть.              Кровь.              Если в венах моих поёт пламя...              Я ударила содранной ладонью прямо по оскаленной морде, размазывая кровь об грубую кожу и перья. Там, где касалась моя рука, расцветал огонь. В крови наивысшая концентрация энергетических частиц. В носу что-то щёлкнуло, но это было уже неважно — голову фуси объяло пламя.              Тварь заверещала. Высокое и тонкое шипение, словно из пробитого колеса, перемежалось гортанным, неподвластным человеческому тембру глубоким рыком. Казалось, камень колотится об жестяное ведро. Я разогналась, чудом увернувшись от взбесившийся птицы, которая металась от боли — золотой огонь танцевал на её перьях, превратив хохолок в сверкающий султан. Тучи песка вздымались под страшными лапами, на зубах заскрипело. Не касаясь забора, прыгнуть вверх. Импульс!              Раздался оглушительный треск издыхающей техники. Коробка с начинкой для электрического пастуха оплавилась и заискрила, а затем стихла. У каждого вольера — изолированная система защиты. Такую ставят на загоны с лошадьми, чтобы не сбегали. У этого вольера защиты уже нет — только горелый пластик. У меня достаточно крови, которую гонит обезумевшее от страха сердце, я слишком хочу жить, и, если потребуется сжечь весь этот забор и всё, что за ним, я сожгу его дотла. Я — сбегу. Я не умру здесь, на песке, как раб на арене Колизея. Я не дам себя убить. Не дам!..              Клыки сомкнулись на моей икре в тот самый момент, когда я была почти на самом верху. Пасть на семьдесят зубов — грех ею что-нибудь не хватать. Я ещё дёргалась несколько долгих секунд, молотя свободной ногой то по воздуху, то по обгорелой башке, но — ещё один рывок, пальцы мои разжались, и падение вышибло из меня дух. Что-то знакомое и светлое ещё мелькнуло где-то там, на смазанных дорожках к вольеру, но это было за забором. Здесь моя реальность сжалась в крохотный пятачок: песок, навалившаяся на меня туша, запах горелого мяса, и оранжевый глаз, заслонивший мне солнце. Вот и всё. Сейчас оно разинет пасть и...              Вместо клыков пришла молния.              На мгновение я потеряла всякую возможность видеть. Белый с голубоватым отливом свет залил всё, и я зажмурилась, — свет пробился сквозь веки, став красным от их тонкой кожи. А когда я открыла глаза, рядом был наставник. Голова фуси таращилась в небо, и глаз цвета мандариновой шкурки медленно мутнел, покрываясь плёнкой. Вместо крови от среза тянулась полоса расплавленного стекла. Песок вскипел, встал дыбом, и превратился в сияющий стеклянный гребень, похожий на коралл. Безголовая туша улепётывала прочь, натыкаясь на стены загона. Кровь била из рассечённых артерий, сияла на солнце алыми бусинами, и в следующий же миг смешивалась с пылью и пятнала перья. Кармин. Сиенна. Сажа.              Красный, соприкасаясь с окружающим миром, рождал новые оттенки — пролитая на палитру случайная краска. Бесполезные крылья беспомощно трепыхались в такт посмертному бегу. Я слышала только тяжёлые шаги лап, шорох песка да трепет перьев, словно вопреки всякой логике, лишь фуси была живой — мёртвые тишина и оцепенение царили вокруг.              Я медленно подняла голову. От ботинок наставника к коленям, к поясу, скользнула взглядом по отведённой в сторону руке... Белые как мел пальцы, собранные в жест-меч: указательный и средний вместе, прямые, как клинок, остальные поджаты и собраны — плетёнка-рукоять, не иначе. Тонкая струйка крови с прокушенной губы лениво пересекала его подбородок, будто трещина ползла по старинной фарфоровой маске. Выше смотреть я не рискнула — глаза мастера метали молнии не слабее той, что разлучила голову фуси с её телом.              Ботинки рядом с моим лицом скрипнули, развернулись, и двинулись в сторону выхода. Я неловко встала на четвереньки, пытаясь подняться. Меня колотила дрожь. Он убил её. Голыми руками. Зачем ему вообще алебарда?! Он сам оружие! Лю Дье уже болталась у Лиса на плече. Судя по лёгкости его движений, когда он поднимал её, по-прежнему неподвижную и безмолвную, Бабочка для него была легче пёрышка. Дверь щёлкнула, раскрываясь, и наставник шагнул наружу. Я захромала за ними следом, неловко ковыляя непослушной ногой. Рядом с нашей группой уже хлопотал кто-то из учителей. Под скамейкой в позе, достойной Рубенса, разлёгся Филин. Эрильсон показала мне большой палец, и вылила на рыжую голову целую бутылку воды. Из моего рюкзака, между прочим!              Адреналин понемногу стихал, уступая место боли. Я старалась не смотреть на собственную ногу — кровь капала с неё на землю, оставляя красный пунктир от площадки зверинца к тому месту, куда вёл нас мастер. Почти дорожка Гензель и Гретель, только вместо хлебных крошек — горячие капли. Я плакала молча. Нужно было просто позволить слезам течь, тихо-тихо дышать, но ни звука, ни всхлипа. Кровоточащий нос понемногу перестал булькать и хлюпать, кровь спеклась на подбородке — нечем было вытереть. Голова кружилась, и мне стоило больших усилий тащиться за наставником по ступенькам. Слабость тянула в вязкую темноту — там не болит, не жжётся, не бьёт в распухшей икре молотком. Я цеплялась за тело, за ощущение себя в нём, за боль, за жжение, за колотьё в боку. Надо просто представить, как в такт с дыханием холодный невидимый чулок натягивается на ногу, закупоривая кровь и боль в ране. Пунктир за мной становился то реже, то чаще, — я всё никак не могла выиграть битву за собственное сознание окончательно. Дыши. Просто дыши, иначе растянемся в очередном коридоре, и придётся тоже болтаться у наставника в руках, как грустная выпотрошенная курица...              Лис привёл нас к своему кабинету и отпер дверь. Я замерла на пороге, не смея войти.              - Тебе особое приглашение нужно? — Он опустил Лю Дье на диван, сложив по пути ширму.       - Я не хочу портить вам ковёр, мастер.              Он обернулся — впервые за всю дорогу — и замер, глядя на окровавленную штанину. На мгновение мне показалось, что сейчас Лис плюнет, закатает меня в свой драгоценный ковёр, и выбросит где-нибудь подальше.              - Почему не сказала?       - Вы не спрашивали...              На дальнейшие расспросы он тратить время и нервы не стал — цапнул меня под мышки и усадил, чуть ли не впечатав в кресло. На несколько минут он скрылся в ванной, зашуршала вода, тонким звоном отозвались склянки и зашелестели пакетики. В поле моего зрения вновь оказался наставник, вооруженный тазиком, ножницами и новым брусочком мыла.              Он стянул с меня обувь, вспорол мне штанину до колена. Голень была густо измазана подсохшей и свежей кровью, слюной и немного песком. Я хотела было воспротивиться — сама себе рану промою, я ж не умираю! — но Лис так на меня посмотрел, что мне осталось лишь вжаться в спинку кресла и оставить всякие мысли о сопротивлении. А то закатает в ковёр и притопит. Чтобы наверняка.              Мне не было больно — я чувствовала только пощипывание в содранной ладони да то, как греется компресс на переносице. В остальном же я слабо ощущала хоть какие-то манипуляции — похоже, наставник отключил любые ощущения в этом участке; проведённый пальцами круг, проходящий аккурат по колену, лёгкий тычок, и я перестала быть хозяйкой своей же ноге. Мыльная пена стала розовой от крови, на радужных пузырях то и дело кружились тёмные крапинки песчинок. Укус оказался не очень глубоким — больше болел разрыв тканей, чем их прокол. Я завороженно смотрела на неправильный овал из тёмных, неравномерных дыр, окружённых опухшей кожей. Лис глубоко вздохнул, — я ощутила его дыхание кожей на ещё подвластном мне участке, — и медленно, с усилием, повёл ладонями снизу вверх, сминая рану.              Боль. Щекотка. Ощущение, что что-то горячее бурлит под моей кожей, — первичный бульон, не иначе. Я то чувствовала каждый сантиметр от лодыжки до колена, то нервные окончания вновь уходили в отказ, оставляя меня в неведении, — рычаг заклинило, и теперь меня мотало от ощущения к его полному отсутствию. Бисеринка пота заструилась у наставника по лбу. Кажется, у него дрожат руки...              Лис отдёрнул ладони так резко, будто моя икра превратилась в раскалённый металл. Вместо раны на коже было уродливое красное пятно, опухшее и глянцевое. Я так обрадовалась, что больше не изображаю жертву дырокола, что чуть не упустила, — я впервые слышала, как мастер дышит. Неужели собирать кого-то заново настолько сложнее, чем разрушать?              Знакомая мазь, жирным слоем, и плотная повязка, превратившая мою ногу в кусочек Рамзеса Второго. Лис снова скрылся в ванной, и я с тревогой заметила, что на паре шагов его чуть повело в сторону. Впрочем, вернулся он прежним: сосредоточенным, собранным и безмолвным. В руки мне была всунута чашка с какой-то травянистой жижей отвратного вкуса. Я молча выпила эту дрянь, стараясь не морщиться, и, желательно, дышать через раз. Попривередничаешь тут, когда наставник вручает питьё с лицом человека, решившегося на убийство...              - Это крововосстанавливающее. Частично, оно нейтрализует яд. — Похоже, Лис заметил, что я как-то уж слишком придирчиво осматриваю дно чашки. — Специфического противоядия от токсина фуси нет, так что придётся потерпеть, пока твой организм не справится с ним самостоятельно. А теперь, раз уж ты не пытаешься умереть от кровопотери...              Он наклонился ко мне, и в светлых глазах сверкнул голубой огонь:              - Уж соизволь объяснить, что ты делала в вольере после моего прямого приказа?              Он зря разменивается на молнии. Ему и голосом можно убивать — уж кто-кто, а наставник будет в этом куда успешнее несчастной чудовищной птицы. Я посмотрела на Лю Дье. Та сидела, сжавшись в комочек и низко опустив голову, так, что волосы скрывали глаза. В её руках исходила паром ещё одна чашка.              - Лю Дье открыла в него дверь. Не знаю, как. Точнее, откуда у неё взялся ключ. Я попыталась её остановить, не удержала равновесие и... — Я обречённо пожала плечами. — Ключ фуси сожрала, так что, наверное, он на каком-то из этапов её пищевого тракта.              Мгновение мы смотрели друг на друга, сойдясь в немом согласии: мне не было нужды спрашивать, чтобы понять — мастер точно так же вспоминает слова Высшего. Интересно, что сам Лис думает про своего учителя? Властвуют ли над ним те же напряжение и недоверие, что и надо мной, или?..              - Вы меня выпорете? — Интересовалась я опасливо: хоть и заслуженно, но страдать за благие намерения не хотелось. — Всё же, я правда нарушила ваш приказ и...       - Тебе что, хочется? — Я изо всех сил замотала головой. — Вот и не напрашивайся.              Он выпрямился и повернулся к Лю Дье, потеряв ко мне всякий интерес. Пальцы Бабочки мелко дрожали — вот-вот чашка выпадет и окропит содержимым диван, колени и пол.              - Я з-з-заслужила. — Голос у неё был едва слышный и будто надтреснутый. — Л-лучше в-в-всего д-для ме-меня б-будет ум-м-мереть. Л-легче. В-всем легче. Он з-знает. В-в-всё знает. П-про м-меня, п-п-про вас... В-вы б-бы с-сказ-з-зали, чт-что я п-п-погибла в-во время сп-спарринга. Н-не сп-правилась. П-пы-пыталась кого-то за-защитить. Н-неважно. Т-так б-было лучше. Т-такую смерть он бы п-принял.       - Заслужила, значит. А твои друзья заслужили видеть твой вырванный кишечник? Она, — Лис, не оборачиваясь, указал на меня, — заслужила рисковать собой, калечиться из-за тебя? Кто бы вручал её родителям урну с прахом, если бы фуси её убила? Ты?              Меня пробрал мороз. Я не задумывалась о перспективе собственной смерти там, в вольере, — это было событие совершенно далёкое и будто невозможное, вопреки всякому риску. Наверное, если совсем осознать, насколько ты хрупок и смертен, можно поехать крышей.              - Работник, в чью смену ты украла запасной ключ, получит взыскание и штраф. Цзинь Лан повезло, и она отделалась только прокушенной ногой и царапинами. Я молчу о твоих одногруппниках, которые могли попасть ещё и на твои похороны. Если ты действительно так печёшься о чужом благополучии, то почему твоё решение умереть причинило вред стольким людям?              Почему он не говорит о себе? Ему, очевидно, пришлось бы отвечать за смерть в его смену, и он не отделался бы взысканием — человеческая жизнь не ключ, за который можно вычесть из зарплаты процент. Его бы не задело, слишком важная птица? Или наставник не считает себя кем-то, кого стоит упоминать? И вообще, кто этот загадочный "он", и что за дела были между моим наставником и Лю Дье?!              - Н-не н-нужно б-б-было м-меня сп-пасать.              Лис обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как я меняюсь в лице. Мгновение, короткая переглядка, и он снова отвёл глаза. Видимо, буря, поднявшаяся в моей душе, была для него ощутима — и неприятна. Мне очень хотелось кричать, возмущаться, сыпать аргументами, но я молчала, прикусив язык. Я здесь — гость. Негоже затевать ссору в чужом доме, в присутствии хозяина. Всегда на шаг позади, почтительно склонив голову — даже если пытаешься отговорить друга от непоправимого. Друга. Друг ли я вообще для Лю Дье?              - Если действительно хочешь смерти, то пусть она не причинит неприятностей тем, кто тебе дорог. Если же ты ищешь решение — найди другой способ. На тот свет опоздать не получится. Цзинь Лан, — он подошёл ко мне, чуть коснулся руки, — могу я попросить тебя вернуться в комнаты?              На самом интересном месте!..              - Конечно, наставник.       - Если будет кружиться голова, подожди меня в коридоре. Я не хочу искать тебя по всем лестничным пролётам и проверять, на месте ли содержимое твоего черепа.              У меня было содержимое черепа? В голове моей опилки, да-да-да. По крайней мере, по вашим прежним словам, мастер.              - Благодарю вас за беспокойство обо мне, наставник.       - Иди медленно. Не сильно нагружай ногу. — Он немного сощурился, видимо, оценивая степень моего ранения и дальность пути. — Я попрошу Ян Вэя, чтобы встретил тебя и помог дойти.              Голова была предательски ясна и чиста — и не оставляла мне ни единого шанса сослаться на недомогание и остаться в кабинете, чтобы получить хоть какие-то ответы. В конце концов, я тоже причастна! Куском изувеченной голени.              Я стояла в коридоре, ждала, когда по нему прокатятся торопливые тяжёлые шаги учителя Яна. Сейчас он подойдёт, даст мне руку, непременно начнёт ворчать и наверняка что-то да скажет про мои героические трепыхания по загону. Всё, как всегда.              Вот только гроза, которая назревала над нашими головами, уже разразилась безмолвным штормом. [1] Дева Озера — фольклорный персонаж, персонаж или ряд персонажей в цикле Артуровских легенд. Цзинь Лан использует довольно вольную трактовку образа по мотивам сказок, где главный герой роняет в воду предмет, и из воды появляется дева с драгоценной копией утраченного; честность героя, отказывающегося от богатств, приводит к тому, что и оригинал, и копия оказываются в его руках. [2] мацзян — маджонг или мацзян — китайская азартная игра с использованием игральных костей для четырёх игроков. [3] Балто — легендарный пёс, ездовая собака из упряжки, перевозившей медикаменты во время эпидемии дифтерии в 1925 году в городах штата Аляски, США. [4] чэнъюй — устойчивый оборот, чаще всего состоящий из четырёх иероглифов; здесь речь о выражении 笨鳥先飛, "глупая птица летит первой", и используется для описания человека, который не наделён талантами и вынужден компенсировать это упорством. [5] гефилте фиш — традиционное еврейское блюдо, рыба, начинённая фаршем из мяса этой же рыбы. [6] Линь-цзы — китайский наставник чань-буддизма, основоположник одноимённой школы. [7] танъюань и юаньсяо — китайское блюдо, приготовляемое из муки клейкого риса, смешанной с небольшим количеством воды, которому придают форму шариков и затем погружают в кипящую воду. [8] Конфуций — Лис использует одну из версий истории о конфликте Конфуция и некоего Шао-чжена Мао, которого Конфуций казнил, некоторое время находясь на государственной должности. Вариантов и причин такого развития событий много, и здесь Бай Ху ссылается на версию, где причиной казни было несоблюдение виновным ритуала. [9] гаокао — всекитайские государственные вступительные экзамены в вузы.  [10] между драконом и яростью его — Цзинь Лан цитирует строчку из "Король Лир" Шекспира. [11] Опиумные войны — военные конфликты на территории Китая в XIX веке между западными державами и Империей Цин (1839 г. – 1860 г.). Привели к значительному ослаблению Китая, массовому вымиранию и деградации населения из-за распространения наркотика. Столетие унижений начинается именно с Первой опиумной войны. [12] Клавелл — Джеймс Клавелл, американский писатель и сценарист, наиболее известный как автор романа «Сёгун». Цзинь Лан говорит о другом его романе "Тай-пэн" или "Тайпан", действие которого разворачивается в Первую опиумную войну. [13] фулу — китайская разновидность амулета: письменная форма магического заклинания.