Латай меня на бой, лакай ты мою кровь

Ощущение такое, будто в него стреляют. К огнестрельному невозможно привыкнуть. Эта боль ярче, чем сверхновая, и острее, чем удар лезвием по кадыку. Собственный округлый шрам на бедре, неровный и криво заживший из-за лигатурного свища, напоминает ему каждый раз, насколько хрупким может оказаться человеческое тело перед оскаленным лицом металла и пороха. И мальчишка, целующий его резко и рвано, действительно похож на выстрел в упор. Его губы сухие и со вкусом сигарет. Это похоже на снятие швов с незажившей раны. Что ты делаешь? Чэн забывает, на пару секунд абсолютно забывает, что происходит вокруг, когда машинально кладет ладонь мальчишке на горячий затылок, чувствуя подушечками пальцев мокрые — от дождя или от бега — волосы. Выдох выходит рваным и утопает где-то в его рту, когда Чэн целует в ответ, и это — шок, длящийся несколько секунд, прежде чем боль выныривает на поверхность, клацая зубами по основанию шеи. — Вау, — доносится из-за спины, и мальчишка отскакивает так же резко, как и влетел. Чэн смотрит ему в лицо, в расширенные от шока глаза, в приоткрытый влажный рот. Теперь он знает его вкус, и на собственных губах отпечатывается живой и рассерженный ветер. Наверное, это за всех грехи. Пулевое в бедро было просто наказанием за проступки, за неверную трактовку ситуации. Но это — это кара. — Я, э-э… — сглатывает Рыжий, пятясь назад. — Я пойду, — и вылетает за дверь. Вся сцена длилась секунд двадцать, но Чэн ощущает бесконечную безысходность. Блять, думает он, натягивая каменное лицо и разворачиваясь. — Это настолько интересно, что я сейчас взорвусь, — вздергивает брови Тянь, улыбаясь в одну сторону рта. — Это неинтересно, — отвечает Чэн, проходя обратно в гостиную. — Дай угадаю, — говорит тот ему в спину. — Нет, не угадаю. Я в полном замешательстве. Рыжий бы сказал, что Тянь и Чэн сейчас оба в ахуе. Би — что в ахуе, в двахуе и трихуе. Оба были бы правы. Чэн не может заставить себя развернуться и посмотреть брату в лицо, хотя это именно то, что ему необходимо сейчас сделать. Распрямить хребет, вылить весь холод в радужки собственных глаз. Ничего не произошло. Все нормально. Это действительно неинтересно. Но все из этого — ложь. Каждая фраза, от и до. Они оба это понимают. Сейчас, стоя лицом к окну и ощущая вкус ветра по всей площади вкусовых рецепторов, Чэн абсолютно не контролирует ситуацию. Все шрамы, исполосовывающие его спину, действительно оказываются бестолковыми, они все — зря. Потому что это грусть-смех-гнев-страх, выкрученные на максимум, и Чэн сглатывает, чувствуя, как долбится сердце. Он должен был быть к любому исходу. Но не к этому. Он просто-напросто не ожидал. Мальчишка только что выкрутил какое-то нереальное сальто. — Я бы мог предположить, — хмыкает Тянь, — что это мальчик по вызову, но как-то он рожей не вышел для этого, да и ты вроде никогда таким не страдал. — Это… — голос ломается. Голос ломается. Чэн слышит этот слом щелчком в своих ушах. — О боже, — выдыхает Тянь ему в спину, и Чэн прикрывает глаза. — Что? — заставляет, выжимает изо всех сил. — Ты выглядишь так, будто влюбился. Чэн отвык от этого чувства. Честно и искренне отвык. Желание сбежать от ситуации — то, что было выбито из него, как из собаки, толстыми прутьями плетей. Сжатыми челюстями, коленями на полу, ледяной водой. Пощечинами. В нем ничего не должно было остаться, он полностью пустой, его прошивка рукотворная, в нее вложено слишком много сил и времени. Но вот он здесь, спиной к брату. И Чэну хочется уйти, не ответив ни на один вопрос. — Никак я не выгляжу, — отвечает он, заставляя себя развернуться. Тянь щурит глаза, как будто стараясь разглядеть в нем ложь, вытянуть ее щипцами. Находит, конечно. Тянь всегда находит, всегда до дна копается в грязном месиве его головы. Они родные по крови, но это — больше. Больше, чем кровь, чем братская связь. Это ненависть, которую Тянь взращивал все детство. Его собственная прошивка — искать в нем, Чэне, слабости, использовать против, чтобы защититься. Тянь что-то в его лице находит. Нет — на его лице. — Стой, — качает головой. — Молодой пацан. Костяшки разбитые. Не может быть. Он смеется хрипло, как будто сам не верит в свои слова, в найденную своими же навыками поисковой собаки правду. Чэн чувствует, как в такт его смеху откликаются разбитая кожа брови и ссадина на скуле, которые неумело прячут пластыри. Би бы сказал, что все в полной пизде. Чэн впервые не назвал бы это излишним драматизмом. Он полностью согласен. Из всех моментов, всех точек на карте, когда они могли бы увидеться с Тянем, тот появляется в самый неподходящий, в самый уязвимый и бесконтрольный. Рыжий похож на Линг по своим внутренностям, по бесстрашию, оскалам. Тянь, как и Линг, всегда словно чувствует. Всегда появляется в редчайшие моменты, когда Чэн не хотел бы его видеть. Кара. От бога и от дьявола. За все грехи и за всю благодетель. — Это кто-то из твоего бойцовского клуба, о котором нельзя говорить? — хмыкает Тянь. — Да, — отвечает Чэн, потому что врать уже поздно. Тянь многозначительно кивает, и лицо его немного смягчается. — Не думал, что тебе нравятся рыжие. — Мне не нравятся, — и это даже правда. — Ты надолго в городе? — Мы с Цзянем приехали на концерт. Завтра днем назад. — Рад, что ты решил увидеться. Тянь морщится, и на секунду его верхняя губа опасно дергается в сторону оскала. Чэну хочется взять лицо брата в ладони, столкнуть их лбами. Зарыться носом в его мягкие волосы, совсем как после смерти матери, когда Тянь засыпал у него на руках в кресле, съежившись в комочек, сжимая слабыми руками рубашку на его груди. Чэн знает, что жалеть о прошлом не просто бессмысленно, но еще и опасно. Для настоящего, будущего. Жизни. Он не жалеет. Ни об отце, ни о шрамах. Ни о чем, кроме Тяня. И поэтому сейчас не двигается. Не позволяет себе подойти ближе, чем на три шага. Не позволяет притронуться, даже если это просто рукопожатие. Ощущает на своем лице каждую пощечину, которую тогда, несколько лет назад, дает Тяню, думая, что это поможет его отрезвить, при этом прекрасно осознавая, что пути назад уже не будет. Тянь — совсем как Рыжий. Если его не касаться, он рано или поздно вернется сам. — Я не о тебе забочусь, — холодно говорит Тянь. — Скорее, проверяю, что ты все еще жив. А то, знаешь, отец начнет на мозги капать мне. — Он тебя не тронет, ты же знаешь. — Ага, — отмахивается. — Цзянь хочет с тобой увидеться. Не знаю почему. — А с Би? — хмыкает Чэн, и Тянь усмехается. Эта усмешка растекается по груди практически температурой лавы. — Боже упаси, — хмыкает Тянь и садится на корточки, чтобы погладить Лео. На подкорке выжжены его глаза в тот момент, когда Тянь впервые видит Лео спустя восемь лет. Как он сжимает в пальцах шерсть пса, которого похоронил восемь лет назад. Когда обнимает, вкладывая в это объятие все отчаяние, понимание, что уже поздно. У Лео уже есть хозяин, и это не Тянь, даже если они были созданы друг для друга. Чэн вспоминает этот взгляд каждый раз, когда чувствует себя слишком хорошо. — Ты давно у мамы был? — спрашивает Тянь, трепля Лео за ухом. Чэн отводит взгляд в сторону, вспоминая до и после. Как он оглаживает пальцами белый мрамор, уставший от бесконечных извинений. В воздухе пахнет дождем, который грозит сорваться в любую минуту, но в итоге прорывается в лучший из возможных моментов — со скоростью Пепла, с дыханием Рыжего в основание собственной шеи. Помогает ему скрыть дрожь, опоясывающую позвоночник, хотя мальчишка наверняка ее чувствует. — Недавно, — отвечает Чэн. — Хочешь съездить? — Хочу, — кивает Тянь, и Чэн снова смотрит ему в лицо одним из привычных взглядов-прости.

~

В этот раз дождь не ждет идеального момента — начинается сразу же, как они вдвоем ступают на вымощенную каменную дорожку, ведущую к ее могиле. Капли больно бьют по лицу, цепляются за ресницы, и Чэн смотрит в спину идущего спереди Тяня, в острые лопатки, проступающие под белой тканью лонгслива. Он не может сейчас сжать его, согреть в своих руках, как тогда, много-много лет назад. Когда Тянь вытягивает из воды щенка, которого пока что не зовут Лео, и когда острый край камня разрезает кожу у основания шеи. И позже, когда Тянь убегает в лес, догоняет разрывающий ливень, прячется среди деревьев. Оба раза Чэн обнимает его изо всех сил, выдыхая запах грозы от его волос. Оба раза обещает, что больше не сделает ему больно. И делает, делает, делает. Снова, и снова, и снова. Трава вокруг ее могилы мокрая до основания, в ней утопают щиколотки, и Чэн стоит за спиной Тяня, следит за напряжением плеч, постоянно смаргивая капли. Дождь обнимает мрамор мокрым одеялом, когда Тянь садится на одно колено, оглаживая пальцами острый край. Чэн считает: удары дождя и сердца, вдохи и выдохи. Молчит, приподнимая голову к небу: прости меня, прости меня, прости меня, мама. Впитывает этот момент, как ватный тампон поглощает в себя кровь из раны, потому что не знает, когда в следующий раз увидит брата. Знает, что нескоро. Знает, что не ему решать — он решал всю жизнь, один неправильный выбор за другим, и теперь они поменялись местами, теперь весь контроль в руках Тяня, его длинная цепь оканчивается ошейником на собственной шее. Натяжение крепчает с каждым годом, но лаять нет права. Тянь что-то говорит ей — шепотом, совершенно неразличимо из-за ливня. Чэн думает, что они оба говорят ей одно и то же. Надеясь, что она слышит, что она верит.

~

— Пусти, пусти, пусти, чудище! — рычит Цзянь, пока Би трет ему костяшками затылок. — Не говори, что ты не соскучился, мелкий говнюк, — скалится тот, не выпуская из захвата. — Да я лучше сдохну, чем буду по тебе скучать! Чэн хмыкает, прикрывая глаза. Со все еще мокрых волос неприятно стекают капли куда-то на шею, и он зачесывает их пятерней назад, вдыхая воздух, освобожденный от ливня, но из-за него же и накаленный. Тянь сидит на пороге особняка, разминая шею. Отходит. Чэн знает, что нужно примерно полчаса, чтобы отпустило. Они молчат всю дорогу назад. И будут молчать, пока Тянь не заговорит сам. — А где ваш третий чилипиздрик? — фыркает Би, отталкивая красного от злости Цзяня. — Сиси занят, — морщится тот. — Он вообще развлекаться не умеет. Чэну приятно смотреть на то, что Цзянь практически не поменялся. Не сломался. Он вырос, совершенно точно вырос, и глаза у него взрослые, и бестолковых шуток в пять раз меньше, но ничего из его невыносимой энергии не испарилось, не ушло, не высохло. Он все еще светится, как сердце Солнца, и Чэн благодарен всему миру за то, что он есть у Тяня. Несмотря на всю трагедию хитросплетения их судеб. Это знакомая схема: Би цепляет Цзяня, тот реагирует, и так по кругу. — Эй, — слышит Чэн сбоку и оборачивается на Тяня. — Как зовут? — Что? — спрашивает Чэн, чтобы потянуть время, потому что понимает вопрос. — Рыжий. Как его зовут? Он заковывает каждый подобный момент внутрь грудной клетки, под сотню замков, чтобы потом, в особо тяжкие, использовать их вместо топлива, вместо крови, которую сердце упрямо отказывается качать. В такие моменты, после их редких встреч с матерью, Тянь неизменно смягчается, словно мощенная дорога до ее могилы связывает их снова — на короткое, но все-таки время. — Его зовут Гуань Шань, — честно отвечает Чэн, уводят взгляд на дерево вишни. Краем глаза видит, как уже жухлые лепестки, подхваченные ветром, цепляются Тяню за мокрые пряди волос. Краем уха слышит, как Би и Цзянь опять о чем-то беззубо спорят. Краем сознания вспоминает, какой сладкой дрожью отдается в собственном позвоночнике прикосновение губ мальчишки прямо во время полета Пепла. — Не Закрывай Гору, — говорит Тянь, и Чэн вопросительно вздергивает бровь. — Его имя. Не знает, зачем Тянь заостряет на этом внимание — наверное, чтобы не молчать. Чэна никогда не волновали значения имен, потому что его всю жизнь учили уважать только свое. Не доверять чужому голосу, не позволять звать себя. И сейчас ему все еще наплевать, что означает имя Рыжего. Ему просто хочется его произносить вслух. — И что в нем такого особенного? — спрашивает Тянь, сдувая прядь волос с лица. Чэн хочет ответить, что не знает, потому что это легко. Он, возможно, и вправду не знает, потому что этому нет словесного определения. Рыжего не объяснить вербально, его можно только прочувствовать, как Би чувствует Ксинга, как Тянь чувствует его самого. Это трагедия судьбы. На уровне абсолютной биологии, природной жажды тепла и огня. — Он сам, — честно отвечает Чэн, и Тянь усмехается. — Я бы хотел, как истинный брат, сказать, что разобью ему морду, если он сделает тебе больно, но в этом случае морду, вероятнее всего, придется разбить тебе самому. Чэн усмехается, пусть это и невесело. Пусть это и правда. Но его лицо и так разбито — так, что не справляются пластыри-маскировки. И им обоим уже некуда бежать.

*

Состояние близко к сердечному приступу. Рыжий ждет, когда сердце встанет. Твою мать. Это пиздец. Это уже какая-то комедия. Они похожи. Очень сильно — чертами лица, срезами глаз, формой носа и линией губ. Только Чэн выше, объективно старше, а этому что-то вроде двадцати двух или трех. Нет, думает Рыжий, двадцать один. Его брату — как там, блять, его имя, не помню — двадцать один год, а он готов дать на отсечение хоть руку, хоть ногу, хоть всего себя, что это был брат. Брат, с которым у Чэна говноотношения. Брат, которому Чэн сделал много чего плохого. Брат, у которого он забрал Лео. Восхитительная сцена. Трагикомедия в абсолютной полировке. Ладно, думает Рыжий, это пиздец, но ладно. Если он сейчас будет слишком много думать о глазах этого парня, расширившихся от шока, и приоткрытых в нем же губах, то совсем себя закопает. Выроет могилу собственными руками, измазываясь по локоть в грязи. Вместо этого Рыжий предпочитает ловить спазм внутри кишечника каждый раз, когда вспоминает, что Чэн отвечает на его поцелуй. Успевает положить ладонь на затылок. Немного сжимает. Отвечает. На короткий момент Рыжий даже чувствует мазок его языка. Его жизнь — это цирк. Он в нем что-то вроде гимнаста, который срывается с полотен. Или клоуна, как говорит Лысый. Цирк. Ебаный цирк с конями. Вот они, слева-направо: Пепел, Снег, Ветер и Гроза. Чэн. — Бля, братан, уймись, — говорит ему Лысый, и Рыжий вздергивает бровь. — Да ты колотишься, как лист на ветру. Рыжий хмурится прежде, чем замечает, что действительно колотится. Его ноги ходят ходуном, стучат пятками по полу, а пальцы — по гладкой поверхности стола. Это невыносимая трясучка, которую он раньше всегда заталкивал глубоко и надолго, пока этот ебаный мудак не сломал его, пока не научил вытягивать все наружу, пользоваться этим во благо или хотя бы чтоб не убило. В итоге все ебаные проблемы из-за Чэна. — Я пытаюсь, — бурчит Рыжий, переставая стучать как минимум по столу. После этого пиздеца он, прибегая домой, выпивает какое-то легкое успокоительное Мэйли, и оно — ого, сюрприз — нихрена не успокаивает. Но заснуть, слава богу, все равно удается, потому что Чэн Чэном, а ночная смена бьет больно. Просыпается к трем. До шести ему нормально. В шесть ему пишет долбаный Ксинг, спрашивая, как-дела-что-делаешь-какие-планы-на-вечер. Рыжий отвечает, что заколебался, сидит дома и выходить не планирует, так что лучше бы ему отъебаться. И все. И его колотит заново. И колотит, мать его, сильно. Лысый сидит на подоконнике, дожевывая вчерашний морковный торт, который искренне пытался всучить Рыжему. Рыжий бы съел — на мамин все-таки похож. Но Рыжего стошнит, если хоть что-то сейчас попадет ему в рот. Внутренний голос набирает полную грудь воздуха и смеется: только если это не язык Чэна, да? Рыжему хочется кричать. Он не знает, как это вообще возможно. Как поцелуй-светошумовая-граната, длившийся секунд десять, из которых пять Чэн откровенно охуевал, оказывается лучше, чем вообще все остальное в его жизни. Чем каждый из всего нескольких раз, когда у Рыжего был секс — с которым все вроде было нормально, словно по методичке, но после которого еще два дня он ходил с тревогой. Да. Заебись. Ему придется это признать. Ебаный Чэн заставляет его колени подгибаться, как у законченного девственника, целуя его даже без языка. И хуже этого быть не может. Но, как оказалось, лучше этого ничего и не было. Потому что эти пять секунд, когда Чэн не охуевает, проносятся по телу настолько разрушительной волной, что Рыжий едва его не кусает изо всех сил за нижнюю губу. — Это ебаный Фантом?! — вдруг вскрикивает Лысый, едва не падая с подоконника, и Рыжий дергается. Подбегает к окну. Твою мать. Твою мать. Твою мать. — Блять, — сдавленно выдыхает он, глядя из-за шторы. — Это он. — У него ебаный Роллс-Ройс Фантом?! — Лысый почти переходит на крик. — Да какая нахрен разница, Лысый, это, блять, он! Они орут друг на друга в обоюдной панике. Лысый — потому что нет ни одного адекватного объяснения тому, что в их захолустном дешевом дворике паркуется сраный блестящий Фантом, а Рыжий — потому что из этого Фантома выходит Чэн. И это пиздец. Это хуже, чем апокалипсис. — Скажи, что меня нет, — говорит Рыжий, хватая Лысого за плечо. — Че? — выдыхает тот, бегая по его лицу бешеными глазами. — Он поднимется. Скажи, что меня нет дома. — Ты серьезно? Ты предлагаешь мне с ним что, разговаривать? — Лысый, бля, я прошу. Просто… просто скажи, что я съебался и что ты не знаешь, когда вернусь. — Ага, блять! — скидывает руку со своего плеча. — А если он такой, типа, я подожду здесь, мне ему что, чаю налить? Откуда он вообще квартиру знает? А ведь реально, думает Рыжий, прокручивая всевозможные варианты. Вспоминает. Твою. Ебаную. Мать. Какой. Же. Я. Дебил. — Лысый, — твердо говорит Рыжий. — Пожалуйста. Лысый выглядит так, будто сейчас упадет в обморок, бросая взгляды то на его лицо, то на припаркованную под окнами тачку. Они оба слышат, как открывается парадная дверь в подъезд, вечно открытая и без доводчика, и Рыжий снова хватает его за плечо, практически уверенный, что собственный взгляд сейчас похож на щенячий. — Пиздец, ладно, — сглатывает Лысый. — Ты типа… в шкафу спрячешься? — Ага, а потом, блять, из шкафа выйду, — рыкает Рыжий. — Я в свою комнату. Просто скажи, что я ушел, что меня нет смысла ждать, окей? — Окей, — обреченно кивает Лысый. Рыжий сгребает себя в кучу, сбегая в сторону комнаты. Это, конечно, идиотизм, абсолютный и беспросветный. Даже Рыжий не настолько конченный, чтобы прятаться в комнате, пока Лысый пытается спровадить гребаного Чэна, который — он уверен — специально приехал на своей самой понтовой тачке, чтобы… чтобы что-то. Поговорить, наверное. Через рот. Рот. Блять. Блять. Блять. — Ты почему не сказал, — шипит Лысый ему в спину, когда Рыжий уже почти скрывается за дверью, — что у него Фантом? Я бы сам ему дал! Он практически взвывает от абсурда, захлопывая дверь, приваливаясь к ней спиной. Ему двадцать, но сейчас очень удобно прикинуться десятилеткой. Не хватает только спрятаться под кровать или под одеяло, как от монстра, по ночам вылезающего из шкафа. В каком-то смысле Чэн реально монстр. Долбаное чудище лесное. Сердце долбит в такт стуку во входную дверь, и Рыжий замирает, вслушиваясь, как Лысый спустя пару секунд задержки топает к двери. Замирает у двери. Господи, этот план обречен на провал в зародыше. Звук щелчка замка, звук открывающейся двери. Молчание. Рыжему практически хочется засмеяться — или заплакать, он пока не решил. — Добрый день, — говорит Чэн, и Рыжий уже на грани истерики. — Здравствуйте, — откашливается Лысый. — Вы… вы Чэн? — Я удивлен, что он про меня рассказывал. — Да, но он это… его дома нет. Он ушел. Рыжий качает головой. Хуже ситуации быть не может. Лучше б его отпиздили. — Странно, — говорит Чэн после паузы. — Потому что его кеды и ветровка здесь. — Так у него это, ну… не одни кеды и ветровка же. Лысый, ты еблан. Рыжий выдыхает, вжимая затылок в дверь. Не то чтобы он надеялся, что выгорит. Она — эта детская импровизация — должна была сгореть, против судьбы не попрешь. Они все, все втроем, знают, что Чэн догадывается. Понимает. Это настолько же очевидно, насколько очевиден факт, что Земля круглая. Хотя, отстраненно думает Рыжий, некоторые думают, что все-таки плоская. Если бы была плоская, то от Чэна можно было бы убежать, спрыгнув с края. Но в итоге они бегают по кругу. — Ладно, — доносится голос Чэна. — Передай ему, что я просто хотел поговорить. — Окей, — моментально отвечает Лысый, и Рыжий вслушивается в звук шагов. Финишная прямая. Рыжий, как обычно, приходит последним. Он ждет, выравнивая свое собственное дыхание. Вслушивается в исчезающий звук шагов, в щелчок закрываемой двери. В то, как Лысый мнется на месте, а потом подходит к двери, мягко стучит раза три-четыре. Прикидывает, сколько времени понадобится Чэну, чтобы спуститься, открыть машину, сесть, завести. Успеет ли он сам, если сорвется прямо сейчас. Математика говорит, что успеет. Кто он такой, чтобы наебывать математику? Рыжий открывает дверь, пролетает мимо Лысого, мимо входной двери, по коридору, по лестнице. Чуть не ударяется лицом о металлическую подъездную дверь, которую вот именно сейчас почему-то не подпирает долбаный камень, и практически вылетает во двор, впиваясь глазами в этот чертов Фантом с тонированными стеклами, за которыми нихрена не видно. И бежит к нему. И дергает за дверь. И влетает внутрь. В салоне все еще пахнет дороже, чем стоят деньги, а Чэн смотрит прямо в глаза. — Все-таки ты был дома, — говорит Чэн, не отрывая взгляда. На его брови и скуле — свежие пластыри. Рыжий внезапно осознает, что сидит и дышит едва ли не с по-собачьи высунутым языком, потому что реально бежал, бежал, бежал к нему. Как собака. Быстрее Лео. Лео все-таки старичок, а вот Рыжий бежать может хоть сутки подряд, если сильно нужно. Сглатывает, уводит взгляд вперед, заставляя себя думать про то, насколько отвратительно смотрится этот Роллс-Ройс внутри их двора. И что Лысый наверняка сейчас смотрит из окна. Благослови господь тонировку. — Это был твой брат, да? — спрашивает он, хотя и так знает. — Да. — Как его зовут-то? Не помню. — Тянь, — голос Чэна на его имени то ли становится мягче, то ли трескается. — Вы похожи, — отрешенно бросает Рыжий, глядя вперед. — Да, я знаю. Молчание. Тяжелое, колючее. Три, пять, десять секунд. — Вы типа… помирились? — спрашивает Рыжий, чуть поворачивая голову. Ему хочется взвыть от того, как некрасиво, как неправильно смотрятся эти пластыри на его безупречном, твою мать, лице. Спустя время припухлость уже сошла, пластыри теперь маскируют сам факт наличия раны, нежели действительно ее защищают — и все равно, один ебаный хер Чэн выглядит так, что Рыжему хочется то ли упасть на колени, то ли разбить ему морду еще сильнее в попытке доказать, что ничто не идеально. Или поцеловать его в эти белые пластыри. Жесть какая. Это кара. За что — Рыжий пока не решил. — Мы вряд ли когда-то помиримся, — отвечает Чэн, уводя взгляд на приборную панель. — Он просто заехал в город вместе с другом. Мы с ним ездили к матери. — К матери? — горло стягивает. — На могилу. Вдох выходит настолько глубоким, что воздух практически протыкает легкие, и от тревоги-стресса-холода-боли-облегчения-принятия колотятся зубы. Рыжий заставляет себя снова посмотреть ему в лицо, обводя взглядом каждую черту, пока это не становится невыносимым, пока на линии век не начинает жечь. — Болит? — кивает Рыжий на пластыри. — Нет. — Я же знаю, что болит, — буркает, и Чэн хмыкает. — До хорошего бойца тебе все еще как до неба. Фраза, тон, голос обращаются в иглу, мордой тыкающуюся в мыльный пузырь. Напряжение лопается, стекает по стеклам Фантома, по кожаной обивке сидений, впитывает в себя вишневый запах. Рыжий фыркает, прикрывая глаза и откидывая голову на подголовник. Вскидывает брови, словно бы сам не верит в происходящее. В это действительно сложно поверить — это почти фантастика. Чэн вдруг тяжело выдыхает и говорит: — Помнишь, когда я уезжал на неделю перед тем, как меня ранили? — Конечно, — хмуро кивает Рыжий. — А че? — Я уезжал в Шэньчжэнь. Там есть Клетка — такой же подпольный клуб, как и Арена. Мне пришлось прилететь туда, потому что во время боя там погиб боец. Выдох или вдох застревают у основания глотки, и Рыжий прикусывает нижнюю губу, стараясь сделать себе больнее, чем бьют эти слова. — Его звали Оливер. Он был сиротой. Меньше двадцати пяти лет. Он погиб на втором своем бою в Клетке. Ездит челюстями, чтобы как-то унять дрожь, и не позволяет себе двигаться, чтобы не нарушить этот момент, чтобы Чэн не прекратил говорить. — Медики сказали, что у него предположительно остановилось сердце от ударов. К тому моменту, как я прилетел, он уже был мертв. Я приехал туда для того, чтобы договориться со знакомым полицейским, что делать с его телом. Рыжий зажмуривается. Ему больно. Больно на уровне грудины, в подреберье. Сначала кажется, что это похоже на страх — страх находиться рядом с Чэном. Потом — что это злость на Чэна, желание его ударить. Но в конечном итоге он понимает. Это не жалость — самое настоящее сочувствие. Он сочувствует себе. Ксингу. Погибшему Оливеру. Всем, кто втянут в эту мясорубку. Он сочувствует Чэну, потому что выбора не было. Потому что, в отличие от Рыжего, его судьба была предрешена еще до рождения и вбита стигматами в спину. Его шрамы — священное писание, свод неоспоримых аксиом и правил, по которым предстоит жить. От них не убежать, никуда не скрыться. Чэн видит это всю жизнь — тела, кровь. Принимает удары ножей в плечи, бедра. В лицо — пластыри справляются плохо. Рыжий пришел в Арену сам. Чэн был там до того, как ей дали название. — И я сразу вспомнил его, когда ты попросил дать тебе бой. И мне стало страшно. Поэтому я не пустил тебя на Арену. Поэтому я попросил Акулу и Фуру помочь. Я знаю, что ты не просил, но по-другому было нельзя. Я, — его голос на секунду застывает, — слишком много задолжал, чтобы убегать. И я все еще не стану тебя держать. Но, если ты решишь остаться, я буду делать все возможное, чтобы ты оставался в порядке, даже если в конечном итоге ты действительно меня возненавидишь. В конце этой речи у Рыжего не остается сил, чтобы думать. Он понимает, насколько устал от бесконечной рефлексии внутри своей башки — она никогда ему не помогает, но никогда и не затыкается. Рыжий чувствует, насколько устал. Насколько уставший Чэн. Они друг друга вымотали хуже, чем Ксинг с его тактикой боя. А долбаный Ксинг, черт его, выматывать умеет. — Я, — хрипит Рыжий, — действительно тебя ненавижу. Чэн хмыкает, доставая из портсигара сигарету. — Раньше все, от кого я слышал эту фразу, пытались меня убить, а не поцеловать. Что-то новенькое. — Бля, ты с каких пор стал таким шутником? — несерьезно вспыхивает Рыжий. — Спустя тринадцать лет Би все-таки удалось меня сломать. Чэн закуривает, и Рыжий коротко думает о том, какой бы Лысый словил с этого инфаркт. Бесподобный салон Фантома моментально напитывается крепким дымом, и он по-собачьи ведет носом в сторону запаха, внезапно почти до колик осознавая, как хочется затянуться. Чэн замечает. После долгой затяжки протягивает Рыжему свою сигарету. Почему каждое движение этого ублюдка должно быть таким интимным? Рыжий забирает ее из его пальцев, затягивается во все легкие, едва ли не закашливаясь от крепости, и выдувает дым в потолок. Рыжий-пятилетней-давности разбил бы Рыжему-сейчас ебало за такое — за курение внутри сраного Роллс-Ройс Фантома, потому что это кощунство, восьмой смертный грех. Рыжий-сейчас — законченный грешник. — Я могу позволить тебе вернуться на Арену, — говорит Чэн, забирая сигарету обратно. — Но при нескольких условиях. — Где-то я это уже слышал, — фыркает. — Так до сих пор, кстати, и не понял, что ты тогда имел в виду. — Ты тренируешься с Би и Ксингом. Ты слушаешь все, что я говорю тебе о контроле агрессии, о правилах боя. Ты выходишь только на те бои, которые я тебе ставлю, и никогда не оспариваешь моих решений внутри Арены. Никогда даже не думаешь о Ниве или любом другом клубе, — его голос чуть сипнет. — И ты больше не убегаешь. На уровне желудка сжимается очень-очень сильно. Рыжий беззлобно хмурится: — В прошлый раз условие было одно, а тут целый, блять, список. — Я вообще не хочу, чтобы ты возвращался на бои, но понимаю, что от любого моего предложения ты откажешься. Пока что. Поэтому предлагаю компромисс. — Что за «пока что»? Чэн коротко усмехается. Или улыбается. В любом случае Рыжий чувствует привычный спазм по всему своему телу, особенно в районе позвоночника, который хочется вырвать. Ему двадцать лет — наверное, все еще простительно. Наверное, его нестерпимое желание просто вцепиться в него зубами еще можно оправдать. Он искренне ненавидит весь этот ебаный чэновский контроль, потому что Чэн из-за него — невероятно логично — сам себя контролирует. Даже тогда, на острие этих слов, он не делает ничего, пока Рыжий сам не говорит. Не говорит свое щенячье: выкуси, — захлебываясь потом от последствий. — Может, однажды мне удастся, — уклончиво отвечает Чэн, протягивая сигарету. Рыжий забирает, коротко мажа по его пальцам своими, и затягивается, сглатывает желание сделать что-то дурацкое и необдуманное прямо сейчас. Что-то вроде укусить его в шею. Что-то вроде укусить за губу. Что-то вроде. Что-то с чем-то. Чэн — это когда действительно жаль, что Земля не плоская и с нее нельзя сброситься. — Планы? — спрашивает Рыжий. — Что? — Планы есть? На сегодня или вообще, — боже, что я за долбоеб. — Сегодня вечером я снова встречаюсь с братом. Завтра днем нужно будет отвезти его в аэропорт. — А Лео с кем? — хмурится Рыжий. — Ты соскучился по нему? — хмыкает. — Типа. Он пиздец как по нему соскучился. — Хочу снова покатать тебя на лошадях, — спокойно говорит Чэн, и Рыжий давится дымом. — Ты че, предлагаешь мне конное свидание? — фыркает. — А ты против? И смотрит. Сука, смотрит — и его взгляд все еще режет, распарывает каждый шов на одежде, швы-стяжки кожи, снимает скальп. Это незаконно, нелегально. Невыносимо. Рыжему хочется что-то сделать, что не звучит как убежать, но он не может даже думать. — Это, бля, реально свидание? — хмурится он, глядя Чэну в глаза. — Какие цветы ты любишь? — хмыкает. — Чэн, тебе не идет юмор, не шути, блять. И — блять. И — пиздец. Рыжий заканчивается как живое существо, когда Чэн придвигается, утыкается носом куда-то ему в висок. Когда перехватывает почти докуренную сигарету из его пальцев. Медленно ведет головой, чтобы затянуться, и выдыхает в лицо, близко-близко ко рту Рыжего. Сердечный — приступ — ритм разрывает виски, но Рыжий все равно осознанно подается, ластится щекой к его щеке, закрывая глаза. Вдыхает — сигаретный дым, вишню. Его запах наэлектризованной грозы. Блять, как это приятно. Самый ебаный пиздец. Худший, лучший. Какой угодно. — Так какие цветы ты любишь? — выдыхает Чэн ему в щеку, снова трется носом. Энергетика, аура, радиация Чэна растаскивает его на атомы, как уличные кошки растаскивают выброшенные в урну мусорные пакеты с остатками еды. Рядом с ним он чувствует себя неадекватно во всевозможных смыслах, плохих и хороших. Рыжему действительно плохорошо. — Если ты, ебаный джентльмен, реально принесешь мне букет, я снова разобью тебе лицо. — В этот раз я тебе не позволю. Рыжий устало — и виновато — фыркает. Правда горькая и колючая. Чэн действительно позволил. Подставил собственное лицо, собственное плечо. Рыжий в тот вечер не оказывается мордой в асфальт только потому, что Чэн задолжал — себе, ему, Оливеру. Потому что действительно испугался. Искренне не хотел делать ему больно. — Я реально тебя ненавижу, — выдыхает Рыжий. — Ты в курсе? — Я в курсе, — говорит Чэн и мажет губами по его скуле. Рыжий не уверен, что это поцелуй, но хочет, чтобы это повторилось. Состояние опасно похоже на приближение к панической атаке. — Ну и заебись, — сдавленно говорит он, чтобы заглушить свой собственный разум. — Тогда я жду самый дорогущий букет, какой только можно придумать, раз уж ты решил поиграть в свиданку. — И ты даже на меня за это не разозлишься? — Не, я прям хочу, чтобы ты из-за меня стал немного беднее. — Я могу хоть весь салон этой машины забить розами, если ты хочешь. — Я не люблю розы, — хмурится Рыжий и сразу осекается. Я долбоеб, говорит он себе. Ты долбоеб, отвечает ему кто-то из головы. Ему хочется ударить самого себя по лицу, но это физически сложно сделать, не задев Чэна, потому что тот упирается подбородком в его ключицу, носом — щеку, и выбившиеся пряди щекочут Рыжему лоб. Это какой-то гормональный сбой, не иначе — то, насколько сильно хочется сжать его эту блядскую спину пальцами. Или не спину. И не пальцами. Блять. Дамы и господа, я снова четырнадцатилетний девственник. — Я жду, — говорит Чэн совершенно бессовестно. В голове проносятся сразу все цветы, которые существуют на планете, в том числе и розы, к которым он на самом деле никак не относится. Сознание останавливается на приятной картинке из детства: мамин день рождения, и с самого утра на столе стоит большой букет пышных одноголовых хризантем, подсвеченных солнцем. Их бутоны похожи на пушистые помпоны шапок, а лепестки кажутся острыми, как лезвие. — Антонов, — хрипит Рыжий. — Это сорт хризантемы. Одноголовые. — Хороший выбор, — хмыкает Чэн. — Да иди ты… в задницу. Эта фраза пробивает какое-то двойное дно. У Рыжего вспыхивают уши. Господи, как зашить себе рот? Ситуация становится похожей на ад, когда Чэн чуть ведет головой, и Рыжий собственной щекой чувствует его короткую улыбку, на которую невыносимо хочется посмотреть, словно на диковинного зверя, но он не может себя заставить. Твою мать. Это даже хуже, чем то отвратительное «может, мне тебе еще и отсосать?» Но Чэн — джентльмен. Чэн ничего не говорит в ответ, просто дышит ему в щеку. — Я заеду за тобой завтра в шесть вечера, — говорит Чэн. — Ну нихрена себе, перед фактом. Вдруг у меня планы? — Не отменишь их ради меня? Ему хочется завизжать, как тринадцатилетняя девочка. Жесть. — Ладно, — буркает Рыжий. — Мне… мне надо идти. Лысый с ума сходит, наверное. — Твой друг достаточно милый, — говорит Чэн, отстраняясь и снова ровно садясь в своем кресле. — Как его зовут? — Тоу. И, умоляю, не приезжай завтра на этой тачке, он с ума сойдет. Чэн вдруг задумывается, сужает глаза. Говорит: — Выбери число от одного до пяти. — Э… три? — Значит, приеду на Мерседесе. — Блять, — Рыжий несерьезно роняет лицо в ладони. — Может, на автике проедемся? — Предлагаешь мне купить тебе автобус? — Все, все, хватит! — смущенно отмахивается. — Мерс пойдет. Я… я пойду. — До завтра, — кивает Чэн. Рыжий неуверенно смотрит на него косым рваным взглядом, кивает и вылетает из машины быстро и резко, пока не успел натворить херни, которая — на самом-то деле — уже не была бы херней. Он сам был прав, когда сказал, что переступил черту вместе с порогом квартиры — впервые в Лео, впервые в стены, впервые по-настоящему в него. Мотор Фантома сладко рычит Рыжему в спину, когда тот скрывается в подъезде. Кажется, рык этот слышен даже с третьего этажа, даже с порога их с Лысым квартиры. — Твою мать, — выдыхает Лысый, выбегая в коридор. — Че было? Какой-то пиздец, хочется сказать Рыжему. Безвозвратный. — Мы, э-э… — тянет он, почесывая затылок. — Норм. Вроде. Мы завтра поедем… прогуляться. Лысый смотрит на него в упор, часто-часто моргая. Рыжему кажется, что тот сейчас скажет, что Рыжий ебанулся. Скажет, что этот дядька — сраный мафиозник даже по первому взгляду. Спросит, какое вообще нахрен прогуляться. Лысый молчит слишком долго, долго настолько, что тревога подступает к горлу. — Что? — спрашивает Рыжий почти болезненным тоном. Лысый выдыхает. Потом набирает полную грудь воздуха. И говорит: — Братан, если ты не выебешь его на задних сидениях этого сраного Роллс-Ройс Фантома, то это, бля, будет настолько не по-пацански, что я перестану тебя уважать.