Diminuendo

В юности Баки и Стив всегда проводили межсезонье вместе. Они прилетали в какой-нибудь город по пути между Лос-Анджелесом и Нью-Йорком, брали машину напрокат и отправлялись в поход. Когда им было по шестнадцать, а за рулем еще была мама Стива, они повидали Долину Смерти. В семнадцать они отправились в поход в Йеллоустоунский заповедник, а в восемнадцать они сплавлялись по Миссисипи на каяках. Пубертат преобразил Стива в одночасье. Один год он был значительно ниже Баки, а на следующий они уже сравнялись в росте. Было довольно странно наблюдать за тем, как он рос – урывками, словно в покадровой съемке. Они начали заниматься балетом, когда им было по четыре года, и в шестнадцать выпустились из академии. Потом Стив с матерью переехали в Калифорнию, а Баки остался в Нью-Йорке. Он остался, застыл и превратился в камень. Когда Стив покинул Нью-Йорк, он был коротышкой, но задора в нем хватило бы на пятерых взрослых мужчин. Баки с тех пор совершенно не изменился. Иногда ему до жути интересно, как Стиву это удалось. Его преображение явно не было результатом качалки или протеиновых коктейлей и уж точно не эффектом чудо-таблетки, которую можно запросто купить в аптеке. Это было в нем всегда, и именно поэтому Баки так любит его. Стив настоящий. Баки – просто кусок мрамора в трико, притворяющийся танцором. Его первая и единственная девушка назвала его холодным, расчетливым и неосознанно жестоким. Он всегда был настолько сосредоточен на единственной важной для него вещи, что ему было совершенно нечего дать людям. Сколько Баки себя помнил, он хотел стать лучше, чем Стив. Но даже теперь, когда его карьера почти окончена, он и вполовину не так же хорош. *** Телефон Стива звонит, и он прерывает свои упражнения, чтобы откопать его в своей сумке. Баки смотрит на него поверх своей книги. Они одни в главной студии, и до занятий еще целый час. Ранее этим утром Баки заскочил в архив и вышел оттуда со стопкой книг по хореографии. Пегги прислала ему список еще неделю назад, и он наконец сдался. Он и сам не уверен, имеет ли смысл всерьез заняться хореографией, но, по крайней мере, ничто не мешает ему попробовать. Баки хотел полистать книги за завтраком в местной кафешке, но какое-то шестое чувство привело его в студию. Забавно, но его внутренний радар всегда был точно настроен на поиск Стива Роджерса. Что не раз пригождалось ему, ведь того постоянно нужно было вытаскивать из различных переделок. Ну а если переделок не предвидится, он всегда может воспользоваться этим радаром, чтобы найти Стива в интересной позе, например, когда тот занимается растяжкой. Баки сидит на полу, перелистывая страницы, притворяясь, будто не прислушивается к тому, как Стив говорит по телефону. Он правда не хочет лезть не в свои дела. – Нат, – говорит Стив, явно глубоко озадаченный. – Что? С другого конца линии раздается бурный поток объяснений. – Что-то случилось? – спрашивает Баки. – Нат ездила навестить Ванду, – объясняет Стив, прикрыв микрофон телефона рукой, и снова орет в трубку: – Чего? – Да включи уже громкую связь, – не выдерживает Баки, и Стив повинуется. – Наташа? Из динамика раздается взволнованный голос Наташи: – Кто-то пытался убить Ванду. Копы думают на меня. Так что дуйте сюда и захватите с собой хорошего адвоката. Затем Наташа выпаливает на одном дыхании адрес в Пасадене и кладет трубку. Какое-то время они просто молча смотрят друг на друга. А потом, не сговариваясь, не медля ни секунды, вскакивают, несутся на парковку и прыгают в машину Баки, все еще в своей тренировочной одежде. Стив натягивает свитер через голову, одновременно говоря с Мердоком по телефону. – Он встретит нас на месте, – говорит Стив, пристегивая ремень, и Баки вдавливает педаль газа в пол так, что колеса визжат на старте. – Он же слепой, как он так быстро туда доберется? – спрашивает Баки. – Его партнер отвезет его. Баки кивает. – Позвони Коулсону и скажи, что нас не будет на занятии. – Уже звоню. Баки сворачивает на трассу 110 и несется с превышением скорости, надеясь, что их не остановят. Но в итоге они встревают в пробку. Они не говорят ни слова в течении всего часа пути до Пасадены. Стив с отсутствующим видом пялится в окно, сжимая в руке телефон так, что у него белеют костяшки. Это, пожалуй, единственный знак того, что он так же взволнован, как и Баки. Баки кусает губы, прокручивая в уме возможные варианты событий, один хуже другого. Ванда, должно быть, находится в ужасном состоянии, если она не может свидетельствовать, что Наташа здесь ни при чем. Мысль о том, что Наташа действительно могла как-то попытаться ей навредить, даже в голову ему не приходит. В индустрии ходят жутковатые слухи о русских балеринах. Якобы они готовы на все ради достижения своей цели и порой прибегают к насильственным методам. Например, могут насыпать стекло в пуанты своей соперницы или разлить что-то скользкое на сцене. Сложно сказать, имеют ли эти слухи под собой хоть какое-то основание. Но одно Баки знает точно: Наташа – его друг. И она подружилась с ним не только потому, что три года назад он какое-то время кантовался на диване у Стива. Она действительно хотела узнать его поближе. Те первые месяцы в Лос-Анджелесе были для Баки ужасно одинокими. Он не знал никого в этом городе, а Рамлоу отнимал у Стива все свободное время. Наташа помогла ему почувствовать себя как дома, и Баки действительно доверился ей. Каким-то образом Мердок действительно оказывается в Пасадене раньше них. Войдя в полицейский участок, они застают его беседующим с одним из копов. Рядом подписывает какие-то бумаги мужчина с длинными волосами, очевидно, партнер Мердока. В здании невероятно душно, и пот льется с Баки градом. Отсутствие кондиционера и наглухо закрытые окна совсем не помогают. – Мэтт, – окликает адвоката Стив. – Что происходит? – Они отпускают ее, – отвечает Мэтт, постукивая тростью по краю стола. Он не замечает, как коп пялится на него. Зато Стив замечает и складывает руки на груди, задирая бровь. По крайней мере копу хватает ума тут же притвориться занятым бумажной работой. – Она купила кофе перед тем, как отправиться к мисс Максимофф, и расплатилась кредиткой. Судя по времени транзакции, ей не хватило бы времени подготовиться. – Подготовиться к чему? – спрашивает Стив. Одновременно с ним Баки, утирая пот со лба, говорит: – Вы быстро управились. – Я человек дела, а Фогги – превосходный водитель. – Готово, – говорит Фогги, протягивая копу бумаги через стол. – Нам придется задать мисс Романовой еще несколько вопросов, – начинает коп, но Мердок прерывает его. – Не придется. У вас уже есть ее свидетельские показания, – твердо произносит Мердок. – Как только у вас появится подозреваемый, мисс Романова будет счастлива помочь вам в опознании. До тех пор вы будете общаться с ней через меня. В сопровождении еще одного копа в дверях появляется Наташа; ее руки сцеплены наручниками за спиной. – Не могли бы вы освободить нашу клиентку от наручников, – говорит Фогги. Коп, сопровождающий Наташу, корчит недовольную мину, но делает то, что было сказано, не слишком нежничая при этом. Наташа награждает его убийственным взглядом, потирая свои запястья. Выглядит она дико уставшей. Ее волосы в полном беспорядке, а одежда помята так, будто Наташе пришлось в ней спать. Неужели они арестовали ее еще вчера и разрешили сделать звонок только сегодня? – Нат, ты в порядке? – беспокойно спрашивает Стив, беря ее под локоть. Наташа надменно фыркает. Она расправляет плечи и по-русски выплевывает что-то, звучащее весьма агрессивно. – Я говорю на твоем языке, – рычит коп. – А я знаю, – отвечает Наташа с таким видом, будто готова наброситься на него. – Джентльмены, леди, нам пора уходить, – спокойно говорит Мердок. – Берегите себя, мисс Романова, и сообщите, если полиция опять свяжется с вами. – Пришлите мне ваш неприлично огромный счет, мальчики. Вы заслужили, – Наташа пожимает руки адвокату и его помощнику и показывает средний палец полицейским. Они выходят, и Наташа протискивается на крошечное заднее сиденье машины Баки. – Спасибо, что приехали за мной. Моя машина все еще у них. Они держат ее в качестве улики, но это же чушь собачья! Ублюдок выскочил через заднюю дверь и даже близко не подходил к моей малышке. Я клянусь, если они поцарапают мой Стингрей, я их всех под суд отправлю! – Что вообще произошло? – спрашивает Баки. – Ванда в порядке? – Она в госпитале, ее увезли на скорой. Я так и не успела поговорить с ней, меня сразу же увели. Не думаю, что она вообще могла говорить, особенно если учитывать, что он с ней сделал. – Нат, – мягко прерывает ее Стив. – Что все-таки там произошло? – Бля, для этого мне нужна сигарета, ты не против? – спрашивает Наташа, роясь в своей сумочке. Она дрожит всем телом, но явно не никотиновое голодания тому причиной. – Вообще-то против, – говорит Баки, выезжая с парковки. – В моей машине курение запрещено. – Ладно, – вздыхает Наташа, вытаскивая зеркальце. Она причесывает свои волосы пальцами. Это абсолютно бесполезно, они все равно растреплются, когда они поедут по шоссе. Но у всех свои способы успокаивать нервы. – Я хотела проведать ее, посмотреть, как у нее дела, – начинает Наташа. – У меня тоже бывали травмы. Я знаю, как это ужасно, когда тебе приходится справляться с этим в одиночестве. Ванда живет со своим братом, но он торчит на учебе целыми днями и редко бывает дома. Я позвонила ей заранее и предупредила, что приеду. Она была на приеме у врача, и поэтому я заскочила выпить кофе. – Когда это было? – уточняет Баки. – Вчера днем. Она сказала, что будет дома к трем часам. Когда я приехала, дверь была открыта, но все шторы были опущены. Когда я зашла в дом, там было темно. Мне это показалось чертовски странным. У входа стояла ваза, и я взяла ее, – Наташа трет лицо руками. – Ванда была в гостиной, и за ней стоял мужчина, я не смогла рассмотреть его лицо. На нем была лыжная маска, кожаная куртка, и он стоял спиной ко мне. Он был огромным. Ванда… Наташа делает глубокий вдох, и Баки смотрит на нее в зеркале заднего вида. Наташа, захваченная жуткими воспоминаниями, невидяще смотрит на свое отражение в зеркальце. – Она боролась с ним, – продолжает Наташа. – Она брыкалась, когда он тащил ее, как тряпичную куклу. Он держал ее за горло, и я тогда я поняла, что он пытался ее задушить. – Задушить? – шепчет Стив в ужасе. – Веревкой, – хрипло поясняет Наташа, захлопывая зеркальце и забрасывая его в сумку. – Я зашвырнула в него вазу, и она разбилась на мелкие осколки. Он повернулся ко мне, и я как к полу приросла. Я умею драться, и я знаю, как защитить себя, но я даже пошевелиться не могла. Застыла, как чертова трусиха. Он побежал к выходу. Я проверила Ванду, убедилась, что она может дышать, и потом позвонила в 911. – Почему копы подумали, что это ты на нее напала? – спрашивает Стив. Наташа пожимает плечами. – Я сказала им, что мы балерины. Один запрос в гугле, и этот бравый сыщик делает блестящее умозаключение на основе чьего-то поста, в котором сказано, что Ванда вот-вот займет мое место в труппе. Наверное, это считается достаточным мотивом для попытки убийства в наше время. – Это какой-то бред, ты же сама вызвала копов, – замечает Баки. – И это даже не самое ужасное, – говорит Наташа. Она достает из сумочки влажную салфетку и пытается стереть осыпавшуюся тушь, но в итоге только сильнее размазывает ее по всему лицу. – Нападавший должен был знать распорядок дня Ванды. Он был в курсе, что ее брата не будет дома, знал, когда она выйдет от врача – он устроил засаду у нее дома. Единственное, чего он не знал, – это то, что там буду я. – Тогда это явно не просто случайная попытка ограбления, – мрачно комментирует Стив. Наташа сжимает губы в тонкую линию. – У него все было подготовлено заранее. Он притащил в центр гостиной кресло и подставку и повесил веревку на потолочную балку. – Он хотел инсценировать самоубийство? – Баки удивленно раскрывает рот. – Наверняка он знал об ее травме, – говорит Стив. – Притащил подставку. Знал, что без нее она со сломанным коленом не смогла бы забраться в кресло. – Бля, это какая-то жесть, – говорит Баки. Он смотрит на уходящее вдаль шоссе, погруженный в свои мысли. Специальный агент Валькирия считает, что Шэрон убили, обставив все как несчастный случай. Стив думает, что обстоятельства смерти мистера Эрскина были странными. Эрика все еще не нашли. А теперь Ванду пытались убить, инсценировав самоубийство. Можно подумать, что где-то завелся маньяк, убивающий танцоров и людей, которые с ними работают. Но это звучит как-то слишком безумно, не так ли? *** Баки ставит банку с Ибупрофеном рядом с традиционным пакетом льда и указывает на полку за прилавком, где у мистера Шармы выставлен алкоголь. – Можно мне Джим Бим? Мистер Шарма отрывается от потертого томика «Грозового перевала» и с удивлением смотрит на Баки. – Особые обстоятельства, – объясняет тот, вытаскивая несколько купюр из кошелька. Он убирает волосы, назойливо лезущие в лицо, жалея, что не стянул их резинкой. – Конечно, – мистер Шарма оценивает его скептическим взглядом, но достает с полки бутылку. – Тяжелый день? – Вы даже не представляете, – говорит Баки со вздохом, осторожно поворачивая ступню. Нога просто убивает его. Баки кажется, что титановый штифт, который хирург когда-то вставил в его кость, вкручивается все глубже и глубже. Штифт был предназначен для того, чтобы сдерживать фрагменты его раздробленной кости вместе, пока она срасталась, и давно уже стал ее частью. Но когда Баки танцует один в студии, он иногда слышит, как штифт со скрипом смещается. Он прекрасно понимает, что все это только игры его воображения – штифт ни на дюйм не сдвинулся с момента операции, и у него есть куча рентгеновских снимков, подтверждающих это. Но это знание не освобождает его от страхов. По крайней мере, Ибупрофен и лед помогут ему снять отек. Алкоголь поможет со всем остальным. Дома Баки со стоном опускает ноги в ведерко со льдом. Юпитер мяукает и прыгает на диван рядом с ним, размахивая хвостом. Баки скармливает ей кусочки своего ужина, и она благодарно трется носом об его шею, а после убегает к радиатору и сворачивается рядом с ним в клубочек. Баки ставит лэптоп на колени и запускает его. Он пытается отыскать хоть какие-то новости про Ванду, но, по всей видимости, копы решили пока не делать попытку убийства достоянием общественности. На новостных ресурсах Баки ничего не находит, только старую заметку о полученной ею травме и об опасностях неправильного исполнения прыжков. В самом начале статьи автор прикрепил фотографию Ванды из госпиталя – она сидит на больничной койке, бледная, как смерть. Кликнув по снимку, Баки попадает на ее страницу в инстаграме. Последнее фото было опубликовано несколько дней назад. На нем Ванда и ее брат сидят за кухонным столом и едят кесадилью. Ее полностью забинтованная нога вытянута на кресло, колено от середины бедра до самой лодыжки зафиксировано брейсом. Очевидно, что она не смогла бы забраться на то кресло в гостинной, даже если бы очень захотела. Баки прокручивает вниз, но не находит никаких постов, которые могли бы поведать, в какое время Ванда посещает доктора. Человек, напавший на нее, точно не был просто сумасшедшим фанатом. Он должен был каким-то образом знать ее распорядок или уметь добывать нужную информацию. Прокручивая дальше, Баки натыкается на свою фотографию. Он кликает на пост из любопытства. На снимке он смеется над чем-то, вполоборота стоя у станка с вытянутой вверх ногой. Снимок был сделан во время репетиций «Sechs Tänze» – на щеках Баки яркие румяна, а по губам размазана коралловая помада. Сценический грим для «Sechs Tänze» выглядит куда более экстремально; в тот день он просто хотел поймать настроение Моцарта. Пост под фото гласит: wandamaximoff Леди Марго Фонтейн однажды сказала: великие художники – это люди, которые находят способ быть самими собой в своем искусстве. Вы встречали кого-либо, кто подходил бы под это определение лучше, чем Баки Барнс? Ну, кроме @callmesteve #buckybarnes Баки улыбается и просматривает комментарии, и первый же привлекает его внимание. callmesteve: отличный снимок, тебе действительно удалось запечатлеть его! Баки кликает по никнейму Стива и открывает его профиль. Стив постит почти каждый день – профессиональные советы, пейзажные снимки, упражнения в зале и видео с его выступлениями. Он вкладывает немало усилий в создание качественного контента для своего профиля. Баки поджимает пальцы на ногах – его ступни уже онемели, и он вытаскивает их изо льда. Он заканчивает свой ужин и записывает калории. В этом месяце ему нужно есть больше протеина. Роль Пака потребует немало сил, в ней очень много прыжков. Ему следует поддерживать тело в наилучшей кондиции, а иначе его ноги будут невыносимо болеть после каждого выступления. Баки наводит порядок в гостиной и готовится ко сну. Он задумчиво вертит бутылку бурбона в руке, но в итоге оставляет ее на кухонной стойке. Вместо этого он берет Ибупрофен и относит его на тумбочку рядом с кроватью. Забравшись под одеяло, он устраивается поудобнее с лэптопом на коленях и открывает последнее видео в инстаграме Стива. Это оказывается их «рыбка» с репетиции «Послеполуденного отдыха Фавна». На видео Баки прыгает и Стив подхватывает его, поднимает вверх, а затем с легкостью опускает. Баки просматривает ролик несколько раз. Стив держит его за бедро, широко расставив пальцы, а его глаза неотрывно следят за Баки. callmesteve найди себе такого лучшего друга #япоймаютебя #buckybarnes Ванда была права. Стив постит фотки Баки в своем профиле чаще, чем кого-либо еще из труппы. Баки находит их совместное селфи, сделанное после подъема на холм, – Стив обнимает его за плечо, на заднем плане виднеется знак «Голливуд». Баки улыбается в камеру, но Стив смотрит на него. Следующее фото – Стив смеется, прикрывая половину лица рукой. Этот снимок Баки запостил в шутку, а Стив решил оставить. В комментариях полно сердечек и смайликов, и люди желают, чтобы их романтические отношения были такими же милыми, как у Стива и Баки. Он щелкает по еще одному видео. Стив в гимнастическом зале, пот струится по его груди, он морщит лоб от усилий. Тренер дает ему инструкции, и Стив смотрит прямо в камеру и подмигивает. Сердце Баки пропускает удар. В следующем видео Стив и Мария дают краткий курс по нотации Бенеша. Мария указывает на ряд абстрактных символов на доске, и Стив исполняет движения. Они говорят об истории хореологии, о том, как до изобретения камеры балет записывали на нотном стане как музыку. Стив сидит рядом с Марией, свернувшись, как кот, и объясняет своим юным подписчикам, что танец – не единственный карьерный путь в балете. В хореологии столько же математики, сколько искусства, и кто сказал, что ты должен выбирать между правым и левым полушариями? Баки сразу же влюбляется в Стива еще чуточку сильнее. Он прокручивает его профиль, зарываясь все глубже и глубже. Стив не просто звезда. Он прирожденный лидер, уверенный и добрый. Его инстаграм – это не только летопись его личных успехов, но и ресурс вдохновения и мотивации для его подписчиков. Он просто олицетворение американской мечты. Если его подписчики будут также усердно работать над собой, вкладывая усилия и любовь в свое дело, они могут стать такими же, как он. Баки резко вздыхает, остановившись на фото, сделанном три года назад во время осеннего сезона – сезона, когда Баки оставил Нью-Йорк и присоединился к труппе. Это Стив в костюме Оберона. На нем зеленое трико, плотно облегающее его длинные ноги, прозрачная туника с глубоким вырезом, расшитая шелковой виноградной лозой, и плащ, ниспадающий по спине, как занавес из лесного мха. Голову Стива венчает корона, свитая из плюща и подснежников. Его скулы очерчены зеленым контуром, брови драматическим изгибом прорисованы к вискам, на веки нанесены зеленые тени. Он действительно выглядит как король лесного народа, и он так прекрасен. К тому моменту, когда было сделано это фото, Баки не видел Стива более двух лет. Пирс поглощал его время, как пиявка. Только годы спустя Баки понял, что, полностью лишив его какой бы то ни было социальной жизни, Пирс поставил его в полную зависимость от себя. Баки верил, что совершал жертву ради искусства; жертву, которую должен принести каждый великий танцор, чтобы достичь вершин мастерства. В то время он чувствовал себя таким одиноким. Тогда Баки все еще восстанавливался после травмы, но Пирс заставлял его торчать в студии и просиживать штаны на занятиях, чтобы Баки мог посмотреть на то, чего он лишился. В один прекрасный день он просто взорвался. Он купил билет на самолет, собрал свои вещи и позвонил в компанию, занимающуюся перевозками. Он позвонил адвокату, и спустя два дня на его счету недоставало десяти тысяч, но зато контракт с Пирсом был разорван, а сам Баки был на пути в Калифорнию. Он позвонил Стиву из аэропорта и оставил сообщение с просьбой позволить ему пожить пару недель у него, до тех пор, пока он не встанет на ноги. Час прошел без ответа, затем еще один. Баки сидел на своих чемоданах, схватившись за голову. Он размышлял, не совершил ли он огромную ошибку и не было ли теперь слишком поздно вернуться в Нью-Йорк. А потом он услышал, как кто-то позвал его по имени. Он помнит, как поднял голову и увидел Стива, несущегося к нему через терминал; зеленый плащ развевался за его плечами. Сам Оберон, король лесных эльфов и фей, пришел, чтобы спасти его. Тогда Баки показалось, что он видит сон. Как оказалось, Баки позвонил, когда Стив был на сцене, танцуя «Сон в летнюю ночь». Как только упал занавес, Стив прыгнул в такси и отправился в аэропорт, даже не переодевшись. Он отыскал Баки в терминале и упал перед ним на колени, крепко обнимая. И тогда впервые за долгое время Баки почувствовал себя дома. Баки прикасается к экрану и скользит пальцем вдоль подбородка Стива, вспоминая тот день в аэропорту. Он закрывает глаза и видит Стива. Он смотрит на Баки голубыми, как небо, доверчивыми глазами; в его волосах белеют подснежники. Его шея такая длинная, а губы такие розовые. Он застывает неподвижно, одна рука покоится на колене, другой он держит запястье Баки. – Стиви, – шепчет Баки, будто в бреду. Его голова тяжелеет, и горло сжимается от переполняющих его эмоций. Баки разглаживает глубокую складку на лбу Стива, запускает пальцы в его светлые волосы. Стив закрывает глаза, его длинные ресницы вздрагивают, и он крепче сжимает запястье Баки. И тут же жар разливается по его венам, по коже бегают мурашки. – Баки? – шепотом спрашивает воображаемый Стив. Баки наклоняется вперед и целует Стива в губы, придерживая его рукой за изгиб шеи. Он проводит пальцами по линиям сильных мышц, и Стив стонет в его губы. Его поцелуй так сладок, и Баки хочет его так сильно. Его дыхание учащается, сердце бешено колотится в груди. Он скользит поцелуем по щеке Стива, затем прикусывает мочку его уха. Баки проводит рукой по широкой груди Стива и толкает его вперед, так, что тот падает на спину. Приподнимаясь на локтях, он с удивлением смотрит, как Баки садится на него сверху. Он перекидывает свои волосы через плечо. В тот день они были намного короче, как того всегда требовал Пирс, но сам Баки предпочитает длинные волосы. Небольшая точность не повредит, это ведь его фантазия в конце-то концов. Итак, он представляет, как Стив запускает пальцы в его длинные волосы и тянет за них, вынуждая запрокинуть голову назад, и кусает за подбородок. Баки тут же решает, что позволить себе эту маленькую неточность с длиной волос было отличным решением. Баки тянется к тумбочке и достает из нее смазку. Немного разогрев ее в своей ладони и представив, как Стив запускает руку под резинку его штанов, Баки прикасается к себе и шипит от удовольствия. – Тебе нравится, как я трогаю тебя? – шепчет Стив ему на ухо, и Баки прижимается к нему всем телом. Стив проводит рукой по его спине и улыбается, ослепительно яркий, как само солнце. Баки едва может дышать. Чего он точно не может – так это даже приблизительно осознать, какие чувства обуревают его в этот момент. Это просто фантазия, не имеющая ничего общего с реальностью. Он знает, что Стив сейчас не здесь, не с ним. Он где-то далеко, и, более того, он в кого-то влюблен. И этот кто-то точно не Баки. Так что же он делает? Он не может так поступать со Стивом. Что-то взрывается в его горле колючими осколками, и Баки закрывает глаза, борясь со сбившимся дыханием. Все это так неправильно. Листья шуршат под его коленями, и в воздухе стоит запах осеннего тумана. Стив кусает Баки за губу – грубо, жестоко. Настоящий Стив никогда бы так не сделал. Дрожь прокатывается по спине Баки, он открывает глаза, и Стив больше не Стив. Он – Оберон, объятый страстью. Черты его лица становятся резче, его уши заостряются, а зубы трансформируются в клыки. – О боже, – стонет Баки, двигая рукой все быстрее и быстрее. Он уже не может остановиться. Над ними сгущается тьма, они в царстве короля дикого леса. Его зрачки сужаются, превращаясь в вертикальные полосы. Он – непокорный эльф, он смотрит на Баки с жадностью голодного волка. Оберон звонко смеется, и его оглушающий голос совершенно ни на что не похож. Баки чувствует привкус крови на губах, когда Оберон рычит, как дикое животное: – Цветы в твоих глазах обещают любовь, и ты будешь моим. Баки закатывает глаза и со стоном кончает. *** – Где тебя черти носят? – требовательно вопрошает Фьюри, когда Баки вбегает в студию с опозданием на час. Он проснулся в десять часов с ощущением, будто его голова набита ватой. Он не сразу смог отыскать свой телефон. Оказалось, что накануне ночью он забыл его в гостиной, и именно поэтому с утра он не услышал будильник. Ну и, разумеется, потом он застрял в пробке на шоссе. – Прошу прощения, – говорит Баки, оглядывая пустую студию. Никого нет – ни Брюса, ни других танцоров. – А где все? Фьюри раздувает ноздри, как разъяренный бык. – Брюс всех освободил, потому что выясняется, тебе настолько насрать на все, что ты даже не можешь вовремя явиться на свои репетиции, – Фьюри движется ближе и тычет Баки пальцем в грудь с такой силой, что тому приходится отступить назад. – В нашей труппе ты либо приходишь вовремя, либо можешь вообще не приходить. Я достаточно ясно выразился? – Предельно, – хрипло отвечает Баки. – Но я… – Никаких оправданий, – Фьюри бросает на него долгий презрительный взгляд. – Ты даже еще не разогрелся, не так ли? Баки смотрит под ноги, сгорая от стыда. – Знаешь, в чем твоя проблема, Барнс? У тебя совершенно нет совести. Ты думаешь, что заслужил свое место в этой труппе. Но единственная причина, по которой ты сейчас не танцуешь в кордебалете, это то, что Роджерс умолял меня взять тебя три года назад. Лично я бы в жизни не нанял тебя, но по какой-то причине все в правлении проголосовали за. Руки Баки начинают трястись от ярости, но он заставляет себя молча принять выговор. Он всегда так делает – никогда не защищает себя. – Тебе, наверное, интересно, почему тебя до сих пор не повысили? А что ты сделал для того, чтобы заслужить повышение? Такие танцоры, как ты, стоят по фунту за дюжину. Алекс был прав насчет тебя. У тебя прекрасная техника, но в тебе совершенно нет души. Потому что Александр Пирс выбил ее из меня, думает Баки. Все, что осталось, – это горечь и злость. – Но вы все же дали мне роль Пака, – рычит Баки, но тут же закрывает рот, когда видит выражение лица Фьюри. Время вдруг останавливается, и одну очень долгую, растянувшуюся на бесконечность секунду, Баки думает, что вот оно: сейчас его уволят. По щелчку пальцев Фьюри может отнять все, что у него сейчас есть. Он прищурившись смотрит на Баки, и его сердце пропускает несколько ударов. Он уже открывает рот, чтобы взять свои слова назад, чтобы извиняться снова и снова, даже если уже слишком поздно. Он не может покинуть труппу, просто не может. Фьюри фыркает. – Я начинаю думать, что совершил ошибку. А теперь проваливай с глаз моих, прежде чем я вообще вырезал тебя из программы до конца года. И Баки бежит. *** В ожидании, пока его ужин разогревается в микроволновке, Баки просматривает огромную стопку писем и рекламных листовок, скопившихся на кухонной столешнице. Он находит письмо Пирса под буклетом со скидочными купонами и долго смотрит на него в замешательстве, пока любопытство все-таки не берет над ним верх. Он вовсе не собирается принимать предложение бывшего босса, но ничто не мешает на него взглянуть. Микроволновка пищит, но Баки уже забыл про еду. Он пытается вскрыть конверт, просунув мизинец под его язычок, но тут же отбрасывает письмо в сторону, шипя от боли. На подушечке пальца проступают капли крови, и Баки засовывает мизинец в рот, зализывая порез от бумаги. Как только кровь останавливается, Баки вновь поднимает конверт и аккуратно разворачивает его. Письмо составлено официальным языком, распечатано и утверждено витиеватой подписью. В нем перечислено все, что обещал ему Пирс, и даже больше. Зарплата около восьмидесяти тысяч в год, оплачиваемая квартира на Манхэттене, роли, о которых он теперь мог лишь мечтать: Онегин, Дон Кихот, Зигфрид. Буквы начинают расплываться у Баки перед глазами. Он может снова вернуть то, что потерял. Стоит только позвонить по номеру, указанному в письме, и все это снова будет принадлежать ему. Как в тумане, он набирает номер и звонит Пирсу. Тот отвечает через пару гудков, несмотря на то, что в Нью-Йорке сейчас уже час ночи. – Джейми, – довольным голосом произносит Пирс. – Я так рад, что ты все-таки позвонил. – Алекс, – выдыхает Баки. – Честно говоря, я не собирался. – И почему передумал? – на другой стороне линии слышится какой-то шум, Баки легко может представить себе Пирса на его кухне – он закрывает дверь холодильник и садится на высокий стул у барной стойки; на нем худи от Kenzo, которое он просто обожает. – Мне показалось, что ты был не очень-то рад меня видеть, когда я навестил тебя. – Я… Я просто устал, – признается Баки. Он садится на пол, оперевшись спиной на дверцу кухонной секции, и прижимает телефон к уху. – Мне кажется, что я застрял. – Они совершенно не ценят тебя. Ты заслуживаешь большего, – мягко говорит Пирс. – Ты заслуживаешь вернуться домой и чаще видеться со своей семьей. Баки трет глаза кулаком. – Я не могу бросить Стива. – Кто сказал, что тебе нужно его бросать? – Что? – переспрашивает Баки. – Он любит тебя, Джейми. Я увидел это в ту же секунду, когда ты открыл мне дверь. Я всегда это знал, когда ты все еще был с нами. Этот парень от тебя без ума. – Это неправда, Стив не влюблен в меня, – возражает Баки, настолько ошарашенный, что желание разрыдаться тут же покидает его. – Влюблен, и знаешь что? Я думаю, тебе тоже стоит открыть ему свои чувства, Джейми. Я знаю, что ты тоже любишь его. – Это… – Ты должен сказать ему, прежде чем ты вернешься к нам. Он не захочет оставить тебя, – убежденно произносит Пирс, и Баки убирает телефон от уха и смотрит на него удивленно. Пирса что, подменили? И так чертовски странно, что Алекс начал давать ему советы по части личной жизни, но утверждать, что Стив влюблен в него? Ободрять и побуждать Баки признаться в своих чувствах? И дело даже не в том, что Стив слишком хорош для Баки, как ни крути, а в том, что Пирс всегда был и навечно останется жутким гомофобом. Такие люди, как он, никогда не меняют своих убеждений. Голос Пирса едва слышен, когда он говорит: – Коннор решил завершить карьеру. У нас есть место для вас обоих. – Коннор младше меня, – говорит Баки как факт, но потом осознание обрушивается на него. Он проглатывает ком в горле и устало закрывает глаза. Место для них обоих означает лишь одно – им нужен Стив. Пирсу нужен Стив, а Баки – всего лишь часть сделки. Что-то вроде бонуса. Даже хуже – он приманка. – Что с ним случилось? – Ничего, чего бы не удалось избежать, если бы он слушал меня, – прохладным тоном, от которого Баки вздрагивает всем телом, произносит Пирс. Баки ставит телефон на громкую связь и вбивает имя Коннора в поисковик. Тут же выскакивает статья в Таймс о его трагическом и слишком раннем уходе из балета. Оказывается, он порвал ахиллово сухожилие во время выступления. Он будет хромать до конца своей жизни и больше никогда не выйдет на сцену. – Коннор слушал тебя, – медленно произносит Баки, сжимая телефон в руке так, что пластиковый кейс натужно поскрипывает. – Мы все всегда тебя слушали, и от этого все наши беды, не так ли? Ты просто использовал его как расходный материал. Так же, как ты использовал меня. – Ты упал из-за собственной невнимательности, – резко отвечает Пирс, вся мягкость моментально испаряется из его голоса. Его тон полон знакомого высокомерия и злобы. – Ты как ребенок винишь меня в своих собственных ошибках. – Но это ты виноват! – вскрикивает Баки, потеряв терпение. Его голос дрожит, а дыхание срывается. Он поглаживает свою стопу, вновь ощущая приступ фантомной боли. – Ты приказал мне упасть, ты практически сам меня толкнул! – Ты ничуть не изменился, Джейми, – Пирс снисходительно усмехается. – Все такой же капризный плаксивый педик. Баки резко вдыхает; его руки трясутся так, что он чуть не роняет телефон на пол. В шестнадцать лет Баки хватило ума признаться Пирсу в том, что он бисексуал. Алекс был для него как отец, и он решил, что может довериться ему. Он жестоко ошибался. Баки никогда не забудет, что Пирс сказал ему, когда он схватил его за руку и тряхнул так, что у Баки все в голове перемешалось и потемнело в глазах. «Я не потерплю педиков в своей труппе». Он заставил Баки стоять у станка три часа подряд, не давая даже попить воды, и бил его по ногам, если тот начинал сутулиться. Он наорал на Баки матом, когда тот перепачкал своей кровью паркет, и отвез его в госпиталь только тогда, когда он упал от обезвоживания. По дороге в такси он удерживал голову Баки на своих коленях и расчесывал его волосы пальцами, а потом сжал их в кулак и приказал солгать о том, что случилось. Он заставил маму Баки рыдать. И он разрушил жизнь Баки. – Ты ебаная змея, вот ты кто, – выплевывает Баки. – Я никогда не вернусь к тебе и не дам тебе запустить в Стива свое ядовитое жало. – Да как ты… С отвращением Баки жмет на кнопку сброса вызова. Он с трудом поднимается на ноги, откладывает телефон в сторону и делает то, что должен был сделать уже давно. Он открывает окно над раковиной, достает коробок спичек и поджигает письмо. Оно сгорает дотла в считанные секунды. Баки включает воду и смывает пепел. Уперевшись руками в столешницу и опустив голову, Баки вдыхает льющийся в окно прохладный воздух, уносящий запах сгоревшей бумаги. И вот так Александр Пирс навсегда уходит из его жизни. Хотелось бы, чтобы все можно было исправить вот так легко.