Diminuendo

Около девяти часов вечера в здании стоит мертвая тишина. Но, по правде говоря, Баки искренне наслаждается такими моментами. Ему нравится, когда студия находится в полном его распоряжении, – здесь только он, музыка и танец. Ничего не отвлекает, он свободен от чужих взоров и критических замечаний. В такой атмосфере он наиболее продуктивен. Дольше него торчат в здании только костюмеры, но они, как правило, безвылазно сидят в своем подвале. Иногда, уходя домой, он слышит гудение швейных машин через приоткрытые окна и видит приглушенный свет ламп. Тони и его люди частенько засиживаются за работой до глубокой ночи. Баки подозревает, что на то есть причина – шансы, что после заката в ателье забредет какой-нибудь танцор с требованием немедленно подправить шов, крайне малы. Когда Стив заходит в студию, Баки вовсю занят растяжкой – обернув эластичную ленту вокруг стопы, он вытягивает ногу выше головы. Он-то планировал позаниматься чуть подольше, но Стив вряд ли ему позволит и попробует вытащить его домой любыми способами; он всегда ворчит на Баки, если тот проводит за работой больше двенадцати часов кряду. Но дело в том, что Баки абсолютно некуда и не к кому спешить. Ему даже не приходится волноваться из-за своей кошки – его не в меру любопытная соседка-пенсионерка просто обожает Юпитер и по звонку с удовольствием зайдет, чтобы накормить ее и поиграть с ней, а заодно и разведать обстановку в его квартире. – Привет, – говорит Стив. – Я могу посмотреть? – Да, конечно, – отвечает Баки, не отвлекаясь от своего занятия. Прошлой ночью он решил, что не будет рассказывать Стиву о звонке Локи. У бедняги и так полно хлопот в связи с предстоящим сезоном, и Баки не хочет давать ему еще больше поводов для стресса. Он знает, что Локи обязательно поставит его в известность, если у него появится какая-то новая информация. До этих пор нет никакого смысла беспокоить Стива. Стив плюхается на пол у противоположной стены и принимается закусывать морковкой, которую он принес с собой, глядя на то, как Баки упражняется. – Ты закончил на сегодня, – говорит Баки, заметив, что Стива влажные волосы; наверное, он только что вышел из душа. Стив пожимает плечами. – Я мог бы еще потанцевать, если хочешь. Над чем ты работаешь сейчас? – «Болеро», – немного застенчиво отвечает Баки. – Хочу добавить его в свой репертуар. – О, это была моя первая роль в качестве премьера, – солнечно улыбаясь, произносит Стив. Баки прекрасно помнит, как прилетел из Нью-Йорка, чтобы посмотреть на его «Болеро». Он сидел в зале рядом с матерью Стива, держа ее за руку, пока она сквозь слезы радости смотрела на то, как танцует ее великолепный сын. Баки и сам, кажется, даже ни разу не моргнул за время короткого выступления. 2009 был годом большого прорыва для Стива. Он тогда получил престижную награду Prix de Lausanne в Швейцарии; ему было восемнадцать, и это был последний год, когда по возрасту он мог участвовать в соревновании. Через три месяца он получил предложение присоединиться к труппе в качестве солиста. А спустя всего один сезон, когда ему только исполнилось двадцать, он стал самым молодым премьером в истории труппы. Это была его победа, но она была омрачена тем, что через несколько месяцев его матери не стало. – Если хочешь, я могу помочь тебе с этим, – предлагает Стив. Баки какое-то время обдумывает предложение и говорит: – Давай. Музыка льется из маленьких Bluetooth-колонок – настойчивый ритм с неуклонно возрастающим напряжением. Баки танцует лицом к зеркалу, и в отражении видно, как Стив наблюдает за ним. Его взгляд тяжелым грузом ложится на плечи Баки, словно придавливая к земле. – Ты напряжен, – отмечает Стив и добавляет, когда Баки останавливается: – Продолжай. – Непростое место, – выдыхает Баки, вставая на полупальцы. Его мышцы уже горят от напряжения. – «Болеро» – очень чувственное произведение, и тебе не стоить быть таким скованным. Разреши мне? – спрашивает Стив, подходя ближе. – Да, конечно, – отвечает Баки, и Стив встает за его спиной. – Просто доверься музыке. У тебя классическая школа, и потому ты слишком зацикливаешься на сюжете и поиске совершенной формы. Но в «Болеро» нет ни сюжета, ни совершенной формы, – Стив обнимает его сзади, решительно проводит рукой по его груди, влажной от пота, останавливаясь на талии. – Ты должен показать свое тело и то, на что оно способно. Сделай его еще одним инструментом в оркестре и сыграй мелодию. Ладонь Стива спускается ниже к бедру, обжигая, как раскаленный металл. Баки осторожно наблюдает за ним в зеркале, пытаясь разгадать странное выражение его лица. – Когда ты вымотаешься ближе к концу, – а это произойдет, – не надо пытаться это скрывать. Наоборот, пусть это будет заметно. – Как в финальном акте «Жизель», – говорит Баки. Вилисы кружат принца в призрачном хороводе, пока он не падает на землю, бездыханный, и предельная усталость танцора должна передать его агонию. – Да, как в «Жизель», – Стив придерживает Баки за бедра, направляя его и задавая ритм. – Сосредоточься на этом движении. Прислушайся и почувствуй музыку своим нутром, вся энергия идет именно отсюда. На секунду забыв о технике, Баки усилием воли заставляет себя расслабить плечи. Его движения смягчаются, и Стив кивает, убирая руки с его бедер. – Вот так, – говорит он. – Это твое «Болеро». *** Они ужинают в любимом ресторане Баки. Баки любит это местечко, потому что, во-первых, пищевая ценность блюд указана прямо в меню, а во-вторых, здесь чертовски вкусно готовят. Баки заказывает салат из свеклы с руколой и стейк. Стив – настоящий дикарь – берет рыбу с картошкой фри и соусом тартар, а на десерт заказывает кусок шоколадно-вишневого пирога. Как он умудряется поглощать столько сахара и при этом не иметь ни одной лишней унции лишнего веса, для Баки навсегда останется загадкой. – Пегги ставит кое-что новенькое в конце ноября, – невзначай замечает Стив, закидывая ломтик картошки в рот. – Да, были слухи, – говорит Баки. – Адаптация Нижинского. – Она хочет воссоздать «Послеполуденный отдых Фавна». – Да ладно? – Баки удивленно приподнимает брови; приборы звякают, ударяясь о тарелку. – Хотя, если кто-то и сможет это сделать, так это Пегги. Я думал, Фьюри не позволит ей и будет настаивать на чем-то, что больше понравится спонсорам. «Послеполуденный отдых Фавна» – далеко не самая известная работа Нижинского. Вдохновленный росписью на древнегреческих вазах, этот балет совершенно ни на что не похож. Исполнители танцуют босиком, выстраиваясь на сцене параллельными линиями, имитируя вазопись, и во всем балете исполняется всего лишь один прыжок. Это довольно смелая и необычная постановка, по-своему прекрасная, но явно не для всех. – Ты же знаешь Пегги, она никогда не станет делать то, что от нее ожидают другие, – на губах Стива появляется мимолетная улыбка. – Завтра она показывает его нам. – Нам? – осторожно переспрашивает Баки. В «Послеполуденном отдыхе Фавна» только одна мужская роль, и Баки автоматически предположил, что Пегги отдаст ее Стиву, ведь они работают вместе с тех пор, как Стиву исполнилось девятнадцать. Пегги тогда было сорок, и она только что ушла со сцены. Она прославилась короткими постановками, которые исполняют на сцене всего несколько ночей, но зато потом о них долго говорит весь город. Может, прибыль от них не такая крупная по сравнению с более масштабными проектами труппы, зато именно они принесли им международную славу истинных новаторов. Как правило, Пегги задействует только один состав для своих постановок, не привлекая дублеров. Это рискованная стратегия, ведь если танцор получает травму, заменить его некому, и постановку снимают со сцены и откладывают до следующего сезона. – Тебе, мне и Наташе. Пегги хочет посмотреть тебя в деле завтра, – Стив беззаботно улыбается. – Мне кажется, эта роль идеально тебе подойдет. С точки зрения физической нагрузки хореография не такая интенсивная, как в других ее постановках. Но нужен танцор с харизмой. Баки мягко улыбается одним уголком рта. – Неделю назад она намекнула, что даст мне «Болеро» в следующем сезоне. Ты имеешь к этому какое-то отношение? Стив опускает взгляд и принимается сосредоточенно макать ломтик фри в кетчуп. – Любишь на досуге обсудить меня с Пегги? – дразнит Баки. Стив густо краснеет и, запинаясь, выдавливает из себя: – Я… я показал ей твой pas de deux [1] из Дон Кихота. Ты ей очень понравился. Баки опускает приборы на тарелку, его улыбка моментально гаснет. – Где ты его откопал? – На YouTube, на канале твоей старой труппы, – осторожно отвечает Стив, заметив резкую реакцию Баки. Тот недовольно кривит губы. – Ты в порядке? – Ха, так у них все еще висят мои выступления. Занятно. Стив склоняется над столом, сокращая расстояние между ними, и смотрит на Баки с серьезным выражением. – Ты хочешь, чтобы они удалили все видео с тобой? – Я не хочу иметь с ними ничего общего. Они ломают все, к чему прикасаются, – Баки сминает свою салфетку и бросает ее на тарелку. У него совершенно пропал аппетит, и вряд ли он теперь сможет доесть свой чертов стейк. Баки сглатывает ком в горле. – Да пофиг. Пирс может катиться ко всем чертям. – Я могу помочь тебе с адвокатом, – говорит он с искренним волнением в голосе, накрывая руку Баки своей ладонью. – Я знаю отличного парня. Мэтту уже доводилось работать с танцорами. На секунду Баки становится любопытно, тот ли это Мэтт Мердок, который добился судебного запрета для Рамлоу. – Я не думаю, что смогу добиться полного запрета использования моих видео. Я подписал довольно жесткий контракт в самом начале. Стив хмурится и сжимает руку Баки. – Да, когда тебе было всего шестнадцать и твои родители не могли позволить себе адвоката, чтобы проверить условия. Они воспользовались этим. Баки вздыхает и делает знак официанту, чтобы тот принес счет. – Ага. Вот только «я был молод и глуп» не считается аргументом в судебных разбирательствах, и мы оба это прекрасно знаем. К тому же, я не могу себе это позволить – сумма за услуги юриста выйдет просто астрономическая. Я и так почти обанкротился, когда пытался разорвать контракт с ними в первый раз. С этим даже Стив спорить не станет. Вместо того, чтобы ехать в свою квартиру в Беверли Хиллс, он остается ночевать у Баки. Тому приходится быстренько вытащить из плеера DVD с «Болеро» и припрятать его в тумбочку у кровати, пока Стив отлучается в ванную. Потом Баки спускается в магазинчик на углу и покупает сразу две упаковки льда, на что мистер Шарма удивленно приподнимает брови, но никак не комментирует, а потом расплывается в улыбке, когда Баки вручает ему две контрамарки на «Щелкунчика». А когда Баки вновь возвращается домой, он застает Стива поглощенным чтением того самого Vanity Fair с Пегги на обложке. – До этого интервью я и не знал, что она была замужем, – замечает Баки, проходя мимо Стива к кухне. В интервью Пегги мельком упоминает своего бывшего мужа. Он был далек от балета, а человеку со стороны не так-то легко мириться с этим – бесконечные часы репетиций и безраздельная преданность выбранному искусству. Как правило, в их индустрии успешные браки заключается только между танцорами. – Да, – Стив хмурится и откладывает журнал в сторону. – Он был ужасен. Как выясняется позже, на свете нет ничего более удручающего, чем просмотр документалки об обезьянах, купающихся в горячих источниках, если сам в это время держишь ноги в ведерке со льдом. Но, по крайней мере, сегодня он не один – Стив рядом и может разделить его страдания. Чтобы хоть как-то компенсировать для себя целый день тренировок в студии, Баки уплетает целую миску хрустящих колечек со вкусом яблока и корицы – его любимый вкус, потому что он напоминает о пирогах, которые печет его мама. Он с жадностью поглощает колечки в считанные секунды и отставляет миску с остатками миндального молока на кофейный столик. Стив, не отрывая взгляда от экрана телевизора, без слов передает ему блокнот. Баки записывает свой перекус, делает подсчеты и обнаруживает, что умудрился не превысить свою дневную норму. Позже он отмокает в пенной ванне, а Стив сидит рядом на крышке унитаза, положив ноги на ее край. Он то и дело окунает пальцы ног в теплую воду, и Баки осторожно закатывает вверх манжеты его треников, чтобы они не намокли. Стив вслух зачитывает нотацию Пегги со своего телефона, и Баки внимательно слушает его, прикрыв глаза. Игриво настроенный фавн – животное, мифическое чудище, ну или просто озабоченный тинейджер – преследует смеющуюся нимфу, которая тоже не отличается скромностью. Она дразнит фавна, и тот сходит с ума от страсти. Они кружатся, увлеченные чувственным флиртом, но прикасаются друг другу только в самом конце – их руки сплетаются лишь на мгновенье, развеивая скопившееся напряжение. Когда «Послеполуденный отдых фавна» дебютировал на сцене в 1912 году, оригинальная концовка шокировала публику, но не только из-за эксцентричной хореографии балета. В те времена любого намека на сексуальный акт на сцене было достаточно, чтобы привести критиков в ярость. Нимфа сбегает от фавна, обронив свою вуаль, которую тот подбирает и уносит в свое логово как трофей, а позже использует для маструбации. Это довольно сомнительное завершение истории. В версии Пегги нимфа не убегает. Она остается с фавном, и вместе они отправляются в его жилище на холме, где фавн преклоняется перед ней, боготворя. Она обхватывает его ногами за талию и крепко сжимает, после чего они начинают двигаться в унисон. Это неприлично, провокационно, даже грязно, но в то же время гениально. Все-таки не просто так Пегги стала всемирно известным хореографом. В оригинальном балете у нимфы нет вариантов – она всего лишь бессловесный объект желания фавна. В своей постановке Пегги дает ей свободу и возможность выбора. Больше всего на свете Баки хочется участвовать в этой постановке. Очки Стива сползают к кончику его носа; стекла совсем запотели, и совершенно непонятно, как он вообще может что-то видеть. Днем он всегда носит линзы, а по вечерам надевает свои старые очки с пластиковой оправой, он не менял их со времен школы. В очках выглядит как очаровательный ботаник, даже несмотря на дырявую футболку, совершенно не по-ботански сползающую с плеча. Баки вытирает проступивший на лбу пот. То ли с ним что-то не так, то ли в ванной слишком жарко. Он вздыхает, его кожа почти горит. Точно, здесь слишком жарко. Баки встает, и вода устремляется вниз по его телу тонкими ручейками. Он приоткрывает небольшое окошко над ванной, чтобы запустить свежий воздух, и пар вырывается наружу в непроглядную тьму ночи. Обернувшись, он замечает, что Стив как-то странно пялится на него, словно видит в первый раз. Они никогда не стеснялись друг друга. В конце концов, когда они были еще детьми, они частенько принимали ванну вместе. Но сейчас взгляд Стива прожигает кожу, как клеймо. Впервые с тех пор, как он был нескладным долговязым подростком, Баки вдруг стыдится своей наготы. Почувствовав внезапное головокружение, он плюхается в ванную, прижимая колени к груди. Вся пена в воде уже растаяла. Стив несколько раз моргает и переводит взгляд на экран телефона. Он продолжает читать нотацию с того места, где остановился. На его щеках вспыхивает румянец, который, как вдруг кажется Баки, не имеет ничего общего с духотой в ванной. Позже Стив не приходит спать к нему в постель, как обычно, а довольствуется диваном. И Баки лежит в своей кровати, пялясь в потолок, и размышляет, какого черта это сейчас было. Когда ему, наконец, удается забыться тревожным сном, ему снится, что он танцует один на ярко освещенной сцене для совершенно пустого зала. Его суставы противно хрустят, а на ступнях разрываются мозоли. За ним тянется смазанный багровый след, петляющий, как извилистая кровавая речка. А потом Стив врывается на сцену сквозь сверкающий занавес из мха и плюща, его голову венчает корона из подснежников. Он поднимает Баки на руки и вместе они летят к раскаленному центру Солнца.