Латай меня на бой, лакай ты мою кровь

Это закономерная и предопределенная неизбежность развития событий. Выверенный сценарий. Почти хрестоматийный. Чэн знал, что так будет, но недооценил, насколько сильно ударит, наивно положился, что земля встретит пухом, а не гранитом. Особенно страшные события жизни неизбежно повторяются дважды — и сплетение Рыжего с Акулой точь-в-точь повторяет сюжет Ксинга и Псины. Даже эта сцена — бессознательный мальчишка на его диване, окровавленные перчатки Нин, налитый кровью взгляд Би — ему уже знакома и понятна В их маленьком мирке сапер ошибается дважды. Неопределенность ситуации сведена до минимума, но больно — на максимуме. От логики не бывает так больно — она холоднее льда. Поэтому в какой-то момент Чэна начинает тошнить из-за того, каким восхитительно человеческим чувством оказывается эта боль. Она кристальная, кристаллическая. Прозрачная до безупречного — можно не заметить и разбиться, как птица о стекло в вестибюле метро, на которое забыли повесить наклейку. Чэн смотрит на желтое пятнышко инъекционного узла капельницы на предплечье Рыжего. В гостиной горит только тусклый свет настенных теплых ламп, пока Нин вытирает окровавленные губы бессознательного мальчишки смоченным в чем-то тампоном. У стоящего рядом Би коротко потряхивает руки — Чэн знает, что от невыносимого желания закурить. От злости. От волнения. Самого Чэна тошнит так, как никогда при мигренях. И ему тоже хочется закурить это чувство. — Ну что? — хмуро спрашивает Би, разминая плечо. Нин тяжело — злобно, расстроенно — выдыхает, и ее тонкие пальцы сдавливают тампон так сильно, что с него на лицо мальчишке падает кроваво-антисептическая капля. — Это отвратительно, Чэн, — голосом ее можно рассекать металл. — Я знаю, — честно отвечает он. — Нет, — качает головой. — Нет. Нет, ты не знаешь. Ты не знаешь, иначе это не повторялось бы снова, и снова, и снова. Чэн ценит Нин не только за медицинский профессионализм, не только за готовность сорваться в любую минуту — к нему, к Би, к бойцу. Через весь город, хоть в три ночи, хоть в час дня, хоть из отпуска, по первой просьбе и короткому сообщению «срочно». Его все долгие десять лет, что они работают вместе, удивляет, какая она смелая. Как она умудряется балансировать на грани субординации и честности. Не переходить черту, но вправлять им обоим мозги. Просто сейчас это добивает. — Сколько это, — цедит она сквозь зубы, — будет еще продолжаться? Он читает в ее вопросе десятки и сотни других. Как долго он будет терять контроль. Как долго Акула и ему подобные продолжат работать в Арене. Как долго ей и Чжо придется собирать по кускам неповинных мальчишек, едва-едва достигших совершеннолетия. Сколько еще крови способны принять его руки, покрытые плотной несмываемой коркой, и сколько еще времени ей придется эту кровь смывать с их лиц. И закончится ли это когда-нибудь. И может ли он это закончить. Хочет ли. — Нин, бля, — рыкает Би. — При всем уважении. Не до моралей. Что с пацаном? — Пацан, — язвительно, — родился в рубашке. Скажите спасибо вселенной. Дыхание сбоит. Руки трясутся — не от желания курить. — Жить будет, — сухо говорит она. — Вы зачем его привезли? — кивает в сторону кухни. Чэн слышит оттуда звук кипятящегося чайника, звон чашек и ложек. Открывается-закрывается банка с кофе, шаги мечутся от одной стены к другой. Ксинг отчаянно пытается занять руки, голову и тело. Делает им всем кофе сразу после того, как возвращается с прогулки — лишь бы не оставаться в квартире без дела — с Лео, и бесконечно что-то тому сейчас говорит. Кажется, что даже в гостиной слышно, как у него колотится сердце. — Он бы не отъебался, — отмахивается Би. — У тебя одно оправдание на все случаи жизни, да, Цю? — шипит она, вставая на ноги. — Блять, что ты от меня хочешь? — рычит тот в ответ. — Я его, что ли, избил? — Хватит. Оба, — стально говорит Чэн. — Будете выяснять отношения тет-а-тет. Нин крепко сжимает кулаки и челюсти, прежде чем у нее не остается сил — усталость и грусть смывают злость и раздражение, и ее плечи опускаются, и она выдыхает практически тоскливо в сквозящую тишину его гостиной. Чэн коротким взглядом выхватывает кровавые разводы на предплечьях Би — комбинация Рыжего и Акулы. — Я сяду напишу тебе инструкцию, — сухо говорит Нин. — Все таблетки оставлю. — Спасибо, — кивает Чэн. Она тяжело падает в кресло с планшеткой в руках, пока они с Би возвращаются на кухню, где Ксинг шепотом говорит Лео что-то едва различимое. Вроде: все будет хорошо, вот посмотришь. Лео ему, конечно, не отвечает, но смотрит так, будто действительно понимает. Мальчишка вздергивает голову, когда они заходят. — Что с ним, — голос его сиплый и без интонации. — Не ссы, малой, — говорит Би. — Жить будет. Брови Ксинга опасно ломаются, а губы приоткрываются — слышно, как его глотка толкает рваный отчаянный выдох. Через секунду его юное красивое лицо искажает злобой — такой же кристаллической и прозрачной, как боль Чэна. — Жить будет? — шипит Ксинг. — Ты, блять, издеваешься надо мной? — Малой, завали ебальник, предупреждаю, — оскаленно отвечает Би. — Сам завали ебальник! — полукриком. — Его чуть там не убили, а ты мне говоришь, что он жить будет? В грудине у Чэна сдавливает металлическими зубьями капкана. Все плохо ровно настолько, насколько ему больно — сильно, на грани, на пределе возможностей. Потому что Ксинг — не Рыжий. Он видит границы и соблюдает их ровно и четко, не позволяет себе и удерживает себя, но сейчас его срывает, разбивает напополам. Его голос ломается, как у подростка, а кулаки сжимаются, и он смотрит на Би так, словно хочет ударить — действительно хочет. Это третий или четвертый раз, когда Чэн видит его таким. Третий или четвертый раз, когда Ксинг бьет Би без слов, но восхитительно больно. — Ксинг, — давит Би. — Уймись. — Скажи мне, что с ним! — на грани настоящего крика. — Мне нахер не нужно твое «жить будет», человек жить может и с переломанным позвоночником, и без глаз, и без легкого. А он охренеть как мог сломать позвоночник! Охренеть как мог остаться прям там, в этой… в этой долбаной клетке, сука, и… Чэн прикрывает глаза, когда руки Ксинга начинают припадочно трястись. — Мне тебе атаракса в рот затолкать? — рычит Би. — Успокойся, придурок. — И мог, блять… мог… Открывает глаза, когда Ксинг подается вперед, на самом деле не собираясь ударить, и когда Би кладет руку ему на затылок, притягивает к себе, впечатывая лицо мальчишки себе в грудь и задерживая разрывающий выдох после невыносимо режущего вдоха. Ксинг слабо дергается в его руках, несильно пытаясь ударить куда-то в районе ребер, пока не успокаивается, не обмякает в этих непозволительных объятиях. — Успокойся, говорю, — голос Би хриплый и негромкий. — Все с ним будет нормально. Ксинг не плачет, просто трясется и тяжело дышит Би в грудь. Чэн чувствует, как обнажается хитиновая сторона их хрупкого маленького мира. Ловит взгляд Би — короткий и бесцветный, мажущий мимо траектории зрительного контакта. Наблюдает, как рука его, вымазанная в засохшей крови Рыжего, сжимает серую ткань ксинговской футболки в районе левой лопатки. Сжимает сильно, крепко. Би обнимает мальчишку, говорит: я успел, добежал, но все равно извини. Чэн вспоминает Оливера. Мертвого мальчика-сироту. Его растрепанные черные волосы там, где чуть спала кроваво-голубая простынь. — Слышишь? — спрашивает Би, отстраняя Ксинга за плечи. — Все будет окей. — Слышу, — обессиленно кивает тот. — Прости. Би невесело усмехается, прежде чем дать мальчишке подзатыльник. — Это за мат, пиздюк ты недоделанный, — и добивается от Ксинга слабой улыбки. Когда тот, успокоившись до приемлемого, идет в гостиную к Нин и бессознательному Рыжему, они с Би выходят на балкон, глубоко вдыхая чистый воздух, насквозь пропитанный сладостью цветущих вишневых деревьев в парке. В парке, где Рыжий еще три дня назад гулял Лео. Закуривают как в старые добрые — от одного пламени зажигалки. — Пиздец, — тихо говорит Би, щуря глаза от дыма. Чэн только кивает, стараясь как можно меньше моргать, потому что за полусекундной темнотой закрытых век неизбежно встают образы-светошумовые. Рыжий, который начинает лидировать самым неожиданным образом, и орущая толпа, и кровь из рассеченной брови Акулы. Рыжий, который пропускает самый главный удар, и орущая толпа, и кровь из его собственной рассеченной брови, губы, носа. Рыжий, сжимающийся на полу. Рыжий, расслабляющий челюсти. Рыжий, опускающий предплечья. Рыжий, которому, кажется, все равно совсем не страшно. Чэн, которому страшно до тошноты. — Нин права, — говорит Би. — Блять, — потирает переносицу. — Ебаный пиздец. — Это было ожидаемо, — автоматически говорит Чэн и… осекается. Капкан схлопывается в районе глотки, упираясь зубьями в старый шрам, и тошнота достигает пика от внезапного истерического желания встать перед мальчишкой на колени, дышать: прости меня, прости меня, прости меня, — зная, что тот не услышит, прикрываясь этим знанием, как одеялом от подкроватного монстра. — Да, — кивает Би. — В этом и проблема. Прости меня. — Что с ним делать? — спрашивает Би, глубоко затягиваясь. — С Акулой. — Не добивать, — дым сигареты больно скребется в глотке. — Знаешь, — вдруг фыркает. — А дрался-то малой пиздато в самом начале. Чэн коротко кивает, вспоминая, насколько мальчишка был восхитителен, как использовал возможности своего тела, превращая недостатки в преимущества, а преимущества — в удары, в чистую и выверенную тактику движений. Как он следовал всем советам из самого первого раза: уворот вместо блока, не замахиваться ногами слишком высоко, сосредотачиваться на сопернике, а не злости. Просто это не помогло. Не сработало само по себе, без ошибок в расчетах. — И до самого конца, — отвечает Чэн, все-таки прикрывая глаза. Хочется добавить: как мы и предполагали. Но эта фраза — прямое доказательство тому, что они допустили. Что он допустил. И поэтому Чэн выбирает молчание, не втягивая и не напоминая Би, оставаясь с этим фактом наедине. Позволяя вспышке-образу разрезать тьму под веками. Спустя полчаса Нин дает ему в руки лист-инструкцию с чисто врачебным корявым почерком. Указывает на ампулы, блистеры. Мази. Говорит, что можно есть, а что нельзя, и какой режим дня соблюдать, и какие таблетки пить в какое время суток — все по стандарту, но Чэн все равно внимательно ее слушает, периферией зрения выхватывая напряжение плеч Ксинга. Сразу задумывается, что Рыжий вряд ли станет этим рекомендациям следовать. Практически опасается момента, когда тот очнется. — Спасибо, Нин, — кивает Чэн, стараясь сделать голос мягче. — Да, — устало выдыхает она. — Обещай, что он восстановится, Чэн. — Я обещаю, — и ей, и себе. Она долго и мутно смотрит ему в глаза, и Чэну хочется поежиться, но он не двигается. — Лучше бы так и было, — кивает она. — Ладно. Я договорюсь с Сюин, чтобы она была на подхвате, если вдруг что, потому что сама улетаю в Шанхай завтра вечером. Но ты знаешь. Всегда на связи. — Понял. Би тебя отвезет. — Би ее отвезет? — вскидывает брови Би. — А он в курсе? — Теперь да, — и в сторону Ксинга: — Ты тоже езжай. Ксинг дергается, отрывая взгляд от бессознательного Рыжего, от бинтов на его торсе, от длинной трубки капельницы. От разбитых губ, скул. От разбитого его — такого же, каким был сам Ксинг после Псины. Здесь же, на этом диване. Расколотый, дравшийся до самого конца даже с четким осознанием проигрыша. — Я… — хрипит мальчишка. — Я могу приехать? Ну. Завтра. Послезавтра. Не знаю. — Если прямо сейчас спокойно свалишь вместе со мной, то так и быть, — фыркает Би. — Ладно, — кивает. — Ты… — к Чэну. — Ты напишешь мне, когда он проснется? — Напишу, — кивает, и мальчишка тяжело выдыхает. Когда за ними закрывается дверь, Чэну хочется прислониться к ней головой, намеренно сильно впечатав лоб в металлическую черную поверхность. Дать себе десять секунд, минуту, пять — переварить чувство вины, зажевать боль. Вместо этого он проходит обратно в гостиную, на ходу почесывая встревоженного Лео за ухом, и садится в кресло рядом с Рыжим. Это было ожидаемо — чистосердечная правда. И именно сейчас, глядя на разбитое лицо мальчишки, Чэн пытается — совершенно несвойственно самому себе — продумать сценарии а-что-если, которые помогли бы этого избежать. Их внезапно оказывается много. Слишком. Они бьют еще больнее, не локализуясь больше в конкретном месте тела, разносятся по крови, клеткам. Чэн думает: прости меня, Шань. Зная, что Рыжий его не винит. Зная, что эта вина в конечном итоге все равно разобьет их обоих.

*

Возвращение в сознание похоже на удар током. Рыжий вдыхает воздух одним резким собачьим глотком, машинально пытаясь поднять корпус и тут же понимая, что нет, не стоит — даже если вокруг происходит какая-то срань, даже если стоит войти в состояние абсолютной алертности и оперативно дать по съебам. Собственное тело кусает его разрядами, бьет по печени и почкам, и выдох выходит хрипящим, мокрым до основания. — Тише, — доносится сбоку, и Рыжий дергается. Сталкивается взглядом с глазами Чэна. Через секунду — приступ паники, подступающий к глотке привкусом то ли рвоты, то ли собственных органов. Через еще одну — чужая ладонь, раскрытая и холодная, мягко и практически невесомо ложится поверх плеча. На третьей Рыжий прилагает все усилия, чтобы успокоиться, чтобы выровнять дыхание. И у него — совершенно неожиданно — получается. — Чэн, — хрипло выдыхает он. — Блять. — Не разговаривай. — Не ком… — кашляет. — Не командуй. Рыжий прикрывает глаза, когда мир вокруг начинает отчаянно кружиться, словно он выжрал четыре литра пива, а потом догнался шотами текилы, как вдруг Чэн что-то подносит к его лицу. Он скашивает растекающийся взгляд. Понимает, что это стакан воды с тоненькой трубочкой, упирающейся кончиком в его нижнюю губу. — Пей, — говорит Чэн. — Медленными глотками. Рыжий морщится, но слушается, потому что а хули мне еще делать? С каждым медленным и болезненным глотком вспоминает, что именно произошло — точнее, в какой последовательности. Помнит, что вначале все идет хорошо, а в конце — пиздец как хуево. Середину помнит меньше, все еще не в состоянии полноценно осознать, когда именно происходит этот слом. Помнит мятно-прокуренное дыхание Акулы в лицо. Привкус рвоты во рту. Пощечину. Как говорит ему идти нахуй. И что он чучело ебаное — ведь это чистая правда, практически комплимент. Голос Би. Голос Ксинга. Ксинга. — Ты помнишь, что произошло? — спрашивает Чэн, убирая стакан, и Рыжий кривится. Собственный голос хрипит и режет глотку, но ему не привыкать. Ощущение разбитости собственного тела — родное-родимое. — Ты мне лучше скажи, — выжимает он, — какой пизды дал Би Ксингу за маты. Он готов поклясться, что глаза у Чэна расширяются, а губы мягко приоткрываются, хоть и не может на сто процентов утверждать, что это не галюны. Слышит краем уха его шумный — слишком — выдох, а носом знакомый запах вишни. Вишня. Белое хрупкое соцветие на его ладони за часов девять до того, как все пошло по пизде. Баунти. Шесть штук. Четыре из них он выблевал на пол Арены. А, нет — выблевал, а после снова проглотил. Ну еб твою мать. — Как ты себя чувствуешь? — голос Чэна тихий и какой-то неправильный. — На сто баксов, — откидывает голову на подушку. — Я серьезно. Боль током проносится по позвоночнику, и Рыжий снова морщится от этого импульса, отказываясь заглянуть ему в глаза. Ебаный Акула. Сраный ебырь-террорист. Ничего не сделаешь — все самое хреновое уже произошло. Рыжий просто говорит себе: хотя бы не сдох. И еще: вроде как даже ничего не сломал. И: он рядом. Выдыхает, царапая воздухом горло. — Как пиздец, — признается. — Ты… — цепляя взглядом капельницу. — Ты это сам? — Нет, — качает головой Чэн. — Здесь был медик. — Чжо? — Ее зовут Нин. Она всегда помогает в экстренных ситуациях. Господи, пусть он не перестает говорить. От его голоса становится менее больно. Рыжий знаком с этим чувством глубокой прорезающей тревоги после драки лучше, чем со своим отражением в зеркале. Когда очухиваешься и сразу — даже раньше, чем успеваешь осознать предел боли — задумываешься, какую же срань сотворил со своей жизнью. Ведь мог не выбраться. Ведь по всем канонам и заветам один раз должен оказаться последним. Раз в год стреляет и палка, а он и так постоянно выживает после огнестрельного из ружья прямо в морду. Вечно это продолжаться не может. — Понял, — хрипит Рыжий. — Что он тебе сказал? — спрашивает Чэн, отстраняясь на своем кресле. — Что я много выебываюсь, — кривится. — А ты ему? — Чтобы он, чучело ебаное, шел нахуй. И — пиздец. Рыжий не может сказать, становится ему слишком больно или слишком охуенно, когда Чэн — вроде как, похоже на то, что-то типа — коротко смеется. Звук этот просачивается через барабанные перепонки прямо в мозговой ствол, и его даже немного дергает. Дыхание заходится. Мысль одна, но сильная: сделай так еще, еще, еще. — Прости меня, — неожиданно говорит Чэн, и Рыжий переводит на него взгляд. Он помнит, как в первую его ночь в этой квартире думает: чем его глаза более уставшие — тем они красивее. Возможно, он просто обдолбан от боли и обезболов, но это все еще правда. Рыжий смотрит Чэну в глаза, в откидываемую ресницами на щеки тень — и это тотальная жопа, абсолютный финиш. Он красивый, как какая-то инопланетная ебань. — Ты тут, — хрипит Рыжий, — вообще не пришей к пизде рукав. При всем уважении. — Я поставил тебе этот бой. Допустил тебя до него. Это внезапно злит сильнее, чем в состоянии вместить его поломанное тело. Рыжий резко ездит челюстями, провоцируя истерический укол боли в лобные доли, и припечатывает Чэна к полу одним взглядом. Глазами говорит: я понимаю, что ты чувствуешь, но иди-ка ты с этим в пизду. Ртом: — Я тебе не куколка фарфоровая, — закашливаясь. — Не надо меня жалеть. Не смей меня жалеть, не смей меня жалеть, не смей. Я не щенок. Не смей. — Но на тебя действительно жалко смотреть. Рыжий вздергивает брови, хмурясь через секунду, когда понимает отсылку. В груди давит. Не от боли. От него. Хотя, наверное, это одно и то же. — Но ты же смотришь, — фыркает он, и Чэн мягко кивает. — Я серьезно. Не занимайся херней. Он ебаный мудак, но всякая срань случается. В глазах Чэна от его слов ничего не меняется, и Рыжий предчувствует пиздец всем своим существом, автоматически заталкивая его на самые дальние полки. Сейчас, разбитый на черепки, он может позволить себе не думать сильно наперед. Не думать, что в перспективе будет значит такой его взгляд, эти его слова-пустышки. Не сейчас. Пожалуйста, блять. Не смей. — Не говори эту фразу при Ксинге, — хмыкает Чэн. Долбаный Ксинг. Его испуганный голос последним звуком перед темнотой. — Он был здесь? — после паузы спрашивает Рыжий. — Да. Они с Би сцепились из-за этой фразы. Рыжий подавился бы слюной, будь она сейчас в его сухом горле. — Чего? — хмурится он Чэну в лицо. — После того, как Нин закончила, Ксинг спросил у него, как ты. Би ответил, что жить будешь, и Ксинг взбесился. — И че он ему сказал? — Захлопнуть, цитирую, ебало. Рыжий моргает. Два раза, три. Семь. — Еб твою мать, — выдыхает. — Он его не отпиздил? — Кто кого? — мягко. Его голос такой мягкий — невыносимо. Рыжий думает: для этого всего лишь нужно было, чтобы меня самого отпиздили. Сразу после: в принципе, справедливая цена. — Не думаю, что это прям принципиально, — отвечает Рыжий. — Нет, — качает головой Чэн. — Никто ни с кем не дрался. Рыжий кривится, когда пытается сесть, и автоматически отмахивается от Чэна, который подается вперед и раскрывает рот, чтобы сказать ему этого не делать. Спина болезненно упирается в спинку кожаного дивана, и он кидает взгляд вниз, на собственный торс, перевязанный бинтами и компрессами. Отводит руку с воткнутой иглой капельницы на подлокотник, а взгляд — снова на Чэна. В его глаза. На его губы. Блять. Хорошо, что в гостиной нет зеркал — он на фоне идеального Чэна сейчас наверняка выглядит как кусок трижды переваренного говна. — Что эта Нин сказала? — хмуро спрашивает. — Ну. Сломано что? — Сказала, что ты родился в рубашке. Рыжий фыркает, откидывая голову на спинку. По-хорошему, ему все-таки стоит лечь. По-хорошему, отрубиться часов на двенадцать. Но сейчас, посреди этой бестолковой гостиной, ему вдруг настолько спокойно, насколько и тревожно. Адская и невыносимая смесь. Предчувствие полной херни напополам с чувством, что пошло оно все нахуй. — Хочешь включить какой-нибудь фильм? — спрашивает Чэн, ведя головой в сторону плазмы. — Ага, — кивает. — Какую-нибудь лютую срань желательно. — Я не эксперт в таком. Вот сука. С каких пор он вообще стал таким? Или всегда был? — Трансформеры-Три, — бездумно говорит Рыжий. — Абсолютный кал. — Как пожелаешь. — И это… — мнется, облизывая внутреннюю сторону передних зубов. — Принеси мне ополаскиватель какой для рта. Чэн кивает, приносит, и нет ничего лучше все всем долбаном мире, чем снова чувствовать искусственный привкус мяты, а не рвоты. Рыжий прикрывает глаза от яркой вспышки экранного света и чувствует, как прогибается диван под весом Чэна, когда тот садится рядом. Не на расстоянии вытянутой руки — действительно близко, так, что его вишнево-грозовой запах остро бьет по обонянию. По ребрам. Рыжему в целом. Его пальцы снова бегают по крестовине на пульте, набирая название в каталоге, и спустя пару минут комнату разрезает громкий звук заставки гребаных Трансформеров-Три. И они действительно их смотрят. Намеренно смотрят это, по мнению Рыжего, чистое говно. С Чэном до желания закричать приятно просто молчать. И это настолько же ненормально, насколько и успокаивает. Чэн — это тревога. Паническая атака и облегчение после ее окончания. Дебют шизы. Сраный «хардкор». Он старается не двигаться, чтобы не провоцировать неизбежные вспышки боли, которые сейчас притуплены колесами, но кусаются все равно охренительно сильно. Завтра наверняка будет еще хуже — первый день после пиздеца, когда организм начинает изо всех сил пытаться выжить и залечиться, всегда самый адский. Но это все еще нестрашно. Все еще не то, с чем Рыжий не был бы знаком. — Что с ним будет? — хрипло спрашивает он спустя полчаса. — Не думай об этом, — хладнокровно отвечает Чэн. — Эй, — рыкает. — Схуяли мне об этом не думать? — Потому что это уже не твои проблемы. Комок застревает в глотке, когда Чэн вдруг мягко подается вперед, и его никак не удается сглотнуть. Рыжему хочется прикрыть глаза, чтобы не видеть, но веки не слушаются совсем. Он внезапно забывает, как функционирует его тело, куда мозг должен посылать сигналы — боли, шока, инстинкта в бегу — и как их вообще генерировать. Тупит глаза вниз, краем зрения выхватывая руку Чэна, которую тут мягко кладет куда-то ему на бедро. Чувствует укол тепла-холода даже сквозь тонкий плед, накинутый на ноги. — Че ты руки распускаешь, — выдыхает, все-таки закрывая глаза. — Ты не сопротивляешься. — Как будто ты бы у меня, блять, есть шансы. Он не знает, что какой план — физический или психический — имеет в виду. Шансов у него нет в любом случае. Ни шансов, ни сил, ни желания. Но прямо сейчас, на кожаном черном диване в этой пустоголовой безголосой квартире, Рыжему вдруг ослепительно и ярко кажется, что он искренне его ненавидит. Или не кажется. Может быть, так и есть. Всем нутром, существом, и ненависть центрируется в солнечном сплетении. Ненавидит за все: за глаза-тоску, за пальцы-лед, за тело-жар. За то, что приходится выкручивать кульбиты и долбаные сальто, чтобы выбить эмоцию-подачку на его лице. За его манию к контролю всего вокруг — в том числе и Рыжего. За то, что его отчаянно хочется согреть, прикинувшись батареей. За то, что он делает это с ним. За то, что хрен поймешь, что стоит самому с этим сделать. За то, какой он — ебаный Хэ Чэн. Рыжий сглатывает. Пытается себя убедить: я тебя ненавижу, ненавижу, ненавижу. В эту мысль легко поверить. — Ты все еще разозлишься, если я назову тебя по имени? — мягко. За то, что Рыжий хочет слышать свое имя его гребаным голосом. — Да, — врет в ответ. Чэн тоже знает, что это ложь. — Шань. Скручивает и спазмирует так сильно, что хочется завыть. Это звучит красиво, просто безупречно, просто ебанически правильно-неправильно — собственное имя, его голос, суммировать, копировать-вставить. Много, много, много раз подряд, пока не засбоит система — ему хочется, внезапно до остервенения хочется, чтобы это повторялось, и Рыжий не знает, куда бежать. Возможно, из квартиры. Возможно, через окно. Оставил же на крайняк все-таки в прошлый раз — чего добру пропадать. (Не) жаль, что он сейчас даже встать адекватно не сможет. — Заткнись, а? — Шань. Это безумие. Делирий, преисподняя. Золотая доза. Чэн придвигается, коротко мажет носом где-то в районе щеки, и Рыжий задыхается от запаха его парфюма, тела, волос. Он пахнет настолько дорого, что становится за самого себя стыдно. Это вишневая косточка, сигареты из понтового портсигара, запах салона сраного Роллс-Ройса — с примесью грозы, наэлектризованного воздуха, трагедии. Его запах хочется слизать с кожи. Пиздец. — Шань. Его дыхание отдает в то самое местечко под ухом и ощущается как убийство. — Чэн, блять. Рыжий готов поклясться, что по телу Чэна проходит дрожь. Возвращается туда — к Пеплу, полю, ливню. К ощущению бесподобной свободы, бьющей по лицу сильнее, чем когда-либо сможет ударить Акула, или Ксинг, или сам Чэн. К свободе, которая выстреливает из обреза почти в упор — и к тому, как по позвоночнику Чэна проносится дрожь, пока Рыжий сжимает его талию. Просто ебаный пиздец. — Мне нравится, когда ты произносишь мое имя, — говорит Чэн, отстраняясь. Мне тоже. Мне тоже, мне тоже, мнетожемнетожемнетоже. — Тогда я, — упрямо отвечает, — больше никогда тебя по имени не назову. — Ты хочешь досмотреть или пойти спать? Я хочу, думает Рыжий, вскрыться. Он окунается обратно в реальность, словно она состоит из мазута или нефти, и неопределенно смотрит на экран здоровенной плазмы. Фильм. Они смотрели фильм. Ебаных Трансформеров — самое безвкусное говнище на планете. Они смотрели фильм в квартире Чэна, Рыжий побитый хуже собаки, а у самого Чэна в глазах вина-пиздец, не сулящая нихрена хорошего в обозримом будущем. Состояние похоже на подростковый экзистенциальный кризис. Слов не остается. «Пиздец» уже тоже не канает. Его жизнь напоминает аттракцион — то ли невиданной щедрости, то ли полной задницы. Долбаные американские горки. Мэйли была права, когда говорила, что не стоит совать нос в Арену. Лысый был прав. Мама, если бы знала. Би, когда сказал, что, будь его воля, Рыжий бы уже пошел на все четыре и три веселые. Жаль, дядь, что воля все-таки не твоя. Они все — до единого — были правы. Ему не стоило соваться. Даже смотреть в сторону Арены не стоило. Потому что это хаос внутри бесконечного беспорядка его жизни. Но вот он здесь. Чэн тоже — чуть поодаль, но невыносимо близко. Китайская ничья. Все фигуры летят со стола. — Смотреть, — отвечает он и не запоминает ничего из оставшихся двух часов фильма.