Diminuendo

На следующее утро Баки успешно просыпает звонок будильника и встает совершенно разбитый. Попытка побриться заканчивается порезом на подбородке, и Баки разражается бурным потоком ругательств, когда обнаруживает, что вдобавок заляпал кровью свою белую футболку. Как будто этого мало, он случайно опрокидывает кружку с кофе и в итоге так и не успевает сделать новый, так как теперь ему надо протереть залитую столешницу и откопать из шкафа чистую футболку. Консилер, которым он пытается замазать синяки под глазами, не подходит по цвету, и в итоге из зеркала на Баки глядит жуткий мертвец. Он не помнит, что ему снилось этой ночью, но по ощущениям – ничего хорошего. По пути на работу он, разумеется, застревает в пробке и от нечего делать развлекает себя, разглядывая своих товарищей по несчастью в соседних машинах. Бизнес-леди накладывает идеальный макияж, глядя в зеркало заднего вида. Пожилая дама курит электронную сигарету, выпуская клубы густого дыма, и в ее салоне стоит смог покруче, чем от выхлопных газов на шоссе. Мужчина орет в свой мобильник, пока его ребенок на заднем сидении смотрит мультик на планшете. Обычный день в Лос-Анджелесе. Баки въезжает на парковку с опозданием на час; он хватает сумку и на всех парах несется в студию, как будто за ним кто-то гонится. Он надеется незаметно проскользнуть внутрь, но когда открывает двери, то обнаруживает, что внутри никого нет. Ему незачем сверяться с расписанием, занятия проводятся именно в главной студии с тех самых пор, как Баки присоединился к труппе. – Что за хрень, – ругается он под нос; сумка сползает с его плеча. Он растерянно смотрит на пианино и незанятые станки. – Сэр? – раздается голос за его спиной. Баки резко оборачивается и видит, что в дверь студии заглядывает полицейский в форме. – Ну дела, – бормочет Баки, чувствуя, как в нем поднимается волна паники. – У нас опять что-то случилось? Полицейский одаривает Баки хмурым взглядом. – Вы не слышали объявление? Вы должны быть на общем сборе в театре. Бормоча проклятия, Баки выскакивает мимо полицейского в коридор и несется к выходу. На улице его ослепляет яркий свет солнца, проглядывающего сквозь густые облака. Прикрыв глаза рукой, он бежит через парковку, пытаясь на ходу откопать в сумке свой пропуск. Для того, чтобы труппа такого масштаба прервала рабочий день ради общего собрания должна быть очень веская причина, и вряд ли это что-то хорошее. В театре он галопом проносится по коридорам закулисья и, открыв плечом дверь в зал, обнаруживает, что вся труппа уже собралась в партере. Стараясь быть как можно незаметнее, Баки находит свободное кресло и садится в него, с трудом переводя дыхание. Фьюри стоит на сцене, высокий и важный. Прищурившись, он неодобрительно смотрит на Баки и затем продолжает говорить. Баки чувствует, что воздух наконец возвращается в его легкие, а шум в ушах стихает, и теперь он сможет слышать, что происходит вокруг. – Мы надеемся, что с Эриком все будет в порядке, несмотря на то, что нам говорит полиция. – Фьюри произносит «полиция» так, будто это ругательство. Баки поворачивается к женщине, сидящей в соседнем кресле. Это одна из скрипачек их штатного оркестра, ее глаза красные и опухшие. Баки чувствует, что ему просто страшно задавать этот вопрос, но он все-таки спрашивает: – Что-то случилось с Эриком? Дрожащими губами она тихо произносит: – Патрульные нашли его машину около обрыва у трассы 101, неподалеку от национального парка Лос-Падрес. Он пропал, но они говорят, что он покончил собой. Женщина вытирает мокрые глаза ладонью. Пораженный услышанным, Баки откидывается назад в кресле. С чего бы Эрику делать такое? Он всегда казался таким счастливым. Но опять же, счастливые люди не прыгают с обрывов в Тихий океан. А потом, Лос-Падрес? Эрик говорил, что собирается идти в поход в Биг-Сур со своей собакой. Между двумя этими парками как минимум пять часов езды на машине. Фьюри по-прежнему толкает речь, и Баки с трудом удается сфокусироваться на том, что он говорит. – Если кто-то из вас может помочь какой-либо информацией, говорите с федеральными агентами, – Фьюри жестом указывает на пару, стоящую за его спиной на сцене, мужчину и женщину. Федералы, думает Баки. Женщина кажется ему смутно знакомой. – Это она… – выдыхает Баки. – Что? – переспрашивает скрипачка, и Баки мотает головой. – Ничего. Это определенно та самая женщина в невзрачном костюме, которую он видел на похоронах Шэрон. Она здесь, и ее чувство стиля ничуть не улучшилось с того дня. Рядом с ней стоит высокий и крупный мужчина. Скорее всего, это ее напарник, и по тому, как он держится, заметно, что он относится к ней с большим уважением. Труппа начинает расходиться, но Баки решает задержаться. Он не уверен, что его информация может чем-то помочь, но попытаться все-таки стоит. Стив, выходя из зала, ловит его взгляд и вопросительно приподнимает брови, на что Баки отвечает ему ободряющим кивком. Ему очень хочется верить в то, что все будет хорошо, и Эрик найдется. Может, пара накуренных подростков сперла его тачку, чтобы покататься, а бедняга Селвиг сейчас пытается добраться назад в Лос-Анджелес автостопом. Когда партер наконец почти пустеет, Баки забирается на сцену, где Фьюри все еще стоит рядом с мужчиной с беличьим лицом, в котором Баки узнает адвоката труппы. – Ты, – говорит Фьюри скептически, как будто не может поверить в то, что Баки может сказать что-то важное. Баки прекрасно знает, что Фьюри терпит его только потому, что он друг Стива. Тем не менее, он не может удержаться от раздражения и максимально кратко и саркастично отвечает: – Я. Он может стараться сколько угодно, но никогда не будет достаточно хорош для Фьюри. И это дико бесит. Фьюри морщит лоб, явно не впечатленный его дерзостью. Женщина-агент протягивает Баки руку для приветствия, и ее напарник делает то же самое. – У вас есть информация по поводу того, где может находиться Эрик Селвиг, мистер?.. – Барнс. – Мистер Барнс, я – специальный агент Валькирия, а это специальный агент Одинсон, – говорит женщина, указывая на своего напарника. Из нагрудного кармана ее пиджака выглядывают те самые очки, которые были на ней в день похорон Шэрон Картер. – Откуда вы знали мистера Селвига? Баки прячет руки в карман своей худи и расправляет плечи. – Эрик – наш пианист, он аккомпанирует нам на репетициях. Иногда на выступлениях. – То есть вас связывали исключительно рабочие отношения? – спрашивает она, вытаскивая блокнот из внутреннего кармана пиджака. Она делает это очень быстро, но Баки успевает заметить серебристый блеск фляжки, которая осталась в том же кармане. – Да, конечно, – кивает он. Женщина щелкает авторучкой и принимается увлеченно строчить что-то в своем блокноте, и у Баки сразу же возникает подозрение, что она делает это только для того, чтобы вывести его из себя. – И тем не менее, вы единственный человек из всей труппы, располагающий какой-то информацией. – Мистер Барнс, – тут же вмешивается адвокат. – Вы не обязаны раскрывать природу своих взаимоотношений с мистером Селвигом… – Все в порядке, – прерывает его Баки. – В этом нет ничего такого, что могло бы как-то навредить нашей труппе. Я сам вызвался рассказать. Он делает паузу и ненадолго задумывается, затем продолжает: – Если вы тоже поделитесь со мной кое-какой информацией. – Что вы хотите знать? Я не могу раскрывать детали ведущегося расследования, – женщина склоняет голову набок и смотрит на Баки с любопытством. – Откуда вы знаете Шэрон Картер? – спрашивает он, ничуть не смутившись. Мужчина-федерал сразу же ощутимо напрягается. Женщина же едва заметно усмехается, но затем ее лицо моментально принимает уже привычное Баки снисходительное выражение. – Я не была знакома с Шэрон Картер лично. Баки скрещивает руки на груди. – Тогда что вы делали ее похоронах? – Ты не говорила мне, что была на похоронах, – удивленно замечает Одинсон. Женщина игнорирует его вопрос и отвечает Баки: – Это имеет отношение к расследованию. – Хрень полная, – говорит Баки; его мысли бегут быстрее, чем он успевает фильтровать свою речь. – Если бы это было частью официального расследования, ваш напарник знал бы об этом. Она механически улыбается, но глаза ее остаются холодными. – Я бы сказала вам, если могла. Теперь ваша очередь. Что вы хотели нам поведать? Баки резко вздыхает; догадка поражает его, как разряд молнии. – Вы не думаете, что это был несчастный случай, – говорит он шепотом, но лицо женщины-агента остается все таким же бесстрастным. Однако ее напарник далеко не так хладнокровен: его глаза округляются, а брови подскакивают к середине лба. Баки трясет головой. Все происходит слишком быстро, и он не успевает обдумать свои слова. – Так это правда. Вы думаете, что Шэрон убили! Женщина прищуривает глаза и щелкает авторучкой несколько раз; звук многократно усиливается в пустом зале театра. – Это только ваши догадки. А теперь поделитесь тем, что знаете. От этого может зависеть жизнь мистера Селвига. Баки кивает и облизывает пересохшие губы. Теперь он полностью уверен в том, что кто-то убил Шэрон. Баки теребит свой подбородок и морщится, случайно задевая утренний порез. – Эрик знал, что я тоже увлекаюсь хайкингом, мы с ним об этом говорили. Он упоминал, что собирался отправиться в Биг-Сур. Он любит эти места. – А вы уверены, что он сказал Биг-Сур, а не Лос-Падрес? – спрашивает Одинсон. – Абсолютно уверен, – кивает Баки. – Он никогда не говорил про Лос-Падрес. – Даже несмотря на то, что Лос-Падрес куда ближе к городу? – ее глаза неотрывно следят за лицом Баки, даже когда она вновь начинает строчить в своем блокноте. – Он мог решить, что Биг-Сур – это далековато, и выбрать что-то поближе. – Вы имеете в виду, он бы выбрал что-то поближе, чтобы убить себя? – говорит Баки, поджимая губы. – Мы не утверждали, что это было самоубийство. Мы сможем сказать точно, только когда найдем тело. – Если вы найдете тело. Он пропал, он все еще может быть жив, – Баки со вздохом поправляет сумку на плече. – Эрик очень тщательно планировал все свои походы за несколько месяцев заранее. Вы что, не обыскали его машину? Вы должны были найти его карты, навигатор, что-нибудь? А где его собака, Белла? Вы нашли ее? Женщина резко перестает записывать и захлопывает свой блокнот, выглядит она при этом необычайно удивленной. – Спасибо за вашу помощь, мистер Барнс. Директор Фьюри, не могли бы вы проводить нас до выхода? – Следуйте за мной, – говорит Фьюри, жестом указывая федералам, как спуститься со сцены, и в то же самое время с подозрением щурясь на Баки. Баки очень хочется показать ему средний палец. И без Фьюри с его замашками денек выдался на редкость паршивый, а ведь еще даже не вечер. Но так как вселенная, по-видимому, в этот день чувствует к Баки особую извращенную нежность, Фьюри решает громко, так чтобы все, кто еще остался в зале, могли это слышать, объявить: – Будем надеяться, что, когда тебе в следующий раз захочется поспать подольше, от тебя не будут зависеть жизни других людей. Баки ждет, пока Фьюри выйдет, и тогда уже вскидывает вверх оба средних пальца. Может он и не любит Фьюри, но он не идиот. *** – Что было после того, как все разошлись? – спрашивает Стив, когда они вместе идут по коридору в сторону отдела Тони. Сегодня им предстоит репетиция в костюмах для «Послеполуденного отдыха Фавна». Так как это совсем свежая постановка, костюмерам нужно убедиться, что силиконовые уши фавна точно не отвалятся посреди выступления. А это влечет за собой проверку причесок, грима, костюмов. Все по полной. Баки нажимает кнопку вызова лифта и прислоняется к стене. – Я рассказал им все, что знал. Оказывается, я единственный, с кем Эрик поделился своими планами насчет поездки в Биг-Сур. – Биг-Сур? – спрашивает Стив, и лифт звонко динькает. – Это далековато от того места, где они нашли его машину. Баки закусывает губу. Он придерживает дверь, пропуская Стива в лифт первым. – Он всегда аккомпанирует на твоих репетициях. Тебе не показалось, что он вел себя странно? Стив качает головой и нажимает на кнопку подвального этажа. – Он вел себя как обычно. Счастливый, улыбающийся Эрик, – Стив смотрит в никуда, его плечи опускаются. – Но ты же знаешь, что это ничего не значит, да? Депрессия не всегда проявляется так очевидно. Она может пожирать человека изнутри, и никто из окружающих этого даже не заметит. Люди умеют прятать свои чувства. – Да, – неуверенно говорит Баки. Он прекрасно понимает, что Стив имеет ввиду, но Эрик и правда всегда казался очень счастливым. Сложно поверить в то, что он мог страдать от депрессии. Лифт открывается на подвальном этаже, где расположено ателье. Сразу у входа вдоль стен выставлены различные элементы декораций и манекены с костюмами. Между стойкой с балетными пачками и потертым костюмом танцующего медведя, который явно находится в стадии интенсивной реставрации, их уже поджидает Пегги. Она приветливо улыбается им, но эта улыбка не отражается в ее глазах. – Паршивая выдалась неделька, не так ли? – говорит она и делает знак следовать за ней. – Пегс, – Стив произносит ее имя шепотом, словно молитву, и смотрит на нее виноватым взглядом. Ничего не понимая, Баки переводит взгляд с одного на другую, совершенно сбитый с толку. – Что-то случилось? – шепотом спрашивает Баки, легонько толкая Стива в бок, но тот лишь качает головой. Пегги оглядывается на них через плечо, сжимая губы, а потом ускоряет шаг. Как правило, когда Стив ведет себя как побитый щенок, Пегги всегда спрашивает, в чем дело. Баки поверить не может, что сегодня она игнорирует щенячьи глаза Стива. Даже он бы не устоял, хотя у него была целая жизнь на то, чтобы выработать иммунитет. В отделе костюмов царит вполне осязаемая тяжелая атмосфера. Вопреки обыкновению, никто не болтает и не смеется, стоит только мерный гул швейных машин. Все сосредоточены исключительно на своей работе. Даже Тони явно не в настроении корчить из себя беспардонного засранца. Он выдает им костюмы без единого комментария и исчезает где-то в глубине ателье. Ужасная травма Ванды, а затем исчезновение Эрика создали ощущение злого рока, преследующего труппу. В примерочной Баки натягивает через голову шелковую тунику и повязывает пояс. Он убирает волосы назад и надевает золотой венок, а потом выпускает вперед несколько прядей, чтобы они обрамляли его лицо. У него уже есть кое-какие идеи насчет грима, которые он думает обсудить с Пегги позже. Отодвинув занавеску, Баки нервно расправляет подол туники и выходит к Стиву и Пегги, широко раскинув руки. – Ну, как я выгляжу? Стив не моргая смотрит на него, чуть приоткрыв рот. У него такой вид, будто его только что треснули по башке, поэтому ему и не нужно ничего говорить – и так понятно, что он думает о костюме. От такой реакции вся неуверенность Баки моментально испаряется, и он гордо расправляет плечи. Пегги удовлетворенно мычит и задумчиво смотрит на Баки, склонив голову набок. – Как очень андрогинная нимфа, – говорит она, кивая. Баки кружится, улыбаясь; легкий шелк вьется вокруг его лодыжек, как весенний бриз. Ему действительно нравится этот костюм. – Ну, такого эффекта мы и добивались, не так ли? Стив прочищает горло. – Моя очередь, – говорит он и берет чехол с костюмом. Баки отходит в сторону, чтобы пропустить его в примерочную, но Стив останавливается напротив него. Он легонько щипает Баки за щеку и бормочет: – Румянца надо добавить. Он опускает руку и исчезает в примерочной, задернув занавеску. Баки спешит занять освободившееся кресло. – Я думаю, ты выглядишь чудесно, – говорит Пегги. – Спасибо, – отвечает он, пропуская скользкий шелк туники между пальцев. Другой рукой Баки прикасается к своей горящей щеке; он все еще может почувствовать прикосновение Стива на своей коже. – Я думаю, тебе очень идет андрогинность, – улыбается ему Пегги. – Поэтому ты выбрала меня на роль? – спрашивает Баки и немедленно хочет отхлестать самого себя по губам. Он должен быть благодарен, что Пегги посчитала его мастерство достаточным, чтобы исполнить роль нимфы в ее постановке. Это уж точно не имеет ничего общего с его внешностью. – Как ты думаешь, почему я выбрала тебя? – спрашивает Пегги с любопытством, закидывая ногу на ногу и складывая руки в замок на коленях. Баки пожимает плечами. – Потому что гомоэротизм нынче в моде? Пегги закидывает голову назад, хохоча. – Хорошего же ты обо мне мнения. Глаза Баки тут же округляются, и он быстро трясет головой. – Нет, нет, ты неправильно меня поняла! Вообще-то я считаю, что ты величайший хореограф нашего времени. Пегги улыбается, и в уголках ее глаз собирается множество мелких морщинок. – Ты правда так думаешь? Это так мило с твоей стороны. – Я не пытаюсь польстить тебе, это правда. Баки нервно потирает ладони. Разговор с Пегги заставляет его снова чувствовать себя подростком, который пытается признаться в чувствах недосягаемому объекту своей первой влюбленности. Пегги – всемирно известный хореограф, а он – просто парень, чьей величайшей заслугой было то, что он смог выжить в труппе Александра Пирса. – Прежде мне не представлялась возможность участвовать в таких смелых постановках, как твои, – говорит он наконец совершенно искренне. Пегги озадаченно хмурится. – Я не понимаю. Разве ты не работал со многими выдающимися хореографами в Нью-Йорке? Чем отличаются мои постановки? Баки даже не приходится думать над ответом. – Хорошая хореография не исправит ужасный сюжет. – Потрудись объяснить, – говорит Пегги, удивленно поднимая брови. Баки тихо вздыхает. Он не ожидал, что Пегги заинтересует его мнение. Оно вообще мало кого волнует. Стива разве что, но это совсем другое дело. Несколько лет назад в межсезонье они отправились в поход в Гранд-Каньон, и в одну из ночей Баки два часа подряд распинался про то, как Королевская Труппа Ваканды встраивает элементы традиционного танца в свои постановки. Стив уже забрался в спальный мешок и мог бы спокойно послать его к черту, но вместо того, чтобы просто отрубиться и отдохнуть перед предстоящим им на следующий день долгим переходом, он внимал каждому слову Баки и даже задавал ему вопросы. Порой Баки забывает, насколько он любит Стива. Но стоит ему вспомнить какую-то ерунду, вроде того, как внимательно Стив слушает его, когда никто другой бы не стал, и бум – Баки вспоминает. – Ладно, возьмем «Сладкие фиалки» Лиама Скарлетта, – начинает Баки без предисловий. – Это свежая работа, и хореография в ней великолепная, но, в конечном итоге, это все та же старая история о женщинах, страдающих от рук мужчин. – Сюжет был вдохновлен историей Джека Потрошителя, – говорит Пегги, поворачиваясь к нему, явно заинтересованная в беседе. – Да, но почему? Зачем романтизировать убийство проститутки ее клиентом? Кому это опять нужно? Этот сюжет без конца эксплуатируется в классическом балете. Женщина – всегда беззащитная жертва, которая не может взять в руки свою собственную судьбу. Баки обожает искусство балета всем сердцем, но трудно не обращать внимание на повторяющиеся раз за разом набившие оскомину сюжеты. – Это традиция, и мы оба знаем, что балет зиждется на традициях, – Пегги начинает загибать пальцы. – Лебединое озеро, Жизель, Сильфида, Баядерка – женщина погибает в результате действий мужчины и зовется мученицей, потому что пошла на это добровольно. – Сам Баланчин говорил, что женщины должны доминировать в искусстве балета. – Даже Баланчин был подвержен сексизму, – говорит Пегги. Баки удивленно моргает. – Серьезно? Джордж Баланчин популяризировал балет в Америке и заложил основы того, в каком виде это искусство существует сейчас. Недаром его называют отцом американского балета. Он был настоящим революционером для своего времени. Баланчин первым дал афроамериканцу роль премьера в Нью-Йоркском балете, да еще и в пятидесятых. В его «Агоне» [1] тот танцевал в паре с белой балериной. Во время гастролей по южным штатам расисты подняли бучу, но Баланчин отказался пересматривать свое видение и послал их к черту. – Все знают, что он спал с танцовщицами, которым оказывал покровительство, – продолжает Пегги. – Конечно, ты можешь возразить, что каждому свое и все они были взрослыми людьми, способными принимать решения, но видит бог, Стив и… – Вообще-то я не буду возражать, это действительно большая проблема, – перебивает ее Баки. Он никогда не слышал об подобном в этой труппе, потому что скорее всего, Фьюри бы не потерпел такого. Но в Нью-Йорке? В Нью-Йорке ему хватило этого с лишком. Многие танцоры считают, что вполне могут достичь карьерных вершин, просто перебираясь из постели в постель при любой удобной возможности. Пирс всегда закрывал на подобное поведение глаза, а креативный директор его труппы беспокоился об этом еще меньше. Баки был слишком горд, чтобы пользоваться такими путями, но давление порой было невыносимым. Еще когда он танцевал в кордебалете, он, бывало, флиртовал с преподавательницами. Все это делают, думал тогда Баки, чем он хуже. Дошло до того, что одна из них всучила ему записку со своим адресом и велела прийти на частное занятие на дому. Баки даже собирался проглотить свою гордость и просто сделать это, но в последний момент передумал. Он так и не явился к ней, и она переключила внимание на кого-то другого. Из-за этого другие танцоры за глаза называли его фригидным, но лучше уж так, чем тащить за собой шлейф карьерных интрижек. Баки заслужил свою позицию тяжким трудом, но он никогда не винил других танцоров за то, что они шли на все, лишь бы продвинуться. Если это считается нормальным, в чем смысл притворяться, что ты лучше других, если не поддаешься общим тенденциям? Он всегда считал, что сам институт балета поощряет подобные отношения. Барабаня пальцами по своему колену, Баки крепко сжимает челюсть. – Почему отношения между художником и его музой обязательно должны сводиться к сексу? Бежар не спал с Душкой Сифниос, когда ставил для нее «Болеро». Если кто-то злоупотребляет своей властью, это должно пресекаться. Пегги кивает, на секунду она переводит взгляд в сторону примерочной, а потом вновь смотрит на Баки. – В других областях роман между начальником и подчиненным осуждается. В балете он идеализируется. Даже поощряется. – В балете слишком много сюжетов, от которых пора бы избавиться, и это просто еще один из них. И ты уже начала это делать, – говорит Баки с теплом в голосе. Пегги сдержанно улыбается в ответ, опуская взгляд на свои руки и принимаясь крутить кольцо на пальце. Баки не останавливается, он расслабленно откидывается на спинку стула, выпрямляя ноги. – В твоей «Фонтане» нет обездоленных бедняжек. В твоем «Сне в летнюю ночь» на сцене впервые целуются двое мужчин, а женщина наказывает своего угнетателя вместо того, чтобы покорно выйти за него замуж. «Послеполуденный отдых Фавна» будет также великолепен, если не больше. Пегги тихо ухмыляется; несколько седых кудряшек падают ей на лоб. – Ты когда-нибудь думал заняться хореографией? – Зачем мне ставить балеты? – Баки качает головой, сразу же отметая эту идею как совершенно абсурдную. – Я хочу танцевать. Пегги поднимает на него взгляд, искренне удивленная его ответом. – Кто сказал, что ты не можешь делать и то, и другое? – Э-э-э, да буквально все, – говорит Баки, не задумываясь, как будто это что-то само собой разумеющееся. Потому что так оно и есть. Танцоры становятся хореографами, выходя на пенсию или после травм, которые вынуждают их отказаться от сцены. – Мне преподавали только основы хореологии. Нотация Бенеша – это что-то заоблачное для меня, все эти символы и математика? Нет уж, спасибо. Ни с того ни с сего, Пегги резко усмехается. – И только я подумала, что ты нонконформист, Барнс. – Тебе не кажется, что в балете и так достаточно белых мужчин-хореографов? – с иронией замечает Баки. – О, это бесспорно, – соглашается Пегги, кивая. – Но знаешь, кого в балете не хватает? Хореографов, которые осознают свою привилегию и хотят воспользоваться ей, чтобы изменить ситуацию к лучшему. Например, выбирать на главные роли цветных актеров или создавать квир-персонажей. Я бы лучше поставила на такого, как ты, чем на любого из наших прославленных гениев. Удивленный, Баки несколько раз глупо моргает, глядя на нее. – Это самое приятное, что мне вообще когда-либо говорили. – Ну что ж… Занавеска со скрипом отодвигается, и Пегги тут же замолкает. Стив выходит из примерочной; Баки поворачивается, чтобы посмотреть на его костюм, и чуть ли не давится воздухом. Не удивительно, что Пегги забыла, что хотела сказать. Стив трет свой затылок в растерянности, но совершенно неясно, чего он может стесняться. Выглядит он потрясающе. Охренительно даже, если выразиться поэтично. Он обнажен до пояса, и пятнистые леггинсы обтягивают его длинные ноги как вторая кожа. На его узких бедрах – пояс из фруктов и цветов, гроздь винограда прикрывает его пах. Если Тони хотел сделать что-то деликатное, он явно где-то просчитался. Все выглядит просто великолепно. Кроме того, что у Стива, похоже, какие-то проблемы с его головным убором. Он как-то неправильно сидит, и рога фавна кренятся вправо. Пегги тут же подскакивает, чтобы помочь и поправить их. Для этого ей приходится встать на носочки. – Пегс, – бормочет Стив, когда она чуть отходит от него. Она тихо говорит с ним, но Баки прекрасно может их слышать. – Не мог бы ты остаться после репетиции, я хочу продолжить наш разговор. Стив вздыхает, явно не в восторге от этой просьбы, но все равно согласно кивает. – Конечно, Пегги, я останусь. – Кстати, Барнс, – говорит Пегги, и Баки встречается с ней взглядом. – Когда я начинала работать, я ни хрена не понимала в нотации Бенеша. Вообще-то это работа хореолога. Дай мне знать, если у тебя появятся какие-то идеи, и я устрою тебе встречу с Марией. Все, что тебе понадобится, – это станцевать для нее, а она сделает все остальное. Баки кивает, бесконечно благодарный за то, что Пегги предлагает ему свою помощь. Скорее всего, это никогда не потребуется, но все-таки ему безумно приятно.