Латай меня на бой, лакай ты мою кровь

Чэн практически видит, как белок глаза Сида заливает кровью. У бойцов Арены такой же список ненавистных ударов, как и у всех остальных. На первом месте неизменно зубы — если крошатся или вылетают зубы, проблем становится в девятьсот раз больше. Во-первых, дорого. Во-вторых, нет, отвратно дорого. Все, что связано с зубами, заберет за собой всю зарплату за два или три боя. А еще еду, сон и презентабельный вид. На втором месте глаза — синяки болят, а кровоподтеки не проходят месяцами. В глаза целятся или специально, или от ярости. Оба варианта заканчиваются плачевно — вылетом из боев минимум на пару недель. На третьем — костяшки. Надо же все-таки чем-то бить, а бить голыми костями из-под разорванного мяса не очень удобно. Ирония подпольных боев: места, принимающие удары с наибольшей болью, такой же болью отдаются в руки бьющего. Чэн не в курсе, бьет ли Рыжий с яростью или специально, но Сид отшатывается, по-собачьи рычит и тычет ребром ладони в глаз. Проверяет, не выбил ли. Проверяет, может ли все еще видеть. Только времени на проверки нет — и Рыжий знает. Пользуется. Нет, он все-таки специально. Уважения ему это не прибавляет. Зато денег — да. — Самый скучный бой за последнюю тысячу лет, — ноет Би. Чэн безучастно кивает. Уложить Сида на лопатки — как избить младенца. Только младенцы выглядят получше. К Сиду у него отношение односложное: он может дать хороший бой, когда в хорошей форме или когда видит, что на него много ставок. Это все. Сейчас все факторы против: и недавний проигрыш, и плохо зажившие раны, и ставки на юного жаркого Рыжего. Рыжий пользуется. Знает. Видит. За него сейчас вся Арена, обожающая основу, но изголодавшаяся по свежей крови. Чэн ставит мальчишке два боя подряд: Сид и повтор с Ксингом. Это жестко и не совсем свойственно Арене, но с огненными новичками вроде Рыжего работает идеально — публика болеет, но ждет, что ко второму бою болеть будет не за кого. Что ко второму бою сорвет башню, раскроит череп. Сотрет в пепел. Чэн видит, как Рыжий изо всех сил пытается контролировать зудящее внутри, злое и тяжелое. Пытается ухватить агрессию за поводок, потянуть на себя, заставить ее сидеть рядом и уныло вилять хвостом. И как у него отчаянно не получается — поводок рвется, пыль вздымается под лапами, агрессия, закованная в клетку кулаков, бьет Сида сильнее и сильнее. Скучный бой. Но прибыльный. Прибыльный больше, чем ожидалось. Если Рыжий выиграет — денег у них на руках окажется непозволительно много. — Бля, — говорит Би. — Тут одни педофилы. — Почему? — ему не так интересно. Просто Би нужно подпитывать. Он постоянно говорит странные вещи, какие-то дурацкие шутки или байки, без которых становится скучно всем. С Би нужно поддерживать эту бестолковую антимонию, задавать встречные вопросы и успокаивать от невыносимого ему молчания, иначе тот начинает злиться. Чэн в этом сам виноват. В том, что давным-давно подпустил слишком близко, позволил, ослабил хватку. Допустил переквалификацию Би из солдата в друга. Чэну с ним молчания отчаянно не хватает. — Ты вообще видел, сколько ставок на Рыжего? — фыркает Би. — Я уверен, что это потому, что он малой. — Ему двадцать. — Выглядит он как семнадцатилетний пиздюк, — отмахивается. Чэн смотрит обратно на Рыжего, который в игре с Сидом пытается мимикрировать под Ксинга. Выматывать, прежде чем бить. Обманывать, лгать в лицо языком тела. Получается у него хреново — ощущение, будто мальчишка вспоминает о тактике мимолетом, когда устает, а потом снова срывается с ошейника и начинает бить так, что становится тошно. Не выглядит он на семнадцать. Улица всегда прибавляет несколько лет к лицу. — Бриллиант, — кивает сам себе Би. — Давно у нас гопоты в чистом неразбавленном не было. — Не в моем вкусе. — О вкусах, знаешь ли, не спорят, но Ксинг тоже таким был, — фыркает. — Дай угадаю. Этот Рыжий продолжает посылать тебя нахуй? Да, именно этим дворняжка и занимается. Не то чтобы Чэн не знает о том, как много бойцов Арены, или игроков Пантеры, или руководителей других подпольных клубов хотят его послать. Ему просто странно, что именно Рыжий — несчастный уличный гоп-мальчик — вдруг решается это сделать даже после того, как узнает его положение в иерархии Арены. Высшее. Наверное, это от ослепительной тупости. Меньше хочется думать о том, что Рыжий его просто не боится. — Класс, конечно, — говорит Би. — А мне так можно? Ну, нахуй тебя посылать? — Попробуй, — стально говорит Чэн. — Не рискну. — Гопник с улицы рискует, а ты боишься? — хмыкает Чэн и смотрит ему в профиль. Би неприятно морщится. Взглядом следит за тем, как Рыжий вдалбливает Сида в пол, но Чэн его знает. Знает любой из его задумчивых или неприятных взглядов — и конкретно сейчас Би о чем-то напряженно думает. — Гопник с улицы, — говорит он, — не знает, на что ты способен. Рыжий действительно не знает. Знал бы — пасть себе зашил бы проволокой. Чэн может сделать с ним все, что угодно, и так, чтобы никто не узнал и никогда не нашел. И Рыжему везет, просто как ребенку везет, что сил на разборки с мелкими гопниками у него давно не осталось и что никакие посылы больше не трогают. Их десятки, сотни. Тысячи — мясорубка Арены за все годы своего существования перекрутила их всех в фарш, в кровавую гниющую массу. Рыжий просто пока что не знает, насколько остры ее лезвия. Ему везет, что он и вправду неплохой боец. Что Арена любит таких бойцов, заваливает их деньгами, криками, яростно натягивает сетку. Рыжему везет, как будто он родился в рубашке.

~

Он находит Рыжего в раздевалке после боя. Проходит мимо медкабинета, где их врачи отчаянно пытаются сделать что-то с разваливающимся на части полубессознательным Сидом. Чэн задумывается о том, что такие, как Рыжий, скоро сменят таких, как Сид и Пламя. В отличие от Ксинга, эти двое сливают деньги на то, чтобы как можно быстрее себя убить. Возможно, и Рыжий такой же. Чэн ничего о нем не знает — не стремится узнать. Даже имени. Рыжий уставший и вымотанный, но все-таки с довольным лицом — настолько, насколько его искривленные от перманентной злости черты лица вообще способны выдать. Сладкий вкус победы. Сладко-железный, как кровь, смешанная с сахаром. Чэн уже и не помнит, каково это на вкус. Иногда становится практически жаль, что в какой-то момент пришлось переложить всю грязную работу на Би. — Неплохой бой, — говорит Чэн. Рыжий стоит к нему боком, так же боком смотрит и, кажется, пару раз очень коротко кивает, полосуя взглядом сверху-вниз. Чэн в курсе, как он сейчас доволен — даже если мышцы забиты, кости болят, тянет во всем теле. Выигрывать всегда приятно. Особенно после поражения. — Ага, — отвечает тот. — В курсе. Чэн немного щурится, стараясь лучше всмотреться в его фигуру при тусклом освещении. Теплый свет раздевалки делает Рыжего мягче. Сглаживает углы, бросает тень-одеяло на острую ключицу, подчеркивает округлость плеча. Мальчишка, изрезанный злобой, сейчас действительно выглядит моложе — не дашь больше семнадцати. Рыжий косится на него, коротко сжимает челюсти — Чэн замечает по резкому движению желваков. Взгляд у него загнанный, но не испуганный. Просто уставший. Вспышка агрессии в глазах — и мальчишка переводит взгляд, вздергивает подбородок. Его верхняя губа неприятно дергается вверх, и это слишком похоже на щенячий оскал. Шипит: — Что еще? — Через полтора часа бой с Ксингом. Хотел убедиться, что ты оклемаешься. Чэн безошибочно улавливает это в сломе бровей, в уголке его рта, дергающегося в сторону. Практически слышит клацанье зубов. Рыжий хочет огрызнуться в ответ, но затыкает сам себя — то ли от греха подальше, то ли с перспективой на будущее, но точно не от страха. Интересно. Занимательно. Хуже, чем с Ксингом. С ним не сработают никакие сентенции. Рыжий — прописанное испытание. — Я норм, — отмахивается Рыжий. — Советую тебе включить голову. Ставки высокие. — Мне похер на ставки, — рыкает Рыжий. — Никогда не смотрю заранее. — Мне — нет. Поэтому я и говорю тебе включить голову. Рыжий усмехается — громко в акустическом вакууме раздевалки, хрипло в сечении его охрипшего от сигарет голоса. Чэн щурит глаза, стараясь ухватить из его лица как можно больше информации, но любой взгляд мальчишки ощущается как пощечина, хлесткая и мокрая. Интересно. Больше, чем хотелось бы. Хуже Ксинга. Во много раз хуже. — Не тебе мне говорить, что и где включать, — буркает мальчишка, и Чэн сглатывает усталый вздох. Это будет сложно. Это, как сказал бы Би, будет пиздец. Чэн даже задумывается, не из этих ли Рыжий — не из мальчиков-суицидников, настолько отчаявшихся и отбитых, что уже неважны деньги и слава. Из тех, кто разучился говорить человеческим языком, впитал диалект боли и крови. Смерти. Это редкие экземпляры — те, кому совсем нечего терять, кроме собственной жизни, которую они потерять только рады. Но в глазах мальчишки слишком много жизни. Борьбы. Злобы. — Ты до сих пор не понимаешь, — спокойно говорит Чэн. — Ты все еще здесь только потому, что это экономически выгодно. Но я не собираюсь с тобой нянчиться. Тебе нужно научиться соблюдать субординацию в самые кратчайшие сроки, если ты хочешь здесь остаться. Поэтому повторяю в последний раз: включи голову. Я понятно изъясняюсь? Мальчишка смотрит на него косо, сжимая кулаки, и внезапную плотную тишину раздевалки разрезает приятный треск его черных бинтов. Чэн пытается разглядеть, вытянуть, почувствовать — страх это или просто инстинкт самосохранения. Может, ничего из перечисленного. Мальчишка нечитаем, словно написан на инопланетном языке. — Понятно, — рыкает он в ответ. — Теперь все? — смотрит прямо. Он меня не боится, думает Чэн. Мысль неприятная, неправильная и горчит на корне языка. Чэн пока не знает. Просто надеется, что ошибается. — Это все, — кивает он и, молча разворачиваясь, уходит.

*

Обычно Рыжий так не делает — не звонит ей перед боем. Он не знает, что его дергает сегодня выйти на улицу, затянуться сигаретой напополам с грозовым воздухом. Сжать в ладонях, опоясанных черными бинтами, телефон крепко у уха. Вслушиваться в гудки, как в удары сердца. Наверное, ему просто стремно перед боем с Ксингом — стрем этот на уровне условного рефлекса. Он несильно заколебался после Сида, но уже опытом научен не недооценивать Ксинга. Долбаный говноед с пидорским лицом. Рыжий все еще ощущает фантом его ударов. Она не берет три гудка. Четыре. Семь. Отвечает в самый последний момент, финишируя за секунду до автоответчика. — Привет, сынок. Рыжий по голосу понимает. Сигарета застывает на острие губ, челюсти автоматически сжимаются. В голове прокручиваются всевозможные комбинации их общего бесконечного калейдоскопа сраного пиздеца. — Что случилось? — спрашивает он без приветствий. — Ничего. С чего ты взял? — Мам, — выдыхает он в трубку. — Что случилось? Юи, в отличие от него, врать не умеет совсем, но всегда отчаянно пытается. Рыжего это выводит, бесит просто до невообразимого — плюс один в копилочку ненависти к самому себе за грязь эмоций. Он знает, что она волнуется. Что не хочет беспокоить, становиться причиной его тревоги. Но у них в жизни нет и никогда не было такой роскоши — не волновать друг друга, поэтому Рыжий сжимает зубы каждый раз, когда она пытается врать. Недоговаривать. Не волнуйся, сынок. — Шань. Все хорошо. — Мам, господи, — выдыхает он. — Просто скажи. — Я… просто плохо себя чувствую. — Давление? Она выдерживает долгую говорящую паузу. Рыжему хочется завыть. — Я… упала в обморок на работе. Заработалась просто, ничего серьезного. А коллеги все переволновались, вызвали скорую. Там что-то укололи, я уж не помню, и вот, знаешь… после укола какая-то вся ватная. Но уже все хорошо. Рыжий не сразу понимает, что это над головой гремит приближающейся грозой небо, а не лопаются сосуды в голове, где-то в самом центре мозга. Выдыхает, крепче сжимая трубку. Твою мать. Вот поэтому он ей не звонит перед боями. Потому что ее голос добьет в любом случае. Если она довольна или спокойна — удар придется в чувство вины за собственную ложь. Если она взволнована — в местечко, где находятся все реальные оправдания ее волнению. Если она разбита, расстроена, расколота — Рыжему захочется ударить самого себя. Ты делаешь недостаточно, недостаточно, недостаточно. Ты должен работать больше, приносить больше, помогать больше. Это ваши общие проблемы. Вы оба разгребаете за ним говно. — Ты совсем без выходных, да? — устало выдыхает он. — Нет, нет. У меня был выходной. — Когда? — Шань. — Мам, так нельзя, — качает он головой сам себе. — Ты же… — Не волнуйся, сынок. Уже все хорошо. Просто заработалась, ничего страшного. — Просто… — вдох режет глотку. — Просто возьми выходной. Я скоро переведу еще денег. Хорошо? — Шань. Рыжий сжимает зубы, проглатывает эту суку-агрессию, за которую хочется себе же вскрыть глотку. Это неправильная, неоправданная злость, которую он не контролирует. Злость на нее за то, что она не слушает, никогда не слушает — или потому, что не верит в него, или потому, что не может смотреть, как он надрывается. В любом случае все в полной заднице. Повторяет, как мантру: Шань, Шань, Шань, — словно вбивая его имя гвоздями в его же тупую голову. Рыжий злится на нее за жертвенность и на себя за эту злость. Бесконечный круговорот его жизни. — Ты обещаешь? — давит он, туша сигарету. — Да. У меня как раз выходной завтра. — Хорошо, — сам себе кивает. — Мне… мне пора идти, я напишу тебе вечером еще. — Хорошо, лисенок. Пока. Рыжий тыкает на красную кнопку сброса до того, как вспоминает сказать ей собственное «пока». Вжимает затылок в стену, упирает взгляд в небо. Возможно, ему все-таки стоило посмотреть на ставки, чтобы понимать, как много он действительно сможет ей перевести, заранее вычтя аренду их с Лысым хаты и копейки на пожрать. Это не первый раз, когда она падает в обморок от усталости. Не последний, как бы Рыжий ни старался. Сознание урывками возвращается в реальность. К внешней стене Пантеры за его спиной, к Арене под его ногами за толщей асфальта и бетонных блоков. К Ксингу, которого он кровь из носу должен сегодня вынести, даже если это будет стоить ему каждой кости, каждого зуба. Ему не стоило ей звонить. Это выстрел в собственную ногу за минуту до начала марафона. Рыжий прикрывает глаза, пережевывает ощущения. Трансформирует: тоску в злость, отчаяние в ярость, боль в силу. Этот ебаный мудак полтора часа назад говорит ему: включи голову. Рыжий ебал его в рот — грубо, жестко и глубоко. Вспоминает, как остро начищенный ботинок впивается в изгиб собственной шеи, как щека мерзнет от пола раздевалки. Иди ты нахуй, думает Рыжий и выключает все рубильники, потому что с ними сто процентов проиграет.

~

От диссонанса хочется задохнуться. Ксинг просто не должен здесь быть. Внутри клетки Арены, разрезаемой сотней кричащих голосов и запахом железа, его пидорское лицо выглядит отвратительно инородным. Чистым, как у девчонки. Ксинг ведет плечами, следит чересчур спокойным взглядом за Рыжим. Его брови идеально ровные, а губы кажутся мягкими, и ничего из этого не подходит ситуации. Он здесь, думает Рыжий, точно по приколу. Чисто подработка в перерывах между трассой и мотелем. Рыжий пытается стряхнуть ощущение прострации — и где-то между движением собственной головы и гонкой внутри мозга пропускает пафосный звон гонга и выпад Ксинга в его сторону. Успевает увернуться в самый последний момент, едва ли не путаясь в ногах. Надеется, что придурок не решил изменить свою тактику — не начнет сейчас бить его в полную силу. Потому что Рыжему нужно собраться. Желательно — словить-таки сильный удар куда-нибудь под ребра. Толпа за сеткой орет так сильно, что пол под ногами вибрирует. Рыжий ставки действительно не смотрит, но тут и ежу понятно, что повторный бой самого-пиздатого-распиздатого и новичка-я-вас-всех-разъебу принесет много бабок и много крика. Энергия воя подпитывает, заряжает, когда Рыжий порывается вперед, бьет косым мимо скулы, тут же уворачивается от быстрой и резкой ответки. Он знает, что ему нужно себя контролировать. Что Ксинг — не Сид, не Пламя, не придурок из Нивы. Он натренирован специально под Арену, взращен ей, огранен до идеала, и Рыжему нужно его читать, вглядываться, вслушиваться. Понимать язык его тела и намерений. Но у него нет сил и ресурсов. Вот так просто — Рыжий выжат и расфокусирован. Способен чувствовать только пульсацию злобы в висках. Рыжий заебан. Почти до нелегального. — Ну чего ты мнешься, оборванец? — вдруг говорит ему Ксинг и усмехается. Рыжий практически застывает на месте, едва ли не опуская предплечья, поднятые на уровень головы, вниз. Слова эти внезапно звучат охренительно чисто и громко, заглушая окружающий их бесконечный вой. И бьют сильнее, чем способен кулак или колено. Расширенные зрачки впиваются в Ксинга. В острый срез его ухмылки. — Побежишь жаловаться папе? — снова фыркает тот, хрустя шеей. Голос Ксинга рассыпается на множество: одноклассники, учителя, директора, гопники, менты. Все фразы, брошенные в спину. Все ругательства, впечатанные кулаками под ребра. Все слюни, летящие в лицо, когда его, сынка уголовника, втаптывают в землю. Когда он не может ответить. Когда сам начинает в это верить. Все концентрируется в усмешке на мягких губах Ксинга. Она как раз вовремя. Стой на месте. Стой на месте. Стой на месте. Не смей. Нельзя. Рыжий слышит, с каким вкусным хрустом ломается цепь. — Давай, погавкай, — наконец выплевывает Ксинг. И срывается. И подается вперед быстрее, чем работают человеческие реакции. И совершенно не чувствует боли в собственных костяшках, впечатывающихся под ребра Ксингу с импульсом, способным разрушить десятиэтажку. Не слышит хриплого шокированного выдоха — и того, как голос толпы доходит до ультразвука, прорезает потолок, пробивается сквозь идеальную шумоизоляцию Арены. Это полотно перед глазами, безупречно красное — красивее крови, ярче солнечного ядра. Рыжий не чувствует отдачу в бедро, когда бьет Ксинга коленом под дых так сильно, что тот захлебывается собственным дыханием и слюной. Не видит, как после еще одного удара лопаются его губы, как кровь кляксой на секунду застывает в воздухе. Не фиксирует собственного удара по голове чуть выше уха, от которого Ксинг отшатывается, от которого у него подкашиваются колени. Зато понимает, когда тот все-таки обессиленно падает. Ловит его все еще шокированный взгляд. И бьет его коленом в лицо — с крутого разворота, от которого сам почти теряет равновесие. Ксинг давится кровавой слюной, его болезненный вскрик-хрип задыхается в плотном воздухе Арены, когда Рыжий оказывается сверху, тянет его на себя за воротник футболки. Бьет в лицо. Бьет мимо. Бьет в районе шеи. Мозг не способен сам по себе чувствовать боль — и добровольно сейчас отказывается фиксировать ее в любых других частях тела. Их — учителя-одноклассники-менты-гопники-все — общий голос стоит в ушах. Звенит, кусает барабанные перепонки. Алая пелена на границе зрения Рыжего смешивается с кровью, которую Ксинг отчаянно пытается сплюнуть, чтобы не захлебнуться. И первый укол боли в собственные костяшки чувствуется только тогда, когда что-то — кто-то, чья-то сильная рука — оттягивает его за плечо назад резким и рваным движением, которому невозможно сопротивляться. — Уйди от него, — шипит Би, оттягивая Рыжего от Ксинга. Рыжий не сопротивляется. Дергается, вскакивает, скидывая руку с собственного плеча. Сглатывает — почему-то с привкусом крови. Бросает короткий взгляд на Ксинга, шипящего сквозь зубы и сжимающегося в комок на полу Арены. Думает: мне не стоило ей звонить. Думает: блять, мам, прости меня. Думает: ебаный пиздец. — Ты ебанулся, блять? — рык Би вырывает в реальность. Рыжий неопределенно дергает головой, сжимает-разжимает кулаки — и вылетает из сетки Арены на сверхскорости, минуя толпу и ее истошный рев. Быстрее звука забегает в раздевалку, быстрее импульса хватает рюкзак. Быстрее, чем сам способен осознать, пролетает мимо людей, мимо спешащих в центр Арены медиков. Бежать. Бежать. На улицу, вверх по бесконечной лестнице, от ответственности. От самого себя — бежать. Почти ночной вечер встречает его, горячего и сгоревшего, мокрой пощечиной по лицу. Рыжий отбегает на несколько шагов, прежде чем все-таки останавливается, глотая воздух открытым, как у псины, ртом. Руки дрожат. Руки беспощадно колотятся — от перенапряжения, от разбитых под бинтами костяшек, от припадка. Это припадок — красное зарево на глазах, красный ультразвук в ушах. Припадок родом из Ханчжоу, из подросткового абсурда, когда оттащить способен только Лысый. Когда очередной — из десятков, сотен — мудак, назвавший его «оборванцем» или «уголовником», сплевывает на асфальт отколотый кусочек переднего зуба, вязкого от кровавой слюны. Этим же вечером этот мудак жалуется мамке, на следующее утро Рыжий сверлит взглядом знакомый ковер в кабинете директора. Лысый весь день молчит, потому что боится спровоцировать. Юи плачет, когда думает, что он не слышит. Припадок. Четкий и структурированный. Знакомый, как отражение в зеркале. Твою, блять, мать. Рыжему двадцать. Рыжий давно не в школе. Рыжего не будет ругать директор, одноклассники косо не посмотрят, а мама не узнает, но ситуация все равно хреновее раз в сорок. Ситуация — ебаный пиздец. Лицо Ксинга — ебаный пиздец. Кровь из месива его рваных ран уже начинает подсыхать на ткани черных бинтов. Голос в его голове: включи голову. Я понятно изъясняюсь? Полный пиздец. Очередной проеб. Ебаный ад. Рыжий прикрывает глаза, проводит грязной от крови пятерней по волосам. Как и всегда. Все по четкому сценарию, который он давным-давно выучил наизусть. Бесконечные сраные догонялки. Сворачивает вправо, идет быстро и неровно, на ходу доставая из рюкзака пачку. Слышит, как сзади открывается-закрывается дверь. Шаги за спиной. — Эй, стоять, сука, — низко и хрипло. Пальцы застывают на поверхности полупустой пачки, когда один обгоняет его и становится спереди, другой — сбоку, третий — сзади. Рыжий их не знает, просто пару-тройку раз видел в Арене. Краем глаза видит, что по правую сторону от него улыбается темной беспросветной пастью незнакомо-знакомая подворотня. Круг из троих звеньев сужается, и приходится сделать шаг, еще один, еще. Ловушка смыкается рядом с мусорными баками и шуршанием за спиной — наверное, это уличная кошка сбегает с места убийства. Рыжему бежать уже некуда. И он ловит четкий резкий удар под ребра с задержанным выдохом.