Латай меня на бой, лакай ты мою кровь

Воспоминания-вспышки проносятся через всю голову сразу, как Чэн открывает глаза. Он просыпается с приглушенным чувством тревоги, знакомым со времен его молодости. Из тех, где Чэн еще не умел пить, а Би — молодой, безумный — ухитрялся все-таки его напаивать. Тех, когда утреннее сознание отчаянно пытается вспомнить, не натворил ли пьяный-он вчера какой-нибудь непозволительной чуши. Чэн давно умеет пить так, чтобы не напиваться. Би давно разучился его спаивать. Самое главное: вчерашний вечер почему-то совсем не ощущается чушью. Но все еще кажется непозволительным. Чэн вслушивается в звуки из квартиры, краем зрения выхватывая время на настенных часах. Почти девять. Он сказал мальчишке, что встать нужно рано, выпил снотворное и сам забыл поставить будильник. Снова. Это уже начинает превращаться в неприемлемую систему. В квартире тихо — не слышно ни цоканья когтей Лео, ни Рыжего. Они наверняка сейчас на прогулке, если мальчишка встал вовремя. Горло слабо отдает болью при попытке сглотнуть. Чэн позволяет себе не двигаться, полежать еще немного, переварить это утро. Переварить вчерашний вечер, всю его не-чушь, оседающую в желудке. Прогоняет через голову запечатанные в барабанных перепонках тяжелые его выдохи сквозь сжатые зубы. Его рычащее «блять», его молящее «Чэн». Как мозг отчаянно пытается вытолкнуть на поверхность сигнал о боли, когда мальчишка неосознанно давит ему на рану. Как у мозга совершенно не получается, потому что за границей запаха ветра Чэн позволяет себе не чувствовать боль. Кожа Рыжего на вкус соленая и простуженная. И его имя. Хрипло-мягкое, рычаще-ласковое. Его зовут Гуань Шань — и он пообещал никому больше этого не говорить. Чэну практически хочется сейчас произнести его имя вслух в пустоту комнаты. Он не был готов, но это не проблема. Не его вина. Он предупредил мальчишку в три контрольных: выставленной вперед собственной ладонью, впечатанной в стену его спиной, десятком слов-пустышек. Он дал достаточно сигналов, очертил границу ярко и красно, он сделал все, что мог — разве что действительно не ударил. Они оба это понимали. Мальчишка это понимал. Было бы легче, если бы Чэн просто сорвался. Шанс подобного — полпроцента из сотни, но раз в год стреляет и палка, а раз в два даже самые выдрессированные сходят с ума и слетают с рельс. Было бы просто и даже скучно, если бы мальчишка сказал «нет», а Чэн не послушал, пошел дальше, принудил его к действию, к эмоциям, к признанию. Мальчишка не сказал. Они сыграли в тандеме. И это сложнее, чем казалось вчера — в процессе, в потоке. Чэн выдыхает и прикрывает глаза, когда из коридора слышится звук открывающейся входной двери и мельтешение лап Лео, которого мальчишка наверняка держит за ошейник. Слышит какой-то шепот. Шаги, щелчок выключателя в ванной. Задерживает дыхание — шум воды, шуршание. Лео один раз зачем-то тявкает — наверное, от радости. Глубоко до немыслимого. Потому что Рыжий отвечает. Откидывает голову, открывает доступ к своей шее, совершенно и безрассудно не боясь, что ее могут сломать. На его лице и в его глазах всегда слишком много эмоций, но язык тела — такой же, как у всех. Ямочка под его челюстью горячая, в районе ключиц кожа краснеет, а грудь вздымается так сильно, будто мальчишка задыхается — в его руках, вжатый в стену. Образ-лезвие полосует по горлу поверх старого шрама. Пальцы, сжимающие волосы. В собственной груди становится горячо, как внутри вулкана. Шум воды из ванной обрывается, и Чэн изо всех сил пытается различить, что там сейчас происходит. На секунду задумывается, что сказал бы Би, увидь он его сейчас таким — прячущимся в своей собственной комнате вместо того, чтобы выйти и столкнуться с ним лицом к лицу. Это действительно глупо, практически жалко и восхитительно ему несвойственно. Но это одновременно и добродетель. Чэн дает Рыжему выбор. Цоканье лап Лео по паркету в коридоре. Приглушенный звук его шагов. Тишина. Отсчет пошел — варианта всего два. Чэн не знает, чего хочет больше: чтобы мальчишка ушел, дав ему время, или чтобы остался, дав ему себя. Ему придется принять любой его выбор — такова цена за сбрасывание ответственности. Тишина в коридоре затягивается, пока Рыжий решает, прокручивает в своей голове «за», «против», «почему» и «зачем». (Не) уходи, (не) уходи, (не) уходи. Они делят одну дихотомию желания на двоих. Шаги. Звук давления на дверную ручку. Открывается-закрывается. Тишина пустой квартиры становится настолько кислородной, что Чэн почти задыхается. Мальчишка решает дать время им обоим. Чэн уважает его выбор несмотря на все бессознательное желание поглощать и забирать, которое отчаянно пытается прорыть себе путь на поверхность. Обладать им, как собственностью. Наслаждаться фактом наличия его — живого, невыносимого — рядом и только-только у него. В одном экземпляре лимитированной коллекции. Оно, это желание, забрасывает, как флешки, фантомные ощущения его кожи на языке, его кожи под зубами, его кожи — рядом, под пальцами. Эти светошумовые гремят его дыханием, его «блять» и его «Чэн». Чэн потирает пальцами переносицу, давит сильнее, чем стоит. Прямо сейчас, в тишине пустой квартиры, осиротевшей без Рыжего, он задумывается, что больше всех в этой трагедии ему жаль Би, потому что тот наверняка схватит инсульт или инфаркт, когда узнает. А он узнает, даже если Чэн будет молчать.

~

— Я ж по лицу вижу, что произошла какая-то пизда. Чэн усмехается. Просто не может сдержаться. Би вряд ли представляет, насколько на самом деле проницателен. Сам Чэн никогда не подтверждает, когда его интуиция и предчувствие берут верное направление, потому что иначе от него вообще не получится ничего скрыть. Не то чтобы ему необходимо от Би что-то скрывать — но не говорить он право все еще имеет. — Когда я утром смотрел в зеркало, — хмыкает Чэн, — там все еще не было никаких надписей. Би тяжело выдыхает в сухой воздух кабинета и качает головой. — Ты меня уволишь, если я скажу, что шутник из тебя хуевый? — Не надейся. — Эх, опять не проканало, — фыркает. — Но я серьезно. Все нормально? — Где Ксинг? — спрашивает Чэн, прикуривая сигарету. — Не знаю, — пожимает плечами. — Должен прийти к трем. А что? — Хочу, чтобы ты переключился на него и отвязался от меня. — Ха-ха, — язвит Би. — Это было почти смешно. Делаешь успехи, босс. Чэн несерьезно отмахивается, глядя в окно. Он не помнит ни одной настолько дождливой весны, чтобы почти каждый день, чтобы воздух разрывался от влажности и невыносимой плотности, от бесконечного электрического запаха грозы. Ливень играет с городом — начинается резко и громко, обрывается на полуслове, чтобы потом начать заново. В этой погоде Чэн чувствует себя спокойно, пусть она плохо влияет на голову и сосуды. — Мне нужно тебе кое в чем признаться, — выдыхает Би ему в спину, и Чэн оборачивается. — Звучит тревожно. — Так и есть, — кивает. Чэн внимательно вглядывается в его хмурое лицо. По изгибу бровей и уткнувшемуся в пол взгляду понимает, что Би взволнован. По поджатым губам — что взволнован из-за чего-то, из-за чего не должен. Опущенные плечи выдают поражение перед самим собой. — Говори. — Да пиздец, — буркает Би, подходя к окну, и закуривает сигарету, пару раз мажа мимо колесика зажигалки. — Сегодня Акула приплелся с самого утра. Посмотрел я на его ебало и внезапно понял, что волнуюсь за пацана. Бой через три дня. Чэну практически хочется усмехнуться с того, каким ненормальным со стороны всего остального мира вне их собственного кажется этот диалог. Би признается, что волнуется за Рыжего — и это действительно признание, чистосердечное. Поражение и пробоина в броне, в панцире, в бронежилете. В мире за пределами Арены — чистом и здоровом — признание звучало бы ровно наоборот. Там, в нормальности, Би стыдливо признался бы в том, что ему совсем наплевать на жизнь этого мальчишки. Потому что волноваться за жизнь живого человека — это нормально и правильно. Они с Би ненормальные и неправильные. И поэтому слова его звучат как последний акт трагедии. — Теперь тебе должно быть сложно меня осуждать, — хмыкает в ответ Чэн. — Мне больше некого осуждать в этом, кроме тебя. — Справедливо, — коротко кивает. Между ними повисает тяжелое молчание, разбавленное наэлектризованным грозовым воздухом из приоткрытого окна. Чэн вспоминает, как ломало Би с Ксингом. Как ему — наемнику, бойцу, солдату — было до внутреннего кровотечения тяжело и больно им проникаться. Притираться к нему, чувствовать его. Волноваться. — Он же не выиграет, — сухо говорит Би. — Скорее всего. Но проигрыш — это нестрашно. — Я не о проигрыше. Чэн знает. Это больное знание они тоже делят на двоих. Горечь в голосе Би режет барабанные перепонки, когда тот говорит: — Этот придурок же будет стоять до последнего. Если вдруг что. — Да, — кивает Чэн, прикрывая глаза. — Так и будет.

~

Он слышит звук ударов кулаков о грушу прежде, чем заходит в спортзал. Утыкается взглядом в перенапряженную спину Рыжего, секунд десять следит за хаотическими и бесконтрольными ударами и вслушивается в рваное дыхание, прежде чем сделать шаг. В спортзале, конечно, нет окон, но воздух тут тоже дождливо наэлектризован из-за мальчишки — из-за ярости ударов и хруста агрессии на костяшках. — Ты опять себя не контролируешь, — говорит Чэн, и мальчишка останавливается. Через пять долгих секунд снова начинает бить еще более разъяренно, вкладывая каждую эмоцию в удары, сублимируя себя в громкий звон столкновения забинтованных кистей с блекло-красной поверхностью истершегося брезента. Чэн подходит чуть ближе, щуря глаза и ожидая удара. — Остановись, — говорит, и мальчишка не слушается. Понимает, что совершает ошибку. Вчера вечером мальчишка срывается на него за отсутствие эмоций, а сейчас Чэн говорит ему — снова, и снова, и снова — успокоиться, ухватиться за контроль. Они по разные стороны баррикад, на идеально симметричных точках двух полюсов. Противоположности действительно притягиваются. Просто жизнь у них короткая — как у бабочек. — Шань, — это приятно до боли и больно до приятного. — Да заткнись ты, блять, — рычит Рыжий, но останавливается. Его руки потряхивает то ли от злобы, то ли от перенапряжения. Острия лопаток натягивают ткань мокрой черной футболки, и Чэну вдруг невыносимо хочется впиться пальцами в его грудино-ключичную, помассировать, забрать часть этого бесконечного напряжения. Забрать часть его жизни, его самого. Обладать им. Это и есть трагедия. Челюсти мальчишки сжаты, а взгляд вспарывает сверху-вниз. Он выжимает: — Никакой я тебе не Шань. Фраза перебивает ритм дыхания Чэна так же, как металлический прут — собачий хребет. Ему хочется — до эгоистичного — распалить Рыжего, согреться о него снова, и это легко, это легче, чем дважды-два и корень из ста шестидесяти девяти. Но он не может себе позволить. Не за три дня до боя с Акулой. По-хорошему — никогда, но для хорошего уже поздно. Поэтому он делает ровно то, что умеет лучше всего. Включает незрячую металлическую логику. — У тебя бой через три дня, — говорит. — Ты не можешь позволить себе сорваться сейчас. — А ты, блять, всегда знаешь, что я могу, а что нет, да? — усмешка злобная и горькая. Он может понять мальчишку. Он даже понимает. Если его, закормленного контролем с самого детства, берет тремором, то мальчишку — горячего, дикого, вулканического — должно сейчас просто трясти. Его действительно трясет, и он справляется с этим единственным знакомым способом. Злостью. Уютной, теплой, как одеяло, под которым приятно и безопасно прятаться от монстров. Чэн выдыхает. Говорит: — Я больше не буду к тебе прикасаться, если ты не хочешь. Я хочу, я хочу, я хочу к тебе прикасаться. Я (не) буду, (не) буду, (не) буду. — Но ты все еще боец моей Арены, и я сейчас разговариваю с тобой как с бойцом. Ты можешь как угодно относиться ко мне, но в бою у тебя нет такой роскоши. Ты должен оставаться холодным и собранным. И понимать, с кем будешь драться. Я еще раз повторяю: это не Ксинг, не Пламя, не кто-либо еще. Сосредоточиться — в твоих же интересах. А наши интересы плотно пересекаются, нравится тебе это или нет. Мальчишка сжимается, напрягается — и сдается. Его плечи упрямо, но расслабляются, а взгляд обиженно тычется куда-то в стертую поверхность груши. Чэну вдруг щемяще хочется сжать его в своих руках. Сказать: все нормально. Сказать: будет нормально. Но Рыжий — это минное поле. На нынешнем шаге Чэну просто везет, что под подошвой ничего не взрывается. — Мне нужно, чтобы ты не позволил эмоциям загнать себя в угол. — Я в курсе, — тихо и почти рыком. — Без тебя знаю. — Если знаешь, то делай. — А тебе лишь бы покомандовать, да? — усмешка тяжелая, но настоящая. Честная. Обнаженная. Чэну хочется прикоснуться к ней пальцами. — Это моя работа, — мягко отвечает он, и Рыжий закатывает глаза. — Это профессиональная деформация. — Может быть, — он коротко тянет в сторону левый уголок губы. Мальчишка нарочно не устанавливает слишком долгий зрительный контакт, но Чэн все равно видит, как смягчаются черты его лица, каким он в секунду становится уставшим — от злобы, непонимания самого себя и Чэна, от этой безрассудной ситуации. И только сейчас, в тусклом теплом свете спортзала, замечает едва различимые следы-часики собственных зубов на его шее. — Би мне треню поставил на три часа, — говорит мальчишка. — Ты придешь? — Хочешь, чтобы я проконтролировал? — слегка клонит голову. — Хочу, — на выдохе, — чтобы ты оценил старания. — Я их уже ценю. Щеки мальчишки вспыхивают вместе с кончиками ушей, провоцируя такую же ярко-красную вспышку за ребрами Чэна. И в следующую секунду он видит что-то невозможное, практически нереальное — мальчишка коротко улыбается. Поджимая губы, слишком быстро, чтобы назвать полноценной улыбкой, но Чэну этого вполне хватает. Чэн разбивается об эту полуулыбку, как о поезд. — Мудак, — шепчет Рыжий и отворачивается, чтобы не выдать себя.

*

— Рыж, ты в него влюбился? — абсолютно серьезно спрашивает Лысый, и Рыжий, совсем как в фильмах, выплевывает на стол свой безвкусный растворимый кофе. Ему везет, что Мэйли сегодня в утреннюю. Везет, что на столе нет никакой скатерти. Не везет, что он существует прямо сейчас, в этой комнате, напротив Лысого, который смотрит на него в упор, как собака-ищейка. Не везет, что словарь и алфавит стираются из мозга, словно из засранной корзины на компе. Рыжий откашливается, стуча себя по грудине, и смотрит на Лысого. И молчит. Долго, блять, молчит. Это долгое — блять — молчание застает их обоих врасплох. — Стоп, — выдыхает Лысый и замирает на своем стуле. Рыжий прикидывает, насколько будет адекватно плеснуть ему в морду оставшимся кофе, а потом вылететь в закрытое окно. Не, херня — стеклопакет от его веса не разобьется, он просто долбанется всей тушей и упадет обратно. Но вылить кофе на Лысого все еще звучит как хорошая идея, потому что с каждой секундой становится все невыносимее смотреть на его расширяющиеся от шока — ахуя — глаза. — Эй, эй, братан, погодь, — трясет тот головой. — Я ж вообще-то чисто по приколу спросил. — Лысый, бля, просто затк… — Да ну нахуй! — вскрикивает он и подпрыгивает на месте. — Че, внатуре? Господи, убей меня. Или добей. Чтоб не мучился. — Лысый, блять, — безнадежно рычит Рыжий. — Падажжи-падажжи. То есть. Ну. Типа. Типа реально? На лице у Лысого широченная мудацкая улыбка, смешанная с первородным ахуем, и смотреть на это просто невозможно. На самого себя — тем более, потому что так проебаться надо уметь. Это чистая подстава, идеальная ловушка, которую Лысый не замышлял, но которая раздробила Рыжему обе щиколотки и шнуром стянула горло. Кто из них больше придурок — не знает даже дьявол. Лысый, который совершенно без повода вдруг задает такой вопрос с абсолютно серьезным лицом, наверное, забывая, как на самом деле шутятся шутки, или Рыжий, который настолько выхуевает, что палится. Господи. Он действительно палится, как младенец. — Иди нахуй, — роняет голову на стол, сцепляя руки в замок на затылке. — Бля, братан, охуеть. О-ху-еть. Почему ты сразу не сказал? — Что? — вскидывает голову. — Мне не о чем говорить! Лысый лыбится, а в следующую секунду еще более шокированно приоткрывает рот и бестолково смотрит ему в лицо точным выстрелом глаз, как будто до чего-то додумывается. Осознает что-то восхитительно очевидное. Что-то, написанное у Рыжего прямо на лице. — Братан, а это… — указывает Лысый себе на шею. — Это. Блять. От него? Ну, или не на лице. — Нет, — зачем-то говорит Рыжий, палевно прикрывая ладонью слабый след зубов на шее. Новорожденный соврал бы убедительнее. Возможно, просто громко заплакал бы. Может, Рыжий тоже может прямо сейчас громко заплакать? Под подушечками невидимо греется слабый след зубов. Его зубов. Рыжий, ей-богу, в моменте не осознавал, насколько сильно Чэн его кусает. Шея, конечно, место нежное, но один хер челюсти нужно сомкнуть знатно, чтобы укус оставался видимым спустя почти два дня. Возможно, Чэн хотел оторвать кусок себе. Возможно, Рыжий даже этого бы в тот момент не заметил. — Вы че… ну… — глаза Лысого вот-вот выпадут из глазниц. — Того? — Нет, блять, нет! — рычит. — Это... это не то, чем кажется. — Укус на шее не то, чем кажется? — фыркает громко и бесстыдно. — Не, канеш, можно предположить, что он укусил тебя в целях самообороны, но… — Лысый. — Я ж вообще-то сразу заметил, но чет постремался спросить, ты такой злющий домой пришел, и, знаешь, слава богу, что не спросил, а то ты бы… — Тоу, блять, какого хрена? Лысый смеется во всю глотку громче гиен из Короля Льва, и Рыжему хочется уебать его вообще всем, что попадется под руку, включая кружку, стол, стул, свою голову, пока… пока он не понимает. Не додумывается. Не осознает. Лысый смеется. Рыжий палится, что — пиздец, пиздец, пиздец — влюбился или как-это-господи-вообще-назвать в своего тридцатитрехлетнего начальника, а Лысый… смеется. Охуевше до жути, но громко и искренне. И беззлобно. Так, как смеялся бы, узнав, что Рыжий влюбился в тридцатитрехлетнюю начальницу. — Почему ты смеешься? — на выдохе и шоке спрашивает Рыжий. — Почему я смеюсь? — сдавленно от ржача выдыхает Лысый и смотрит на него как на придурка. — Да потому что это ебанически смешно! — Нихрена в этом нет смешного, — рыком. — Эт тебе так кажется, — фыркает, утирая выступившие слезы. — Бля, ты… ты реально перец, Рыжий. Чили. Охренеть. Рыжий не находит слов, чтобы что-то ответить, поэтому между ними повисает тишина, в которой затухает смех Лысого. Руки мягко трясутся — от волнения и шока, от паники и неверия. Рыжий никогда не думал, что это произойдет так. Так криво, косо, грубо. Посреди кухни их сраной дешевой двушки. Рыжему двадцать. Ой, ей-богу, уже взрослый. Рыжему двадцать — и спустя много-много лет самоедства он способен признать, что ему нравятся мужчины. Так же, как и женщины. Он никогда не задумывался, кто из них лидирует, потому что ему всегда было некогда, потому что — на самом деле — ему никогда не было по-настоящему интересно. Ничто в его жизни не стоило вложенных усилий и страданий. Он никогда не испытывал проблем с тем, чтобы признать, что другой мужик красивый, а спустя бесконечные догонялки с самим собой может и допустить, что — в целом, в теории, в другой вселенной или жизни — даже хотел бы ощутить, каково это. Не ради тепла, не ради желания. Даже не ради интереса, потому что его жизнь с самого детства пропущена через мясорубку, потому что в его зашитом внутрь себя мирке отношения — это побочные квесты, не влияющие на основной сюжет игры-выживалки. Но он никогда не произносил этого вслух. Даже Лысому. Не из страха — просто потому, что не было повода, ни на что не влияло. В подростковом возрасте, на пике блядких гормонов, казалось, что это конец света. Но потом Рыжий дорос до точки, где может работать — где ему необходимо это делать, если хочет жрать и жить. И вот тогда начался апокалипсис. И вот тогда стало не хватать времени думать о херне. И собственные взгляды, цепляющиеся за мужские лица в толпе, перестали бить по ребрам. Но вот Рыжему двадцать. В его игре-выживалке появился Чэн. Уровень сложности теперь «хардкор». — Эй, Рыж, — голос Лысого вырывает его в реальность. — Ты чего? — Я чего? — невесело усмехается. — Потому что это пиздец. — Ой, — отмахивается. — Что за драмаквинство? — Нет такого слова. — Теперь есть. Ты его создатель, — скалится. — Хош знать, что я думаю? — Нет. Он хочет. Ему пиздец как это нужно. Взгляд со стороны. — Так вот, — фыркает Лысый. — Это, конечно, пиздец по сути, но. Но. Это ж круто! — Ты, бля, серьезно? — хмурится Рыжий. — Ну да. Бля, да ты прикинь. Осознай. У тебя че, самооценка до сих пор не на небесах? — хлопает зачем-то ладонью по столу. — Братан. Ты смог влюбить в себя взрослого дядьку, у которого денег больше, чем у ебать-копать хер-пойми-кого, а значит, что всяких там, хз, моделей тоже. А ты его еще и нахуй послал перед этим. Да это ж ебанически! — С чего ты, блять, взял, что я смог его... ну... — осекается. Ай, пиздец. Все. Все. Он больше уже ничего не знает, не хочет и не может. — Рыж, — давит Лысый, но вдруг тяжело выдыхает. — Я, конечно, понимаю, что ты сейчас в ахуе. Я тоже в ахуе, потому что тут, блин, все через жопу в этой ситуации, если прям присмотреться, но… а хули нет-то? Рыжий застывает, не в состоянии даже поднять на него взгляд. Они с Лысым разные. Оба это понимают. Лысый сам в курсе, что никогда не сможет полноценно понять Рыжего, потому что рос хоть и не в полной, без бати, но более-менее обеспеченной семье без адской херни. Ему никогда не приходилось драться, чтобы заработать денег, и в перерывах мотаться с одной халтуры на другую. Ему никогда не приходилось вызывать скорую, когда мама от усталости падает посреди кухни. Все его, Лысого, школьные драки и беготня по подворотням — это блажь, от которой он сейчас логическим образом отошел. Поэтому у Лысого все проще. Поэтому у него много чего в жизни через а-хули-нет. Но Рыжего это внезапно успокаивает и отрезвляет. Он смотрит на него, кривовато улыбающегося, и сдавленно спрашивает: — Думаешь? — голос хрипит и надламывается. — Ага, — кивает Лысый. — Ну. Я не могу дать тебе прям совет-совет, потому что реально, прости, не представляю, к чему это может привести, но… не все ж так хреново. Плюс, снова же, это доказывает, что ты просто ебанический перец! — Еще раз так назовешь меня — я тебе въебу, — с усталой усмешкой. — Бля, а я только хотел переспросить, действительно ли вы того. — Иди нахуй, — беззлобно. — Нихрена, — откашливается, — нихрена не было. — Бля, а Мэйли можно рассказать? — Нет! — вспыхивает. — Но она бы реально могла дать тебе совет! — Лысый. — Все, все, молчу, — и снова смеется. Рыжий так не может — не может жить через а-хули-нет, потому что считает, что отец его тоже тогда руководствовался этой фразой. И вот к чему она привела. Он просто вслушивается в беззаботный и беззлобный смех Лысого и думает, что, наверное, все на самом деле не так уж и плохо. Да, это пиздец. Да, полный. Но он прикладывает подушечки пальцев к месту, где растворяется след укуса. И этот след его обжигает, но не смертельно. Возможно, Рыжий сможет выиграть этот «хардкор», если правильно настроит управление.

~

В день боя, за почти девять часов, Рыжий стучится в дверь кабинета Чэна. Едва дожидается «входите», но все равно застывает на пороге. Чэн поднимает на него взгляд, держа в руках какие-то бумажки, которые — твою мать — сразу кладет на стол. После вчерашнего разговора с Лысым Рыжему почему-то раз в девятьсот легче дается мысль о том, насколько же мудак красивый. Ненормально красивый. В разрезе своих темнющих глаз, в прядях своих волос. В том, как он едва клонит голову. — Че ты тут, — без интонации спрашивает Рыжий, закрывая за собой дверь. — Как раз собирался сходить в магазин. Хочешь со мной? Это звучит отвратительно — охренительно — буднично, и Рыжий сглатывает. А, то есть мы будем делать вид, что нихуя не произошло, да? Окей, окей. — Че, сиги кончились? — фыркает. — Нет. Хочу спрайта. Рыжий почти физически отшатывается. — Спрайта? — хмурится. — Что тебя так удивляет? — клонит голову еще больше. Господи, как я хочу, чтобы ты улыбнулся, пиздец. — Не знаю, — жмет плечами Рыжий. — Никогда не видел, чтоб ты пил газировку. — Она помогает мне справиться с волнением, — хмыкает Чэн и встает из-за стола. Рыжему почему-то становится смешно. Очень. Сильно. Смешно. Это совокупность адского нервяка перед боем с Акулой, абсолютного мозговыноса последних нескольких дней, ночной смены в дарксторе, где пришлось пропикать тысячу сраных шариковых ручек — и факта, что гребаному Хэ-да-мне-кристаллически-похуй-Чэну помогает успокоиться газировка. Спрайт. Наверное, с огурцом. И он не сдерживается. Не особо пытается. Смеется — тихо, глухо, но по-настоящему. Не успевает заметить, как у Чэна приоткрывается рот. — Что такого смешного в спрайте? — хмыкает тот, подходя ближе. — В спрайте ничего, — фыркает Рыжий, чувствуя, как от смеха подрагивают плечи. — Обычно люди не позволяют себе смеяться надо мной прямо мне в лицо, — оказывается очень близко. Рыжий вздергивает подбородок, чтобы заглянуть ему в глаза, и совершенно не чувствует страха. Чэна головой понять невозможно, это за гранью человеческих возможностей, но Рыжий чувствует его энергетику, ауру, его настроение на молекулярном уровне — и сейчас Чэн не всерьез даже несмотря на весь свой угрожающий видок. Они близко. От него пахнет вишней и грозой. Улыбнись, бля. Пожалуйста. Заебал. — А я не из пугливых, — отвечает Рыжий, игнорируя желание сократить между ними расстояние. — Я знаю, — кивает Чэн. — Пойдешь со мной? — Пойду. И они действительно идут в магазин за ебаным спрайтом. Минуют коридоры Арены, и Рыжий затылком чувствует подозрительные взгляды немногочисленных бойцов и клиентов, которые хрен пойми зачем здесь шароебятся в полдень, за шесть часов до первого на сегодня боя. Вверх по лестнице, на улицу, получая хлесткий удар ветра в лицо. Чэн ведет его в какой-то мини-маркет недалеко от Пантеры. Говорит, когда они проходят мимо отдела со сладостями: — Что ты будешь? — Что? — хмурится Рыжий. Чэн смотрит на него устало — и как на придурка. — Что ты будешь? — повторяет, как будто бы Рыжий в первый раз не расслышал. Рыжий расслышал. Все равно переспросил. Сам виноват, проеб засчитан. — Я… — хмурится еще сильнее. — Э-э, баунти? Чэн кивает, находит глазами коробку с баунти. И берет, блять, шесть штук. — Эй, бля, ты че, с дубу рухнул? — шипит Рыжий. — Одного хватит! — Будет про запас. — Я не настолько запасливый! — Значит, я это исправлю, — невозмутимо пожимает плечами. В итоге Рыжий выходит из мини-маркета с шестью сраными баунти, удерживая их двумя руками. Коротко вспоминает времена, когда денег дома не было настолько, что реально не купишь и один, но заталкивает эту мысль так глубоко, как только можно. Бурчит себе под нос и на кассе, и на выходе, и когда их встречает привычный козырек рядом со входом в Пантеру, и — твою мать. Твою мать. И ощущение, будто мир схлопывается. Чэн от его бурчания усмехается, и усмешка эта на губах оседает улыбкой. Мягкой и слабой, но настоящей. Рыжий застывает. Смотрит. Он действительно не в состоянии отвести взгляд. — У меня что-то на лице? — дергает бровью Чэн, поднося к губам сигарету. — Ага. Улыбка, — сдавленно выдыхает Рыжий. — Охренеть можно. Левый краешек губы Чэна снова дергается в сторону, но его кисть с сигаретой между указательным и средним пальцами предательски закрывает вид. Рыжий практически набирается смелости, чтобы одернуть эту его блядскую руку, пока не понимает, что это уже совсем невменяемо. Чэн выдыхает сигаретный дым, говорит: — Если бы я знал, что тебя так легко удивить, улыбался бы чаще. — Если бы я знал, что тебя улыбнуться может заставить только покупка мне шести ебаных баунти, давно бы попросил целую коробку. Осекается сразу же. Пиздец. Это было признание. Он действительно только что признался. Чэн смотрит на него долгим взглядом, нечитаемым до абсолюта. Еще месяц назад Рыжий был бы уверен, что там, на острие этих глаз, просто ничего нет. Но сейчас он всматривается, замечает. Улавливает что-то вроде ранения, что-то отдаленными мазками похожее на нежность. — Ты готов? — спрашивает Чэн. Рыжий не совсем уверен, что он имеет в виду, поэтому выбирает самый безопасный из всевозможных вариантов. — Да, — кивает. — Но вы меня, бля, запугали своими рассказами про этого ебыря-террориста. — Иногда страх — это полезно. — Боюсь, не в моем случае. Вчера Рыжий спрашивает у Ксинга совета по поводу Акулы, но тот лишь тяжело выдыхает и неуверенно пожимает плечами. Говорит, что хрен знает, потому что Акула выносил его примерно девять раз из десяти, и выносил очень, мать его, сильно, а что именно позволило ему победить в десятый — уже и не помнит. Они Рыжего бесят все втроем. Что Чэн со своими «это не Ксинг, не Пламя», что Ксинг с этими вздохами, что даже Би, в котором ничего не меняется, но который особенно сильно разъебывает его на вчерашней тренировке. Но Рыжий лукавит — ему не то чтобы страшно. Он просто не знает, чего именно ожидать, потому что впервые сталкивается с Акулой, а Акула — реально ебырь-террорист. Он выдыхает, сжимая в руках хрустящие упаковки баунти, когда Чэн вдруг поднимает руку, ведет ее к его голове, и мир схлопывается заново вместе с колотящимся в ушах сердцем, с микроинсультом. Но рука Чэна минует лицо, пальцы касаются волос, и по скальпу бегут мурашки. — У тебя в волосах застрял лепесток, — говорит Чэн, показывая ему раскрытую ладонь. На ней лежит маленькое белое соцветие. Рыжему хочется то ли улыбнуться, то ли застрелиться. — Это вишня, — говорит он, забирая белый зонтик из его рук. Левый уголок губы Чэна все-таки дергается в сторону улыбки, когда он кивает.

~

Рыжему кажется, что он напряжен до предела за три часа до боя, но это ошибочно. Хуже становится за два часа. За час — совсем жестко. За тридцать минут до начала он курит на улице, едва вслушиваясь в бессмысленный разговор Ксинга по правую сторону от себя, и практически не может сглотнуть от нервов, сдавливающих глотку. Вот мудни. Все втроем. Они реально довели его до того уровня стрема, когда он съедает четыре из шести баунти, два оставшихся отдавая Ксингу, лишь бы чем-то занять руки и голову. За пятнадцать минут становится почему-то легче. Би зачем-то ловит его в раздевалке, говорит «если ты проебешься — я тебе хребет сломаю», угрожающе тыча пальцем в лицо, а потом молча разворачивается и уходит. Рыжий еще минуту стоит ровно на том же месте, пытаясь понять, какого хрена только что произошло. Но проебываться теперь не хочется совершенно. Он уверен, что Би реально возьмет его одной рукой за обе ноги, а другой — за обе руки, а потом переломит корпусом о колено. За десять — совсем хуево. А потом времени не остается. Потом он натягивает черные бинты до приятного треска, хрустит позвоночником и шеей. Идет в сетку под оглушающий рев толпы — сегодня как-то особенно много, особенно громко. Потому, что Рыжий всем нравится, но все они знают, кто такой Акула. А еще все наверняка в курсе, какая херня произошла с теми тремя дружками. Что-то вроде боя века. Когда Акула заходит в сетку, Рыжий думает, что лучше уж пусть его убьет Би. Тип действительно выглядит монструозно. Он здоровый, как еб твою мать. Через морду — от брови и до края рта — идет неровный бугристый шрам, и он смотрит сощуренными голубыми глазами, совсем не улыбается. Втаптывает его, Рыжего, в землю одним своим присутствием на расстоянии нескольких метров, и его действительно не уложишь просто так — Рыжему могут помочь ловкость и гибкость, но поебаться придется знатно. Но Рыжий привык. Много лет как не привыкать. Вся его жизнь — это бесконечная ебля. Пошлый звук гонга долбит по голове. И Акула не ждет. Рыжий в самый последний момент, когда руки автоматически поднимаются на блок, вспоминает слова Чэна из того самого первого раза, самой первой тренировки. Вместо блока уворачивается, ныряя под летящую в него ручищу, и в движении бьет Акулу куда-то в печень очень четким и выверенным ударом. Твою мать, думает на секунду, Би будет мной гордиться. Но на гордость — и мысли — времени нет, потому что Акула по-звериному рычит, разворачиваясь неожиданно для своей массы резко, и Рыжий едва успевает снова увернуться, на этот раз подавшись назад. Толпа орет как невменяемая, высоковольтная волна рева сильно долбит по голове, и Рыжий коротко отряхивает голову. Акула быстрее, чем кажется, и в следующую секунду Рыжий все-таки ловит косой удар собственным лицом — благо без крови, просто со вспышкой боли и шумом в ушах. Агрессия практически раскрывает пасть, чтобы заорать, заставить его разозлиться и начать бить куда бьется, но Рыжий заталкивает ее обратно всеми силами, перегруппировываясь и всматриваясь, вчитываясь, вслушиваясь в Акулу. Видит, как он замахивается. Видит траекторию будущего удара. И подается в другую сторону. И бьет сам — быстро, но сильно, прямо по линии челюсти, и Акула охает, сгибается, хватаясь за морду. Его глаза расширяются то ли от боли, то ли от неожиданности, и Рыжий не дает ему передышек. Вспоминает слова Чэна про удары ногами по корпусу — да, он действительно не сможет так замахнуться на стоящего ровно Акулу, но сейчас, пока тот все еще не оклемался, бьет его коленом в районе грудины. Больно. Изо всех сил. Ему кажется, что общий голос толпы весь и сразу сипнет от крика, когда Акула почти теряет равновесие, едва успевая переставить ноги, чтобы не упасть. Рыжий вспоминает взгляд Чэна на тренировке с Би: не жди. Он не ждет. Снова вкладывает все возможности своего тела в удар колена в бок Акулы. Импульс размером с планету — в кулак, летящий ровно в голову мимо дезориентированного блока предплечий. Тонкая струя крови из разбитой брови застилает Акуле зрение. Рыжий видит слом в замедленной съёмке. Точный тайминг оскала, рыка, зверья во взгляде. И успевает, потому что видит — уворачивается от удара, в который вложена беспросветная злость, и бьет кулаком по ребрам, сжимая зубы от боли в собственных костяшках. Отскакивает в сторону, не отрывая взгляда от Акулы, который яростно трет тыльной стороной ладони залитый кровью глаз. Уворачивается снова. Снова бьет. Ловит косой и сильный удар где-то в районе солнечного, но быстро отбегает в сторону, не позволяя Акуле поймать его в ловушку. Не замечает, как за спиной изо всех сил натягивается сетка с внешней стороны — как орут, орут, орут люди. Рыжий сосредоточен полностью, сконцентрирован до максимума, он всматривается и вслушивается. И все равно не понимает, где ошибается. Просто внезапно Акула оказывается близко, а собственное тело сгибается с подступающими к глотке внутренними органами — колено впивается под дых с безупречной яркостью и восхитительной силой, и Рыжий на секунд пять забывает, что такое дышать. А потом Акула хватает его за воротник футболки. Тянет на себя. Рычит в лицо, почти в рот: — Из-за тебя, сука, моих друзей отсюда поперли, а сейчас ты еще и выебываешься? Рыжий сжимает изо всех сил его предплечья, одновременно замахиваясь ногой, чтобы ударить его в живот или пах, но Акула опережает. Переводит руку Рыжему на затылок, тянет его корпус вниз, а собственное колено — вверх, и дыхание обрывается у Рыжего в горле сдавленным полукриком от импульса по грудине. Акула снова дергает его вверх, сжимая за горло. Рычит в лицо: — Избиваешь, блядина, Ксинга, а теперь еще и, — снова под дых, — выебываешься? Рыжий почти не слышит его слов за шумом в голове. Действительно чувствует привкус сердца в глотке, путая его с тошнотой от прицельного удара в живот. Не понимает, что действительно блюет — переваренным баунти и желудочным соком, не осознавая, что нужно открыть рот, и в итоге глотая свою же рвоту, пока Акула, снова дергая на себя, бьет его по лицу. Не ударом. Пощечиной. В сто раз более звонкой, чем гонг, и в тысячу раз более унизительной, чем сглотнуть собственную блевотину. Лицо Акулы снова близко. Снова рыком: — Что, думаешь, они взялись тебя тренировать — и теперь тебе все можно? Рыжий ждет следующего импульса, пытаясь хоть как-то сообразить, что делать, но того так и не поступает. Акула держит его за глотку, дышит прямо в лицо горячим дыханием с запахом сигарет и мяты, пока он сам чувствует привкус кокоса и желчи за границей плотно сжатых зубов. — А? — рычит Акула. — Думаешь, ты тут самый особенный? Рыжий знает, что сейчас будет. Сопротивляться уже бесполезно. Скалится в последний раз. Собственный голос сдавленный и обжигает глотку: — Иди ты нахуй, чучело ебаное, — и плюет Акуле в лицо. Секунда. Две. Три. Полоска мутной слюны, смешанной со рвотой, в районе залитой кровью щеки. Чужие раскрывающиеся глаза. Боль, сконцентрированная во всем теле — везде, в каждой частичке. Рыжий едва успевает закрыть голову руками и подтянуть колени к корпусу, сжимаясь на холодном полу Арены, и даже не пытается считать удары и фиксировать, куда именно они прилетают. В какой-то парадоксальный момент боли становится так много, что он перестает ее чувствовать — просто хочет, чтобы это, как и тогда в подворотне, поскорее закончилось. На границе сознания слышит чьи-то быстрые шаги, рычащий голос Би. Вот видишь, дядь, в прошлый раз ты оттягивал меня, а теперь — от меня. Шах и мат. Мысль внезапно его смешит. Но он не помнит, как смеяться. На границе тумана мозг фиксирует какой-то звонкий звук, похожий на удар по щеке. Снова рык Би, что-то до абсурда матерное. И снова удар под собственные ребра. И снова — в районе шеи. Сил сжимать зубы не остается, и Рыжий приоткрывает рот, позволяя месиву вязкой слюны и крови стечь на пол. Не остается сил закрывать руками голову, и Рыжий расслабляет предплечья, плечи, позвоночник, позволяя телу расплавиться на холодном полу. Вспоминает дурацкое соцветие на ладони Чэна. Почему-то не может вспомнить черты его лица, просто знает, что красивые. Где-то сбоку: — Блять, блять, блять. Голос похож на Ксинга. Почему он матерится? И: — Держись, Рыж, эй, не отключайся. Слышишь? Сил оставаться в сознании не остается. — Рыж, пожалуйста, не отключайся. Слышишь? — спрашивает голос Ксинга. Слышу, в последний раз думает Рыжий. Слышу. Бьется.