Латай меня на бой, лакай ты мою кровь

— Да хватит, — хрипит Ксинг, слабо отталкивая руку Би. — Завали свой пиздак. Ты и так отличился, — рычит тот в ответ. Чэн щурится от яркого света медкабинета Чжо, и голова начинает болеть от запаха спирта, крови и бинтов. Ксинг сгорбленно сидит на кушетке, пока Би тычет ему ватным тампоном, красным насквозь, во всевозможные места и матерится примерно пять раз в десять секунд. Ничего страшного. Ребра целые, ноги-руки не сломаны. — Что ты ему сказал? — спрашивает Чэн, глядя Ксингу в лицо. Тот опасливо вздергивает взгляд, а потом виновато тупит его в пол, сжимая челюсти от прикосновений-уколов смоченного антисептиком тампона. Все понимает. Чэн видел момент провокации практически в замедленной съемке: Ксинг гадко улыбается, губы его кривятся в такт словам, а Рыжий застывает. Ксинг говорит что-то еще, и Рыжий напрягается. Глаза Рыжего расширяются. А потом Рыжий бьет. Бьет, и бьет, и бьет, пока Би не добегает, чтобы его остановить. — Да ничего такого, — буркает Ксинг, и Би дает ему подзатыльник. — Ай! И так достаточно по башке надавали! — Если бы достаточно надавали, то этой херни не произошло бы, — шипит Би. — Че ты ему сказал, говори. — Да реально ничего особенного. Сказал... Да херню сказал. Мол, «ну давай, оборванец, погавкай», а потом что-то типа «или побежишь жаловаться бате», ну срань, в общем. — Ты, — шипит на него Би, — конченый малолетний говноед. — Да это херня же! — вспыхивает Ксинг. — Я не знаю, че он вообще выбесился с этого. — А ты бы не выбесился? — холодно спрашивает Чэн, и Ксинг затыкается. С Ксингом иногда случается. Би называет это «приходами». Когда тот зазнается рядом с новичком, чувствует неоправданное превосходство, старается укусить, чтобы ослабить, дезориентировать. Два раза из трех это работает, на третий его вколачивают спиной или мордой в сетку. Сейчас — как раз такой. Сильный, но без переломов. — Тупой ты долбоеб, — рыкает Би. — Я тебе сколько раз говорил не выебываться? — Много, — опускает голову, совсем как щенок. — До-хе-ра. Но ты же у нас самый умный, ты же у нас самый лучший, ты же… — Би, ну хватит! Я уже понял. Херню сказал. — Я от жизни охуею, если ты хоть раз скажешь не херню. Чэн устало потирает переносицу пальцами. Терпеть не может такие ситуации. Каждый раз — одна морока и абсолютная бессмыслица. Только эта ситуация еще и не настолько однозначная, как обычно. Обычно бойцы срываются с цепи абсолютно рандомно, как делирий и вспышка взрыва материнской платы, и с этим легко справляться. — Что… — мнется Ксинг. — Что вы с ним сделаете? — У тебя есть предложения? — спрашивает Чэн. — Не знаю. Но не выгоняйте его. — А, заебись, — фыркает Би. — Сначала он оборванец, а теперь внезапно вы с ним подружки? — Он нарушил правила, — говорит Чэн. — Сорвался. Избил тебя. — Знаю, — кивает Ксинг. — Я знаю. Тоска и вина в его голосе делают только хуже. Чэн видит в его полупрозрачной радужке отражение Рыжего — боль и злобу, которые эти двое делят на двоих, даже если пока что не осознают. Они оба на старте и в сердцевине — просто сломанные мальчишки, разбитые без клея. Би устало потирает пальцами переносицу, пока Ксинг не видит. Рыжий приносит несчастья.

~

Звуки, доносящиеся из закоулка, ни с чем не перепутать. Вкусное соприкосновения подошвы с костями — предположительно, ребрами. Каждый удар выбивает короткий сдавленный выдох из растрепанных легких. На высоких частотах этот выдох похож на всхлип, совсем как у младенцев, которые вот-вот заорут во всю глотку. Или не заорут — жизнь от смерти отделяет один-единственный плач. С точностью до атома можно отличить дыхание того, кто бьет, от дыхания того, кого бьют. Чэн выдыхает, поворачивается, мягко ступает в зубастую тьму подворотни. Сначала видит тех, кто бьет, и только потом, взглядом вниз по траектории замаха, замечает его рыжущие даже в темноте волосы. Скрученное в клубок тело, колени поджаты к корпусу, руки закрывают голову, сцепившись пальцами в замок на затылке. Лица мальчишки не видно, зато его прекрасно слышно — вдохи-рвань, выдохи-всхлипы. Рыжий шипит от боли, стискивая зубы, чтобы не заорать. Взгляд обратно — медленно и с расчетом. Это дружки Акулы. Трое придурков, у которых вряд ли на троих наберется один мозг. Те самые, что считают Ксинга своим другом, пока сам Ксинг морщится им прямо в лица. Трое на одного, и Чэн следит за тем, как мерно прилетает Рыжему по хребту, еще немного — и до характерного щелчка сломанного позвонка. Щелк-щелк, щелк-щелк. Бам. Никто из них его не замечает, поэтому Чэн позволяет себе подождать. Слегка клонит голову, чтобы попытаться поймать лицо мальчишки за его сомкнутыми в районе головы предплечьями, но не получается. Тот отлично знает, как защищать голову. И зачем. Чэн ждет. Это четкий просчет, чистая математика. Он уверен, что Рыжий тоже уже все в голове сложил. Он совсем ослабнет еще через пятерку особо сильных пинка подошвы кроссовка по ребрам. Рано или поздно кто-то ударит в районе шеи, плеча — и сил удерживать руки не останется, и придется открыть голову, сжавшись всем телом еще сильнее, и на этом все должно закончиться. Это должно быть очевидно для тех, кто бьет, и для того, кого бьют. Только вот эти трое — животные. Не больше и не меньше. Они знают законы улиц и боев, но не умеют по ним жить. Они будут бить Рыжего, пока тот не отключится или не захлебнется кровью. Хрестоматийный сюжет подворотен. Они бьют как животные, но со слепой местью, на которую способен только человек. Чэн ждет до предпоследнего удара, прежде чем сделать еще пару шагов вперед, медленных и бесшумных. Месть — это плотная маска, закрывающая глаза, и трое не замечают его до последнего. Зато замечает мальчишка. Чэн коротким взглядом выхватывает ответный — болезненный, мокрый от слез. Рыжий выглядит жалко, но страха в его глазах все еще непозволительно мало. Это — отдаленная боязнь потерять жизнь, но абсолютное принятия происходящего. Мальчишка знает. Ему не привыкать. — Интересное зрелище, — холодно говорит Чэн в спины троим. Тишина, с которой заканчиваются удары, оглушающе темная. По ней лезвиями проходятся рваные уставшие вдохи-выдохи, собственное дыхание стучит где-то у Чэна в висках едва сбоящими от природного предчувствия опасности толчками крови. Ему даже не нужно анализировать обстановку, чтобы просчитать маневр, потому что бояться нечего. Все трое придурков смотрят на него такими же глазами, какими олень встречает несущийся в тушу внедорожник. Чэн лениво пытается вспомнить их имена. Юн, Чжо и Бэй вроде. Иногда выходят разбавлять основу на бои с новичками, когда Би ставит, но в основном просто тявкают в спину Акуле. Кто из них кто — вспомнить не получается. — Бля, — выдыхает один из них. — Чэн. Бля, знаем, выглядит хреново, но… ты, блин, вообще видел, что эта блядина с Ксингом сделала? Он просто, бля, слетел с… — Вы уволены, — спокойно говорит Чэн. — Все втроем. На приятный долгий миг в подворотне становится идеально тихо, если не считать слабо доносящийся из-за спины городской шум. Все трое синхронно задерживают дыхание, в глотке у каждого формируется детский глупый протест. Этому мокрому бесформенному комку не суждено выбраться наружу, потому что Чэн абсолютно не в настроении. Как и всегда для таких, как эти трое. — Что? — вдруг резко, но безнадежно выдыхает второй. — Чэн, поч… — Молчать, — коротко отрезает он. Пасть этого второго захлопывается с отвратительно клацающим звуком зубов. Чэн коротко переводит взгляд на Рыжего, упрямо отползающего к стене, пытающегося приподняться на локтях, чтобы упереться спиной в стену. Его морда похожа на месиво — слюни, кровь, сопли, слезы. Кадык резко дергается при попытке сглотнуть, а взгляд бегает, стараясь найти угол для побега. — Проваливайте, — говорит Чэн, и через три секунды они с мальчишкой остаются одни. Чэн ждет, когда шаги за его спиной совсем заглохнут, прежде чем снова посмотреть на Рыжего. Зрелище печальное — болезненное — до ужаса. У мальчишки содраны костяшки, разбиты губы, рассечен тонкий изгиб острой брови. Он хаотично сжимает пальцы на своей футболке в районе живота и завтра, скорее всего, будет ссать кровью. Но Чэн слышит свой собственный пульс в ушах, когда мальчишка остервенело пытается встать на ноги. Упрямо, глупо, получается плохо. Но пытается. — Сам встанешь? — спрашивает Чэн. Он знает, что встанет. И это удивительно. Это снова откликается гадким и горьким привкусом на корне языка, и Чэн машинально облизывает внутреннюю сторону передних зубов. Мальчишка хрипит, когда подается корпусом вперед. Отхаркивает кровь, когда упирается ладонями в асфальт подворотни. До слышимого треска сжимает зубы, когда приподнимается, распределяя вес своего тела. И встает. Шатаясь, слабо, плохо. Но встает. И стоит. Косым собачьим взглядом смотрит. Чэну на секунду хочется, чтобы он упал обратно на колени. — От… отъебись, — шипит мальчишка, закашливаясь и поднося руку ко рту. Из его рта вылетают слюни вперемешку с кровью — вряд ли из-за внутреннего, наверняка просто из разбитой губы. Тело Рыжего опасно кренится вбок, и вот — вот прямо сейчас он должен упасть, зарычав или заскулив. Но Рыжий не падает. Слабо хватает рукой воздух, перемещает ногу в сторону, снова находит опору. Стоит. Чэн вдыхает, задерживает этот вдох. — Понял, за что били? — спрашивает холодно и хладнокровно. — Я сказал, блять, отъеб… — и закашливается хрипло и лающе. Сжимает руку где-то в районе живота, морщится и все-таки падает обратно на колени, упираясь обеими широко раскрытыми ладонями в асфальт. Кажется, вправду рычит — от злости, не от боли. В груди у Чэна немного отпускает, но неопределенное грязное чувство все еще где-то там, дышит в тонкие полоски реберных трещин. Он почти открывает рот, чтобы переспросить, но мальчишка рычит, не глядя в глаза: — Идите вы… все… нахуй. Чэн уверен, что Рыжий понял, за что били. Не на уровне простого факта, до которого додумался бы первоклассник, а на границе с пониманием природы вещей, правил нового мира. Таких, как Рыжий, много — почти каждый, кто впервые переступает порог Арены. Ксинг был таким же, идентично тупым, безрассудным, диким. Только Ксинг не вставал. Ксинг обессиленно лежал, пока Чэн не помогал ему подняться. — Я повторю вопрос, — говорит Чэн, — ты понял, за что тебя били? И, делая шаг вперед, несильно толкает Рыжего в бочину — это не больно, просто достаточно для того, чтобы тот потерял равновесие и завалился на асфальт, сам того не поняв. Мальчишка открывает рот, чтобы что-то рявкнуть, но в этот же момент черная подошва ботинка впивается острым краем ему в горло. Перекрываются дыхательные пути, кровавая слюна пузырится на разбитых губах. Чэн молча смотрит сверху, слабо давя своим же ботинком на шею мальчишки. — Я тебе помог, — говорит. — Если ты до сих пор не понял, они планировали бить до последнего. На пятьдесят процентов Чэн уверен, что мальчишка промолчит. Примерно на тридцать — что тот попытается кивнуть, оскалится, но признает. Еще девятнадцать оставляет на маловероятный, но все-таки выученный вариант, что тот начнет извиняться и пустится в сопли. Он ослабляет давку ботинка на шею, чтобы Рыжему было легче сказать. И тот говорит: — Мне нахуй не нужна твоя помощь, — и попадает в единственный процент. Чэн чувствует, как одно из мерных сокращений сердечной мышцы вдруг выходит резким и рваным, укалывает болью в районе виска, проносится коротким писком в ушах. Ему практически хочется сглотнуть. Это плохо. И почти красиво — этот расхлябанный и похожий на фарш мальчишка, который огрызается, пока его шею вдавливают в асфальт острием подошвы. И лишь немного, совсем чуть-чуть страшно. На одну крохотную секунду Чэн чувствует, что не контролирует. Ни ситуацию, ни Рыжего. Он грубо пережимает это чувство желудком в бесформенную массу, убирает ногу с горла Рыжего. Мальчишка тут же резким движением, наверняка невыносимо болезненным, перекатывается на другой бок, снова упирается ладонями с асфальт, пытается встать. На этот раз у него получается отвратительно плохо — он не контролирует дыхание, не может унять дрожь в конечностях, а изо рта течет вязкая полоска слюны, отчаянно цепляющаяся за подбородок. — Где ты живешь? — спрашивает Чэн, следя взглядом за лицом Рыжего. Тот коротко смотрит исподлобья остервенело и дико, голодными до злости и жизни глазами. На секунду Чэн задумывается, знал ли мальчишка, что может из этой подворотни не выбраться. Рыжий щетинится, собираясь выплюнуть какое-нибудь ругательство, но сил у него остается все меньше, и весь порыв обрывается в короткое: — Неважно. Сам дойду. Чэн делает шаг вперед, хватает мальчишку за предплечье, чувствуя ладонью острый укол локтя, и поднимает вверх — не слишком нежно, но и не болезненно. Рыжий лишь слабо шипит, сжимая зубы, и встает на ноги. Чэн задерживает руку на его локте чуть больше, чем нужно, на уровне тактильных ощущений пытаясь вспомнить, в перчатках он или нет. Нет, без перчаток. Его ладонь теперь грязная от закоулочной пыли. — Я могу оставить тебя здесь. Мог оставить с самого начала. Ты, скорее всего, от усталости потеряешь сознание по дороге, и не факт, что сможешь очнуться. Вместо этого я спрашиваю, где ты живешь, чтобы помочь, и ты даже близко не в том положении, чтобы огрызаться. Рыжий косо смотрит, неопределенно ведет плечом. Чэн видит за каждым движением его мимики безупречно чистую боль — свежую, сочную, мясистую и кровавую. Как подрагивает его нижняя губа, расколотая надвое справа. Как ему тяжело держать глаза открытыми, потому что те чисто инстинктивно стремятся зажмуриться. Как трясутся руки. Колени. — Зачем тебе мне помогать? — устало спрашивает Рыжий, снова глядя по касательной. — Чтобы через месяц ты оклемался и снова вышел на Арену. Рыжий сглатывает резко, наверняка раня сухое горло. Они стоят на расстоянии вытянутой руки, и Чэн отсюда чувствует его запах: соль пота, железо крови. Ветер. От мальчишки пахнет ветром так сильно, будто это естественный запах его кожи, будто он пропитан его морозным дыханием от пяток и до кончиков рыжих волос. Чэн делает медленный, но глубокий вдох. Это приятный запах, всецело естественный. — Я думал, что со мной все, — фыркает Рыжий, слизывая кончиком языка слюну с губ. Чэну вдруг мимолетно хочется вытереть ему губы подушечкой пальца. Он мягко сглатывает, не разрывая поломанного зрительного контакта. Пытается всмотреться глубже, чем пускают эти сощуренные янтарные глаза мальчишки, которые сейчас, в подворотне, практически блестят. Это слезы — уже от боли, не от злости. Адреналин падает, тело регистрирует каждый порез, рану и разрыв. Это действительно должно быть все. Он чисто по-человечески — не совсем ведь потерял эту самую человечность — должен был помочь ему. Не позволить этим троим придуркам добить. И на этом — все. Абсолютно, хорошо и по правилам. Потому что эта сцена на Арене была избиением после боя. Жестоким, намеренным, кровожадным — настолько, что даже Ксинг не смог отбиться. Это должно закончиться здесь, в этой подворотне. Но Чэн вспоминает, когда дает второй шанс впервые. Когда Ксинг, опаленный яростью, дерется в раздевалке с каким-то новичком, укладывает на лопатки, не дает поднять руки к голове. Бьет бесконтрольно, не целясь, лишь бы попасть хоть куда, и кровь тонкой струйкой стекает по неровному бетонному полу. Би пытается его оттащить — и Ксинг со всей яростью бьет Би локтем в живот, так, что тот теряет контроль над дыханием. Это тоже должно было закончиться там, в раздевалке, когда абсолютно бессознательное тело выносят в кабинет медиков, когда Би вжимает мальчишку красной злющей рожей в стену. Они должны были попрощаться по-английски, без слов и извинений. Но Чэн тогда спрашивает, а Ксинг отвечает. Говорит про свою младшую сестру. Что она ввязалась. Говорит, несколько раз повторяя, что ей всего семнадцать. Что он заметил на ее шее синяк, а когда заставил снять одежду — обнаружил еще. И еще. И еще. По всему телу, особенно в районе внутренней части бедер. Говорит, что она выла, как умалишенная, умоляя его никому не говорить, суя ему в руки пачку денег, мол, посмотри, посмотри, посмотри как много, посмотри. Ксинг тогда не плачет. Ему просто больно. И после этого они с Би берутся тренировать его лично. Ставят удар, вспарывают нитки шва, под которым спрятан контроль, изводят его в небольшом помещении спортзала, спрятанном в недрах Арены. Чэн сначала изредка, потом все чаще, когда понимает, что Би жалеет мальчишку, не вкладывает достаточно силы в удары, которые тот должен научиться принимать. И они вытягивают из него это. Контроль. Силу. Жизнь. И это приносит плоды по сей день. Чэн дает Ксингу второй шанс и не жалеет. Наверное, он может дать его снова. Говорит: — У Ксинга должен быть шанс еще раз встретиться с тобой, чтобы взять реванш. Лицо Рыжего внезапно становится абсолютно пустым и уставшим, с бесконечными нотками тоски в районе разбитых бровей. Он прикрывает глаза, отворачивается, тычется слепым взглядом куда-то в стену. Чэн позволяет себе сделать еще один глубокий вдох его природного запаха, не царапнутого ничем искусственным вроде духов или лосьона после бритья. Запах этот застревает осколочной костью в районе глотки. Рыжий не отвечает. И не собирается, поэтому Чэн говорит спустя долгую паузу: — Где ты живешь? Я отвезу. Плечи мальчишки неопределенно дергаются, как будто пытаясь скинуть груз этого вопроса. Но Рыжий не тупой, это очевидно. Или тупой, но на опыте. Понимает, что сам не дойдет, даже если дом его в двадцати минутах. Понимает, что колени подогнутся в самый неподходящий момент, когда вокруг не окажется никого, чтобы вызывать скорую. — Где музей стрит-арта новый. Знаешь? — Знаю, — кивает Чэн. — До машины дойдешь? — Дойду. Они выходят из подворотни медленно, и Чэн подстраивает шаг под скорость ковыляния Рыжего, вслушиваясь в шипение, которое сопровождает каждое движение. Три минуты до парковки занимают почти семь, в течение которых они молчат и не смотрят друг на друга: Чэн спереди, мальчишка — за три-четыре шага. Чэн жмет на кнопку на ключах, и машина подмигивает вспышкой фар. — Нихрена себе, — слышится из-за спины, и Чэн оборачивается через плечо. Рыжий выглядит так, словно увидел седьмое чудо света, а не обычный Порш, который Чэн специально выделил под поездки в Арену. Машины — не его страсть. Это просто статус, пыль в глаза, доказательство наличия денег. За все время Чэн так и не смог понять, почему Би слюнями исходится каждый раз, как они приезжают в автосалон за какой-нибудь новой лошадкой. Но эти слюни они — Би и Рыжий — разделяют на двоих. — Нравится? — хмыкает Чэн, открывая пассажирскую дверь для него. — Ага, — кивает Рыжий. — Бля, я… я салон засру. Да, засрет. Пылью, бесконтрольно текущей с подбородка кровью, грязью мусорной подворотни. Би будет гундеть три часа подряд, когда Чэн прикажет ему завести машину на мойку, а потом еще часа два после, но с этим вполне себе можно справиться. Выбора между засранным салоном беспонтовой тачки и жизнью не существует. — Нестрашно, — говорит Чэн, ступая к водительской. — Садись. Машина приятно рычит заведенным мотором, и в салоне с закрытыми дверьми и поднятыми до упора окнами от запаха Рыжего можно задохнуться. Здесь, в замкнутом пространстве, к соли-железу-ветру прибавляется еще и чисто городская пыль, которую разносят колеса машин, которую прячут в закоулках корпусы зданий. Чэн делает вдох. Сжимает пальцы на руле. Выезжает с парковки. Ехать минут двадцать, даже несмотря на позднее время и почти свободные дороги, и он смотрит ровно вперед, чуть щуря глаза от расплывчатых красных огней встречных машин. Молчание в салоне тоже соленое и ветреное, и Чэну внезапно — совершенно несвойственно — хочется его оборвать. Сказать что-то бессмысленное, фразу ради фразы. Вместо этого он тянется правой рукой в карман брюк, вытаскивает портсигар. Курить в машине не в его стиле, но ее в любом случае завтра придется везти на мойку. Чэн наполовину открывает два передних окна машины, держит руль одной рукой, слегка откидываясь на сиденье и подкуривая сигарету. Искоса поглядывает на Рыжего и ловит его точно такой же косой взгляд. Молча протягивает портсигар, ждет, пока измазанные кровью пальцы вытянут одну. Так же молча — зажигалку. Щелкает колесиком — так, чтобы Рыжему пришлось немного придвинуться, чтобы подкурить. Первая затяжка вызывает у мальчишки кровавый хриплый кашель. — Бля, — сипит тот. — Крепкие. — В бардачке есть бутылка воды. Выпей. Иначе стошнит от кашля. Рыжий в ответ что-то фыркает, игнорируя бардачок всем своим существом. Затягивается, и ветер из приоткрытого окна моментально подхватывает струйку дыма. Глаза Рыжего слабо закатываются, когда никотин начинает впиваться в кровь своими гадкими мелкими клычками, и поза его немного расслабляется. Чэн почти украдкой на него смотрит. Ворует взглядом образ, мимику. Чувствует, что мальчишка хочет что-то сказать, и уже на последней затяжке: — Спрашивай. — Ты кто вообще такой, а? — тихо произносит Рыжий, ездя челюстями. — Я твой начальник. — Да я в курсе, — морщится. — Я в целом. Ежу понятно, что не только Арена же. Это неожиданно. Обычно никто не задает таких вопросов, ограничивается лаконичной и приятной информацией об Арене, ее деньгах, власти, влиянии. Всего этого вполне хватит, чтобы купить каждому бойцу по такому же Поршу, но мальчишка все равно чувствует, словно животное, анализирующее каждое движение хищника. — То, что я подвожу тебя до дома, не значит, что мы друзья и можем разговаривать на такие темы. Верхняя губа Рыжего дергается в немом оскале. Почему-то это на секунду заставляет Чэна пожалеть о своих словах. — Ясно, — говорит мальчишка, и после этого они молчат до конца дороги. Рыжий указывает ему двор, куда стоит заехать, и темную узкую дорогу дешевых спальных районов разрезает ярким желтым светом фар. Затем тычет пальцем в нужный дом, и Чэн останавливает перед ним машину. Ведет головой в его сторону, ловит уставший взгляд и слабое движение руки к дверной ручке. Мальчишка вдруг мешкает, неуверенно дергает плечами и говорит, не поворачивая головы: — Мне когда прийти-то? — Когда смелости наберешься. Дверь резко открывается, и мальчишка неловко выкатывается из салона, шипя между зубов что-то вроде «мудак». Чэн вглядывается в его удаляющуюся фигуру, которую едко пожирает темнота двора, пока мальчишка полностью не уходит за границу света фар. В машине въедливо пахнет им, кожаное сиденье грязное от пыли, и Чэн слабо откидывает голову. Это неприятно. Странное чувство, лижущее внутреннюю сторону ребер. Не то же самое, что с Ксингом. Возможно, потому что с Ксингом все было под контролем.

*

— Ну че, не лучше? Голос Лысого громко бьет по барабанным перепонкам, и Рыжий морщится, ловя солнечных зайчиков от пронзающего кухню утреннего солнца. Нет, блять, нихрена не лучше. Все болит как пиздец. Абсолютно все — от плотной, но все равно хрупкой корки на губе и до сбитых в фиолетово-черные синяки коленей. Боль неострая, но бесконечная, и это раздражает. — Немного, — выдыхает Рыжий, откидывая голову на спинку дивана. — Сколько боль по десятибалльной? — спрашивает Лысый, оглядывая его лицо. — Бля, я тебе че, математик? — Так реально врачи спрашивают, я в Докторе Хаусе видел, братан. — Ты слишком тупой, чтобы смотреть Хауса. — Так сколько? Рыжий прикидывает. Лицо болит на гребаную двадцатку, потому что, в отличие от корпуса, приходится постоянно двигать бровями, глазами, ртом, и все это неимоверно долбит прямо в тройничный нерв. Корпус болит примерно на пятнадцать — сильно прилетело по почкам и ребрам, благо, что ничего вроде как не поломали. Боль в костяшках — что-то вроде пятерки. Вряд ли реальное среднее арифметическое заставит Лысого отъебаться, поэтому Рыжий врет: — Пять. — Пиздишь как дышишь, — фыркает тот. — Выглядишь на все двенадцать. — Иди в задницу. Он вчера здорово пугает их с Мэйли, когда заваливается в квартиру и едва не падает прямо на пороге. Мэйли сначала думает, что он бухой, пока не включает свет в коридоре и не охает от взгляда на его цветастую рожу. Лысый оперативно уводит ее в комнату, тащит Рыжего в ванную, где он блюет невообразимо долгое количество времени миксом из переваренной еды, желудочного сока и крови. Потом — холодная вода, тряпка смывает кровь. Потом — какие-то антисептики, шипящие пузырчатой пенкой. Потом — мазь, бинты. Бесконечно бубнящий и причитающий между «ща-ща, братан, ща полегчает» Лысый. Потом тот пихает ему в рот какие-то колеса — и все, темнотень. Ебаный в рот, думает Рыжий, прикрывая глаза. Реально могли бы добить, блять. Лысый продолжает что-то бубнить где-то за спиной, пока Мэйли готовит им всем оладушки, а Рыжий гоняет по башке круговорот одних и тех же мыслей. Первым кругом: ебаный мудак, блять, какого хрена он вообще влез. Вторым: если бы этот ебаный мудак не влез, я бы, скорее всего, помер. Третий: какого хрена ему вообще надо, я сам проебался, он должен был меня тупо добить. Четвертый: но он не добил. На пятом мысль уносится куда-то слишком далеко. Утыкается носом, как щенок, в запах дорогущего вишневого парфюма в салоне тачки. Рыжий сильнее упирает затылок в диван. Ебаный в рот, блять. Это какая-то лютейшая полуподростковая херня — то, как он косым взглядом впивался в его длинные пальцы, сжимающие руль. Как в его машине оглушительно классно пахло. Как от… твою мать. Как от него самого пахло, когда он помогал ему подняться крепкой хваткой за локоть. Внутри этих мыслей сложно дышать. Рыжий в упор не понимает, что происходит, в этом нет никакой логики, ни единой капли. Он избил лежащего Ксинга — он должен был отхватить за это пизды, а потом свинтить на все четыре стороны, не имея больше права даже смотреть в сторону Арены. Пизды он отхватил. Сильной. Обидно, но заслуженной. Но в Арену вернуться все еще может — и это, твою мать, неправильно. Так не должно быть. Рыжий подписал себе приговор тогда, когда Ксинг упал, а он не остановился. Но ебаный мудак, видимо, играет против своих же правил. — Блять, — шепотом выдыхает Рыжий. Ему там, в подворотне, совершенно не было страшно. Что-то внутри екало, слабо и неуверенно, чисто природным ощущением потенциальной смертельной опасности. Это уровень биологии, животный и бесчеловечный. Но он совершенно не боялся — просто хотелось, чтобы это поскорее закончилось. Рыжему страшно сейчас, в безопасности, в абсолютном отсутствии адреналина. На диване, затылком в мягкую спинку. Он реально мог сдохнуть. Они бы вряд ли убили его в прямом смысле слова. Просто дождались бы, пока он отключится, и свалили, оставив в этой безлюдной подворотне. И он бы замерз за ночь. Просто не пришел бы в сознание, притершись спиной к бетонной стене, и подох бы у мусорок, как собака, которую дети шутки ради забили палками. Если бы не он. Если бы не этот мудак. Он спас его в прямом, как стрела, смысле слова. А Рыжий сказал ему отъебаться. Два раза. А потом сказал, чтобы он — они все — шли нахуй. А потом — что ему нахуй не нужна его помощь, хотя без его помощи он бы все еще наверняка лежал там, в закоулке, и, возможно, его бы уже потихоньку начали жевать уличные жирные крысы. Красотища. Вкуснятина. — Рыж, — вдруг говорит Лысый из-за спины. — Ты жив? — Ага, — буркает. — Просто… бля. Наверное, мне нужно извиниться. Молчание. Пять секунд, десять. Рыжий закатывает глаза и думает: ебаный, за что мне это. — Нихера себе. Ты и извиниться? Что-то в лесе сдохло? — фыркает. — Лысый, завали. Я серьезно. Я… нахуй его послал, когда он мне помог. — Раньше тебя это не волновало. Это правда, но ударом ниже пояса. Ауч. Рыжий коротко морщится, неопределенно отмахивается рукой, тут же сжимая зубы от боли в сбитых костяшках и потянутых мышцах. Раньше, во время голодных уличных драк, он не распылялся на извинения, но, справедливости ради, тогда ему помогали такие же бей-а-потом-беги отбросы, как и он сам. Не богатые дядьки на сраном Порше, у которых во владении вся крышесносная Арена, а в запасе — ни одной причины ему помогать. — Ну, вообще да, — снова говорит Лысый. — Тебе ебать как стоит извиниться. — Наверное, — выдыхает Рыжий. — И это. Передай ему от меня тоже маленькое «спасибо, дядь». — За что? — хмурится Рыжий, оборачиваясь через плечо. Лысый смотрит на него тоскливым взглядом, в котором больше нет ничего от того подростка, с которым Рыжий вырос. Он теперь совсем другой — да, одевается как гопота, базар не фильтрует, замашки у него дворовые. Но он другой. Нормальный, без вечно зудящей жопы. Взгляд его медленно мажет по фигуре Мэйли, едва видимой за дверным проемом кухне, и Лысый ежится, отвечает: — За то, что ты живой, бля, идиотина. Рыжий усмехается, закрывая глаза. Пиздец какой-то.

~

Спустя неделю Арена встречает его озлобленно. Или это Рыжий уже с катушек слетел, пока каждый день откладывал эту… встречу, наверное. Что-то. Чем бы это ни было. Мэйли с Лысым пару дней упорно настаивали, что ему необходимо придумать речь, чтобы случайно не послать Чэна нахуй в попытке извиниться, но Рыжий шлет нахуй их обоих. Он мнется на пороге, потом на лестнице и в коридоре, потом на пути в Амфитеатр. На повороте вдруг сталкивается с Би и почти чувствует привкус собственного сердца, подскакивающего опасно близко к глотке. У того невыносимо суровый взгляд с нахмуренными бровями, и Рыжему хочется поежиться и дать деру, но он крепко стоит на месте, выдерживая зрительный контакт. На фоне здоровенного Би сейчас выглядит, наверное, настолько плохо, что его только добить, чтоб не мучился. Боль спустя неделю терпимая, но рожа его похожа на месиво из фиолетовых подтеков и засохших сечек. Хорошо, что никто не видит его тело — от бензиновых пятен синяков вполне себе можно словить рвотный позыв. Но на Рыжем — как на собаке. Заживет, затянется. Просто в этот раз чуть подольше, потому что отпиздили прутом вместо привычной палки. — Выглядишь как срань, — серьезно говорит Би. — Ты к Чэну? — Да, — кивает Рыжий. — И что ты от него хочешь? Рыжий сглатывает, стараясь не выдать себя. — Поговорить. — О чем ты хочешь с ним поговорить? Сука. — О Ксинге, — выжимает Рыжий. — Это личное. Ой, дурак. — Это личное, — кивает Би. И еще раз кивает. Много-много раз. А потом пальцы хватают Рыжего за воротник футболки, больно — одним резким рывком — тянут на себя, так близко, что они с Би почти впечатываются друг в друга лицами. Рыжий автоматически хватает того за предплечья, пытаясь сглотнуть отчаянный стук сердца в ушах, и бешено смотрит в его стеклянные непроницаемые глаза. — Послушай меня, малой, — рычит Би ему прямо в лицо. — Ты мне не нравишься. Пиздец как не нравишься. И, будь моя воля, ты бы уже съебал отсюда на три веселые или все четыре, проще говоря — нахуй, но воля, увы, не моя, так что я просто тебя предупреждаю. Не твори никакой херни. Засунь себе свою гордость глубоко в жопу, пока я тебе туда не засунул ножку от компьютерного кресла прямо с колесиком. Ты меня понял? — Понял, — моментально отвечает Рыжий, чувствуя острое мятное дыхание. Би держит его за воротник еще долгих пять секунд, а потом так же резко отталкивает, и Рыжий почти теряет равновесие, едва успевая не запутаться в ногах. Автоматически поправляет смятый растянутый ворот, воровато косит глаза на Би. Тут даже не повыебываешься — мудак даже больше, чем Чэн. А Чэн здоровый, как ебаный конь. — Хороший мальчик, — скалится Би. — А теперь упиздуй с глаз моих. Он в кабинете. Рыжий — не больше и не меньше — действительно упездывает так быстро, как только может, уводя плечо в сторону, когда проходит мимо Би вверх по лестнице. Сердце неприятно долбит в ушах, и он готов поклясться, что один взгляд этого ублюдка страшнее, чем все удары от тех троих в подворотне вместе взятые. От Би пахнет знанием смерти. Рыжий уверен, что знание это закреплено опытом. Напротив двери Чэна долбежка в ушах похожа на хардбасс. Вдох-выдох. Похуй. Рыжий стучит три ритмичных раза, вслушивается. После короткого «входите» неловко открывает дверь, сначала зачем-то засовывая в проем голову и оглядываясь, прежде чем нормально войти. Чэн сидит за столом, в руках какие-то бумаги. Он выглядит так же, мать его, идеально, как и всегда: черная водолазка, аккуратно зализанные волосы. Взгляд только у него как у мертвяка. Пустой, холодный. Уставший. Они некомфортно молчат еще секунд десять после того, как дверь за Рыжим закрывается, пока Чэн не спрашивает абсолютно металлическим голосом: — Что ты здесь делаешь? Это не тот вопрос, который Рыжий ожидал и к которому готовился. Чэн должен был спросить, чего Рыжий хочет, и тот бы ответил выученным лаконичным: извиниться. А дальше уже импровизация. Эти вопросы похожи и равноправно принимают один и тот же ответ, но формулировка все равно бьет Рыжего куда-то в отбитую почку. — Я… хер знает. Придурок, блять, просто скажи, что ты хочешь извиниться. Какого хера? Чэн оглядывает его сверху-вниз, ведет своим раздевающим взглядом-лезвием, вспарывая все швы на одежде, и Рыжий вдруг чувствует себя почти обнаженным в своих трениках, футболке и кроссовках. Сглатывает максимально незаметно, пусть и уверен, что это чудище замечает в любом случае. — Если ты пришел на бои, — говорит Чэн, — то разворачивайся. Я не пущу тебя на Арену в таком виде. — Я не за этим, — резко отвечает Рыжий. — Я… хотел извиниться. И спасибо сказать. — «Извини» и «спасибо» обычно не говорят с упреком в голосе. Блять, вот мудак. — Я не упрекаю! — вспыхивает Рыжий. — Просто… Спасибо, в общем, что довез. И помог. Я все еще не понимаю, на кой хер это было, но спасибо. И сорян, что послал. Чэн пристально смотрит в глаза, пока не уводит взгляд неопределенно куда-то в стену. Рыжий улавливает, что в его лице что-то меняется — как маленькая сечка, через которую едва-едва сочится сукровица. Словно какой-то охренеть тяжелый мыслительный процесс, который ему не дано понять. — Не за что, — отвечает Чэн и возвращает взгляд к своим бумагам. Рыжий глупо стоит и смотрит на него, как ребенок перед директором. Он ждал чего-то большего. Или нет, или не ждал. Он вообще искренне хрен знает, как себя с ним вести, потому что не может прочесть ни одной настоящей человеческой эмоции на его лице. Это непривычно, почти пугает. Людей несложно понимать, потому что в большинстве своем все написано или на роже, или выдается с потрохами языком тела. Здесь — ни того, ни другого. Что то хуйня, что это хуйня. Непробиваемость и нечитаемость Чэна почти невменяемы. Херня — не почти. Абсолютно. — Ну, пока, что ли, — глупо говорит он и уже почти берется за ручку двери, когда в спину прилетает острое: — Стой, — и Рыжий оборачивается через плечо. — Что? Чэн почему-то медлит с ответом и на секунду прикрывает глаза, как будто сдается сам себе в каком-то ненормальном решении. Рыжий чувствует, как внутренности собираются в одну напряженную кучку где-то в районе солнечного. — Если ты хочешь остаться в Арене, я могу помочь тебе с тренировками. Что, блять? — Что? — голова Рыжего сама по себе отъезжает куда-то назад. — Я могу, — терпеливо повторяет Чэн, — помочь тебе с тренировками. Мы с Би тренировали Ксинга, так что это не нововведение. — Ты? — с неопределенной интонацией спрашивает Рыжий. — Если ты не понял, то я умею драться. О да, мать его. Рыжий понял. Охренеть как сильно понял. — Ну не знаю, — щетинится он. — Меня ты пока что только в землю рожей укладывал. Глаза Чэна становятся на полтона темнее, и Рыжий едва сдерживает себя, чтобы не попятиться назад, как испуганный ягненок от оскаленного волка. Почему-то кажется, что сейчас будет третий раз. По крайней мере, в этот раз его рожу встретит темно-коричневый паркет, а не асфальт подворотни или бетон раздевалки. Повышение. — Я два раза повторять не буду, — говорит Чэн. — Или да, или нет. — Я… — осекается. — Почему вообще? Чэн снова долго и тягуче на него смотрит, и Рыжий вдруг замечает, что из его зализанных волос выбилась маленькая прядка. Ему почему-то хочется подойти и заправить ее обратно. Сразу после этой мысли ему хочется застрелиться или самому упасть мордой в пол и пару-тройку раз приложиться башкой о паркет. Что. Это. Блять. Только. Что. Было. Ебаный. Твой. Рот. Чэн уводит взгляд, говорит: — Ты приносишь много денег, но на данный момент это чистое везение. Арена — не уличная драка, а бой. А бой — это не агрессия. Бой — это полный контроль над агрессией, которого у тебя нет. Если ты хочешь перестать полагаться на удачу и начать делать что-то самостоятельно, то тебе нужно учиться контролировать себя. Становится даже тошно, потому что Чэн абсолютно прав. Читает его, Рыжего, как сраный букварь. Он и сам прекрасно знает, что нет в драке ничего хуже, чем слепая бездонная ярость. Она помогает бить крепче, стоически принимать атаки, но в конечном итоге неизбежно приводит к ударам, раскраивающим череп уже лежащего человека. С такой слепой злостью он сам бил Ксинга, едва понимая, что делает. С такой же его самого втаптывали в асфальт неделю назад. Рыжий знает. Пытается контролировать. Проебывается семь раз из десяти. — Боюсь, — фыркает он, — у меня не хватит бабла, чтобы оплатить такого репетитора. — Ты всерьез думаешь, что мне нужны твои деньги? Это колет куда-то под челюстью. Да, наверняка на все деньги Рыжего Чэн может купить себе премиум-вонючку в свой сраный Порш, чтобы перебить запах улицы и крови, которые тот оставил после себя неделю назад, когда полусидел на кресле, едва в состоянии соображать. Схема проста до безобразия: для Чэна Рыжий и есть деньги. Золотая жилка, которая постоянно хочет начать жить своей жизнью. Никакого двойного дна. Просто бизнес. Рыжий — это бизнес. Он не отвечает слишком долго, и Чэн в итоге говорит: — Убирайся отсюда. — Нет, я… я согласен, — неуверенно говорит Рыжий, кося взгляд в стену. — Почему? — Что? — Почему ты согласился? Этот мудак что, издевается, блять? — Это че за допрос? — рычит Рыжий, глядя прямо в глаза. — Это обычный вопрос, Мо. В нем нет подвоха. Рыжий упрямо пытается найти этот самый подвох в чужих непроницаемых глазах, потому что искренне уверен, что он есть. Или нет — и тогда мудак реально просто издевается, выводит его из себя. Потому что может. Потому что, наверное, охренеть как весело издеваться над отбросами. Наверное, это приятнее любой премиум-вонючки. — Потому что я хочу научиться нормально драться, — выжимает он. — Почему ты этого хочешь? Сука, никаких же шансов, что оно отъебется, да? — Потому что тогда я смогу выигрывать больше. — Зачем тебе это? Рыжий готов взвыть в голос. Вместо этого он выдыхает, прикрывая глаза: — Потому что мне нужны бабки. — Видишь, — хмыкает Чэн. — Контроль — это не так тяжело. И разговаривать тоже. — Это мне говоришь ты? — фыркает Рыжий, чувствуя, как накал немного спадает. — Ты же со мной разговариваешь, — и немного клонит голову вбок. И уголок его острой губы как будто бы — хотя очень вряд ли — дергается в сторону ухмылки. Рыжий сглатывает. А потом еще раз. Если бы не это цельнометаллическое лицо, он бы мог подумать, что Чэн флиртует. Хотя Чэн, наверное, именно так и флиртует — цельнометаллически, через хер. Третий глоток застревает где-то в горле. Блять. Что за пиздец? Нет, серьезно, Шань, ты что, ебанулся? — И… когда начнем? — спрашивает он сухим голосом. Чэн еще раз — абсолютно, сука, бесстыдно — его оглядывает сверху-вниз. — Как ты себя чувствуешь? — Ну, живым, — жмет плечами Рыжий, и это даже правда. — Тогда завтра в три здесь. — Здесь? — Да, — коротко кивает. — Здесь есть небольшой спортзал, если ты не в курсе. — Я не в курсе. На кой хер я это сказал? Чэн устало смотрит прямо в глаза, и Рыжий замечает, какой у него красивый разрез глаз. Ему, честно, несложно признать, что другой мужик привлекательный — с этим он, в отличие от Лысого, никогда проблем не испытывал. Это бестолковый факт — человеку просто повезло уродиться с красивой рожей, никакой заслуги в этом нет. Рыжий думает: у него красивое лицо. И еще: очень, блять, красивое. И потом: господи, помоги. — Свободен, — говорит ему Чэн, и Рыжий очухивается уже на пути к выходу из Арены. Пасмурная улица встречает его поцелуем чистого воздуха, и он вдыхает во всю силу легких, прикрывая глаза. Сглатывает в сухое горло, почему-то вспоминает, как Чэн предложил ему воды из бардачка этого сраного Порша. Сейчас он бы не отказался. Еб твою мать, он ведь реально ехал на этот понтовом Порше с Чэном за рулем. И смотрел, как его длиннющие пальцы сжимали этот сраный руль. Все, сука. Хватит. Просто мозги отбили. Просто Рыжий нихрена не понимает, и поэтому чувства мешаются в кашу с комочками, в которую насыпали десять ложек соли и пятнадцать сахара, а потом еще и поверх наблевали. Это просто сложно — общаться с такими людьми, как Чэн, которых невозможно прочесть, понять и услышать. Возможно, ему и не стоит. Никто от него этого понимания не ждет. Возможно, Рыжему действительно нужен этот контроль. Контроль хоть над чем-то в своей жизни.