Анорексия, киты и немного табачного дыма

— Я ничего не понимаю, Дазай...       Осаму сидит напротив рыжего анорексика, что виновато склонил голову и уткнулся взглядом в пол, словно там было что-то интересное.       В комнате слегка душно, но шатен готов потерпеть, учитывая, что так Чуе будет хоть немного теплее. Он сидит в небольшом, мягком кресле, а рядом с ним, на маленьком диванчике, расположился студент. Здесь тихо, но в то же время неуютно. И несмотря на то, что он относительно любит тишину, Накахара нервно ерзает на месте, покрепче обхватывая самого себя за плечи. Странные картины, преобладающий белый и знакомая расстановка мебели. Не хватает только приторно-стерильного запаха чистоты. Эта комната чертовски похожа на один из больничных кабинетов.

Кабинет психотерапевта, например.

— Не всё сразу, — Дазай предельно серьезен, когда дело касается чего-то, связанного с его работой. И Чуя это видит.       Он вообще чувствует эту тошнотворную вину за свои слёзы в тот день, из-за которых преподаватель отказался куда-либо уезжать. Сейчас, когда шатен спокойно сидит напротив, поглядывая в бумаги и размеренно постукивая по ним ручкой, рыжеволосый совершенно не понимает из-за чего он тогда так. Разнервничался.       С того дня прошла неделя. Ровно семь дней, в течение которых Осаму ежедневно уделял ровно два часа на разговоры, если их вообще можно таковыми назвать. Это скорее походило на допрос, в котором кареглазый талантливый следователь, а сам Чуя — провинившийся подросток. Почему талантливый? На самом деле, всё максимально просто. Дазай ставит вопросы ребром, не оставляя и шанса на побег, тем самым добираясь до сокрытой где-то совсем глубоко правды. Его умение четко различать правду и ложь поражает, вводит в ступор и пугает одновременно, но при этом играет на руку самому шатену, вновь забивая рыжего в угол. А этот спокойный, понимающий тон, от которого создается фантомное чувство уюта и напряжения одновременно вовсе вгоняют голубоглазого в недоумение.       Слишком неправильно — не понимать Дазая, происходящего вокруг и внутри него самого.       Ему странно видеть мужчину серьезным, без этой заразной улыбки и провокационного взгляда, где так и читается: «Живем один раз!»       И отчасти это является самой яркой причиной, по которой Накахара чувствует противную, колющую вину. — Что насчет твоих мыслей? — взгляд карих глаз поднялся на собеседника, отчего по спине голубоглазого пробежался холодок. — У тебя нет ощущения, что они живут отдельной жизнью?       Чуя рефлекторно сжался, ногтями впиваясь в фарфоровые плечи. Останутся следы, противно саднящие кожу, но, давайте будем честны, кому тут не всё равно? — Мысли, как мысли, — буркнул он, отчего Дазай хмыкнул. — Ничего особенного.       Это странно, говорить о подобном, в то время, как эти самые мысли пытаются тебя убить. Они то плачут, то кричат и говорят, говорят, говорят о том, как близок рыжий к смерти. Их смех он узнает из тысячи и, о боже, ничего противнее Чуя никогда не слышал.       Но со всем можно научиться жить, правильно?       Черт, это так смешно и очень-очень глупо, ведь какой идиот будет отказываться от столь желанного исцеления, когда то тебе пытаются преподнести? Дазай хочет помочь и делает всё ради этого, ведь голубоглазый не раз замечает чужую руку, гладящую его по голове в середине ночи и тихий голос, желающий ему спокойных снов. Осаму тот, кому хочется и нужно доверять, хотя бы, чтобы им обоим стало лучше. Чтобы Чуя наконец выиграл эту бессмысленную битву, длящуюся, кажется, целую вечность, в которой поле боя — его собственное тело, а самые заклятые враги — свои же мысли.       Накахара глупец, раз так слаб и не может сделать шаг навстречу, отдаваясь желанию просто закрыть глаза. Его раздражает собственная никчемность и желание пустить все на самотек, поэтому он до сих пор здесь.

Он хочет это победить.

— Просто. Они часто говорят, что я скоро умру, — Чуя старается говорить ровно, но едва заметная запинка всё же проскальзывает в его голосе. Дазай знал, что небольшая пауза поможет парню понять необходимость правды в их разговоре. — Что не смогу дожить до конца семестра...       А ведь точно. Это не так часто мелькает у него в голове, но парень абсолютно трезво помнит свою единственную причину продолжать идти вперед. Он вспоминает, как из последних сил разгребал все эти схемы, строения органов и странные тексты, чтобы успеть сделать для кого-то хоть что-нибудь хорошее. Хотелось спать до черных точек перед глазами и упасть от усталости, ведь тот толком ничего не ел. Но даже так — желание помочь цвело пышной розой внутри его собственного сердца и, черт возьми, всё равно на анатомию, которая вряд ли такое позволит. Оно держало его на плаву всё это время, заставляя собраться и заставить себя взять всё под мнимый контроль. Ведь он мог кому-то помочь.       Дазай называет это синдромом спасателя. И Чуе не нравится держать свой единственный спасательный круг за диагноз.       Осаму объяснял, что это тот самый случай, когда человеку жизненно необходимо знать, что у окружающих всё в порядке. Не важно у кого именно — будь то хороший друг или едва знакомый коллега по работе, которому не хватило его любимого латте в кофейне. Все и каждый должны быть счастливы и не важно, сколько себя ты на это потратишь, ведь в конечном счете твое счастье бесповоротно зависит от других.       Спасатель приходит к чувству собственной безопасности, регулируя состояние остальных. Так он создает впечатление иллюзионного порядка, которого ему так не хватает внутри. И конечно, зачастую причина состоит в том, что человек испытывает тревогу, когда видит чужие переживания или болезни. Чтобы справиться с ней, спасатель приложит все усилия, чтобы заставить другого человека улыбаться, пусть даже это медленно убивает его самого.       Но в жизни ничего не дается просто так, отчего одному из пары в любом случае придется пойти на дно. И в данном уравнении Чуя является тем самым добровольным утопленником, который будет наблюдать за чужой радостью и улыбаться, не замечая, как из вымученных легких исчезает последний кислород.       Как итог — этот синдром заведет вас в темную и бесконечную бездну, проще называемую одним сплошным «ничего». Ведь однажды, рано или поздно, прозвенит будильник и, открыв глаза, ты поймешь, что тот самый человек, на которого уходит уже третий год твоей жизни, попросту. Несчастлив. Ему также хочется всё бросить, покинуть этот мир или просто уткнуться носом в подушку, лелея собственные мечты и желания.

Рано или поздно найдется тот, кому ты просто не сможешь помочь.

— Чуя, помнишь, я говорил тебе, что всех спасти не получится? — он помнит. Эта фраза была слишком сильным ударом по его розовым очкам. — В конечном счете ты пойдешь на дно.       Дазай опять абсолютно и полностью прав, объективно справедлив и совсем капельку жесток, ведь анорексику всегда было сложно ломать собственные стены, то есть слышать всю эту правду в лицо. — Я помню, — он не отводит взгляд, лишь слушает, как Осаму что-то пишет в тех странных бумагах, что выглядят довольно необычно, несмотря на свою обыкновенность. — Твои мысли чаще всего настигают тебя, когда ты остаешься один? — размеренный стук ручкой о поверхность листов немного успокаивает и так расшатанные нервы студента, позволяя тому продолжать говорить.       Точнее всего лишь кивнуть, но, эй, не всё сразу, так ведь? Дазай часто говорит эту фразу, и почему-то для Чуи она стала приобретать слегка другой смысл, позволяя посмотреть на себя из-под другого угла.       И голубоглазый не хочет лгать, но ему однозначно нравится это чувство контроля над самим собой, тем, что происходит внутри него, а не у окружающих вокруг. Пусть это чувство ещё мимолетно, едва ли устойчиво сидит где-то глубоко, но это уже что-то. Это уже начало чего-то, что в будущем поможет именно ему, а не кому-то из его малознакомых псевдо-друзей, имен которых он даже не узнавал.       Чуя впервые медленно осознает, что хочет помочь самому себе, а не другим. — Помнишь, что мы делаем, когда их голоса становятся слишком навязчивыми? — Дазай смотрит на чуть расслабившегося студента и тихо радуется маленькой победе. — Записываем, — это довольно странный метод, но Осаму говорил, что это поможет. Поэтому Чуя не спорит, доверяясь преподавателю с головой. — А что насчет той методики, которую я тебе советовал? — тут анорексик слегка поник.       Суть этой самой «методики» заключалась в том, что нужно уметь откладывать свое беспокойство и тревожные мысли на потом, тем самым указывая мерзким голосам в голове на их место. И Чуя правда пробовал это делать, причем не один раз, но увы, всё что ему удалось — лишь заработать себе лишний час в этой самой комнате, выслушивая от Осаму нотации и одновременно делясь с ним тем, что его беспокоит.       Чуя не признается, но это приятно, когда при первом своем беспокойстве или испуге, пусть даже банальном страхе, он знает, что может пойти к Дазаю и всё рассказать, ведь тот не только поймет, но и поможет во всем этом разобраться. Иногда, а особенно в последнее время, у рыжего складывается навязчивое впечатление, что лучше самого шатена его не знает никто, даже он сам. Эта чужая внимательность и забота явно льстит, невольно заставляя расслабиться, так и шепча тихое: «Положись на меня».       И Чуя впервые в жизни так и делает, позволяя Дазаю внести всё то, что тот считает нужным для его жизни, здоровья и всего прочего.       Ведь он наверняка знает, что кареглазый ему не навредит. — У меня мало, что получилось. Если только слегка отсрочить свои дебаты с ними, — парень неодобрительно фыркнул.       «Задача — вернуться в настоящее и закрепиться в нем» — именно так гласило основное правило этой методики, если вы, конечно, хотите добиться хоть какого-то результата.       И голубоглазому совсем немного грустно оттого, что у него ничего не вышло с этим способом, о котором Осаму так лестно отзывался. Но мужчина будто видит чужое уныние и говорит то, что парню было просто необходимо услышать: — Эй, не всё сразу, Принцесса, — на лице юного медика появилась легкая улыбка, ведь сейчас он полностью доверяет Дазаю.       Да, возможно, это слегка глупо — доверять человеку, который по сути приходится тебе никем. Они не друзья, что начали свой общий путь с одной песочницы, где дрались за общую лопатку; не родственники, пусть даже дальние, и уж точно не влюбленные друг в друга люди, которым, как воздух, необходим партнер.       Чуя нервно закусывает щеку и едва удерживается от отчаянного вздоха.

Приплыли.

— Ладно, на сегодня закончим, — в комнате раздался звук захлопнувшегося колпачка от ручки, а сам Дазай незаметно подошел к анорексику, потрепав того по голове. — Это неплохой прогресс, Чуя. Ты молодец.       И вот сейчас, глядя в улыбающиеся карие глаза, Накахара уже ни в чем не уверен. Сейчас они выйдут из этой комнаты, и Осаму вновь станет тем беззаботным, улыбающимся преподавателем, коим и был в глазах наивного Чуи.       Почему наивного? Ну, наверное, потому, что он так долго не замечал очевидного. А именно всех этих книг про психологию, умения шатена подстраиваться под людей, вливаться к ним в доверие. И ещё тот случай в больнице, когда парня без всяких лишних вопросов отдали в руки кареглазого при отсутствии на то веских причин.       Это все было слишком очевидно, причем настолько, что голубоглазому становится стыдно.

Дазай психотерапевт.

      Они это не озвучивают, но рыжий точно знает. В прошлом ли, в настоящем — в любом случае он им был и судя по всему остается, ведь сейчас Чуя никто иной, как его пациент.       Легкая обида проворной тенью закрадывается в его и так измученное сознание, поселяясь рядом с противными голосами. Ведь проблема в том, что Чую такие отношения не устраивают. Он хочет быть для Дазая особенным, неповторимым — тем, кого невозможно будет кем-то заменить. И Осаму его таковым и выставляет, преподнося ему кучу фактов, объятий и даже глупых шуток, с которых рыжий долго ещё будет смеяться или же наоборот: носиться за ним с криками и руганью, обещая прибить первым же попавшимся под руку предметом.       Дазай — необыкновенный. Добрый, искренний и заботливый настолько, что Чуя рядом с ним невольно становится покладистее. Хотя сам он прекрасно осведомлен о своем сложном характере. Это странно, но для Дазая ему не страшно показать свою слабую сторону, которую обычно он прячет вместе с выпирающими костями под кофтой. Наверное, мысль, что шатен знает его лучше, чем он сам, слишком плотно въелась в рыжую голову. Но, давайте будем честны, Чуя совершенно не против. Однако есть что-то в кареглазом, что не дает парню покоя. А именно его умение быть таким, каким требует та или иная сложившаяся ситуация. Для всех он разный: угрожающий с Мори, удушливо забавный с учениками и неимоверно строгий с Чуей.       Он делает все, что нужно для его выздоровления, ведь прекрасно знает, что сам студент забросит это дело, стоит только ослабить хватку.       Может быть, так и есть, голубоглазый не отрицает. Но мысль о том, что для шатена всё происходящее лишь очередной курс лечения одного из душевнобольных, заставляет вздрогнуть и зажмуриться, лишь бы противная картина больше не появлялась перед глазами.       Он делает всё, но так ли это нужно самому Накахаре?       Чуя трясет головой и выходит из комнаты первым, нарушая их своеобразную традицию. Ведь обычно преподаватель выходит вперед и поддерживает дверь голубоглазому, отпуская очередную шуточку про Принцесс.       Сегодня будет не так.       Время почти семь. Считай, уже вечер, но летнее время и теплые дни заставляют солнце, с коим часто сравнивал Чую шатен, садиться гораздо позже.       У парня в комнате ужасно холодно — хотя, скорее всего это просто его тело отказывается делать то, что ему положено и вынуждает хозяина замерзать. Но это мелочи.       Студент плюхается на кровать, что с характерным звуком прогнулась под его незначительным весом. Тут рядом всегда лежит теплый, махровый плед, который так полюбился юному медику, а всё потому, что тот иногда слишком сильно мерзнет. Спасибо Дазаю.       Опять.       Сейчас, Чуя возьмет небольшой блокнот, чтобы посмотреть там старые рисунки. Он медленно рассмотрит каждый из них, где-то разочарованно вздыхая, а где-то едва заметно улыбаясь. Ему нравятся киты. До ужаса привлекательные создания, коих парень едва ли не боготворил, вновь начиная осторожными движениями делать ещё один набросок.       Он не художник. Не знает всех тонкостей, правил, пропорций и прочих сложностей, которым обычно учат в художественных школах. Он рисует так, как чувствует, как видит и хочет, чтобы видели остальные люди, у которых порой, кажется, вовсе нет глаз.       Кит выходит мертвым, вновь выкинувшимся на берег, тем самым покончив с собой. Как и многие его собратья, нарисованные здесь, но увы. Чуя рисует тогда, когда ему плохо или он бесповоротно запутался, отчего картинки выходят соответствующими. Голубоглазому всё равно нравится, не подумайте, ведь все что тут есть — часть его измученной души. Красивое, но такое неживое.       Дазай не знает о его блокноте и мертвых китах, что там нарисованы. Не знает о секретном месте за матрасом, где обычно таится этот самый визуальный дневник. Точно так же, как и не знает, что в последнее время Чую волнует далеко не его эльфийский вес, который он так проклинал и берег одновременно.       Сейчас Чую волнует лишь сам Дазай — Принцесса, можно я войду? — двойной стук, знакомый до боли, разрезал вязкую тишину и заставил Накахару встрепенуться, пряча под подушку блокнот.       Раздается тихое согласие, которое Осаму обязательно услышит — Чуя знает. Поэтому, уже через пару секунд дверь осторожно откроется, являя взору голубых глаз уже привычного ему шатена в домашних штанах и забавной футболке с крабами. — Ты что-то хотел? — тон студента не холодный, но и не приветливый. Скорее уставший. — Мне показалось, что ты хотел мне что-то сказать, но промолчал, — карие глаза буквально впились в фигуру на кровати, будто бы запоминая каждый изгиб на чужом теле.       Чуя сглотнул. — С чего это такие предположения? — рыжий студент наблюдает, как Осаму медленно подходит и садится на край кровати.       От него пахнет чем-то ненавязчивым, но таким приятным, что хочется уткнуться носом ему в грудь. — Ты ушел и ничего не сказал, — шатен внимательно смотрит в голубые глаза напротив, после чего слегка улыбается. — Обычно ты более разговорчивый.       Чуя не особо любит врать, но сейчас он понимает, что правда прозвучит просто-напросто смешно. Ведь единственная причина его потерянности — сам Дазай. Преподаватель занял слишком много места в его голове — больше, чем было дано. Но эти самые мысли о нем такие теплые и приятные, что отпускать их совсем не хочется, а наоборот: лишь потонуть в объятиях фантомного счастья, если его можно таковым назвать. Хотя, наверное в этом то вся и проблема. Дазай — олицетворение его счастья. — Сегодня немного не выспался, извини, — отговорка банальна и до смешного глупа, особенно для такого, как Осаму, но ничего лучше в голову просто не пришло.              Нахмуренные брови и длинная пауза это только подтвердили. Чуя оплошал и дал шатену повод в нем сомневаться, дал повод продолжать копать. — Долго не мог уснуть? — студент вспоминает минувшую ночь и то, сколько раз пытался провалиться в мир снов. Да, он часто мучается из-за бессонницы, точно так же, как и из-за чрезмерной сонливости, сопровождающей частые кошмары. — Типо того, — рыжеволосый откинулся на подушку, буквально секунду наслаждаясь приятной мягкостью кровати и мимолетным спокойствием.       До тех пор, пока матрас рядом не прогибается под тяжестью чужого тела.       Накахара едва заметно встрепенулся, обращая удивленный взгляд в сторону шатена, что преспокойно улегся рядом. Карие глаза внимательно смотрели на анорексика, цепляясь за все, что только могли увидеть. От этого вдоль позвоночника пробежали мурашки. — Тогда почему ко мне не пришел? — на этот вопрос Чуя едва ли не подавился воздухом.       Он знает, прекрасно знает о том, как часто Дазай задает подобные вопросы в лоб. Но сколько бы Накахара не пытался — привыкнуть у него не выходит. Каждый раз он неизменно теряется в себе, словах и человеке напротив, что с самым безобидным видом ждет ответа. — А что бы изменилось? — отвечать вопросом на вопрос с Дазаем не самая лучшая идея, ведь тот это не особо любит, но увы. Сейчас Чуе больше нечего сказать.       Но тут чужие руки прижимают Накахару к себе, заставляя слегка покраснеть и едва слышно ойкнуть.       Руки Дазая едва касаются худого живота, вызывая бурю контрастных ощущений у студента. Ведь они такие теплые, едва ли не горячие, в то время как весь Накахара чуть ли не дрожит от вечного холода. Места, где чужая рука случайно скользит по бледной коже приятно отзываются дрожью и горят, вызывая табун мурашек. Это происходит время от времени, и шатен обнимает его вот так: с немым трепетом и бережностью, словно бы от лишних неаккуратных движений Чуя мог сломаться.       Горячий шепот опалил порозовевшее ухо студента, заставляя его вернуться в такую желанную реальность. — Я бы крепко тебя обнял и охранял бы твой сладкий сон до самого утра, — голос шатена игривый и искренний одновременно, но это не мешает голубоглазому медленно таять в теплых руках.       Он молчит, не решаясь ничего сказать в ответ или даже лишний раз пошевелиться. А Дазай и не требует от него слов, он просто рядом даже тогда, когда Чуя не понимает своей нужды в этом. И от этого становится совсем капельку приятно.       В комнате так и веет холодом, но один только преподаватель знает, что тут неимоверно тепло. Он обнимает Чую со спины, наслаждаясь видом покрасневших кончиков ушей и растрепанной рыжей макушки, что так приелись в голове. Голубоглазый не поворачивается, да и этого не надо, чтобы знать, что его щеки сейчас по цвету сравнимы с его же яркими кудрями. Это забавно, и Дазай каждый раз не перестает умиляться с чужой реакции на такие банальные и простые действия. Но Чуя другой. Вечно замерзший, скрытный и немного не от мира сего, но всё это, кажется, было создано именно для Осаму.       Студент слишком потерян в собственных мыслях и теплых объятиях, чтобы куда-то уходить. А Дазай просто не хочет, ведь небольшой комочек, лежащий в его руках явно радовал и дарил чувство счастья где-то глубоко внутри, заставляя едва заметно зевнуть.

***

      Часы, стоящие на кухне продолжали свой мучительно медленный, рутинный путь, передвигая стрелки с минуты на минуту, отзываясь тихим тиканьем. И пожалуй, это был единственный звук, разрезающий молчаливую тишину в квартире. На них уже почти десять, а возможно, даже чуть больше. Здесь темно, нет включенного света или настольной лампы. В комнате тихо лежит рыжеволосый студент, а за ним его мирно спящий преподаватель, что по совместительству также является его же лечащим врачом и кем-то значимым. Причем значимым настолько, что сейчас он опять не спит, воюя с собственными мыслями и догадками.

Кто для него Дазай?

      Чуе нужен отдых от этого. Или не нужен, но он не хочет лежать тут, ему нужно немного подумать наедине с самим собой, своими мыслями и желаниями.       Раздаётся едва слышный вздох.       Он на протяжении всего последнего часа пытался откинуть в сторону эту безумную идею, ведь скорее всего, она выйдет ему боком. Но судя по всему он плохо старался, ведь в итоге парень осторожно убирает чужие руки со своей талии, пытаясь не разбудить своего же преподавателя. Кровать едва слышно скрипит из-за его неосторожных движений, тем самым заставляя сердце ухнуть куда-то вниз.       После очередного, особенно громкого скрипа, Чуя замер, испытующе глядя на чудом все ещё спящего шатена. Убедившись, что все под контролем, парень покидает кровать и направляется к шкафу, на котором висит его излюбленная толстовка и единственные джинсы. Осторожно взяв вещи, Накахара на цыпочках ушел в другую комнату, где принялся натягивать на себя теплую одежду. Свет бы не помешал, но включать его себе дороже, ведь Дазай в любой момент мог проснуться, а это сейчас меньше всего нужно голубоглазому.       За окном темно и светят только одинокие фонари, которые всё равно выключат, стоит только стрелке часов перевалить за полночь. Именно поэтому нужно торопиться.       Поспешно натянув на себя джинсы, Чуя осторожно прошел в ванную, не забыв включить свет. Парень тихо прикрыл за собой дверь и принялся искать расческу, ведь она абсолютно точно должна быть здесь. Ночь ночью, а выглядеть как чучело парню явно не хотелось. И сейчас ему даже не нужно было заглядывать в зеркало, чтобы убедиться, что его рыжие кудри похожи на гнездо.       Хотя Дазай бы сравнил их с чем-то более красивым и притягательными. Он всегда так делает.       Рыжеволосый встряхивает головой, будто бы пытаясь выбросить оттуда лишние мысли и принимается расчесывать медные кудри, что за небольшой промежуток времени уже успели запутаться. Рутинные движения приносят легкую эйфорию, будто бы внося немного нормальности в жизнь голубоглазого анорексика. От этого процесса становится совсем капельку приятно, ведь — что скрывать — Чуя любит расчесываться. Он продолжает свое дело, будто по заданной программе, но между тем прикрывает глаза, наслаждаясь процессом.       Когда с этим было покончено, он положил расческу на небольшую тумбу, после невольно поднимая взгляд на зеркало.       Он почти не изменился. Все та же бледная кожа, которой он всегда стеснялся. Окружающие считали это признаком болезни, отчего вечно тыкали в него пальцем или одаряли новым, нелестным прозвищем. Его рука невольно скользит по собственной щеке, и Чуя не может вспомнить, когда они были румяными и здоровыми, без этой болезненной белизны. Он спускается ниже и, сам не понимая зачем, оттягивает ворот голубой толстовки, открывая самому себе вид на выпирающие ключицы. Выглядит так, будто бы он не ел месяцами напролет, а не неделями, хотя разница здесь едва ли заметна. Любые едва ощутимые удары оставались на коже темными синяками, практически сразу бросаясь в глаза. Они не сходят слишком долго, чтобы можно было сказать, что это всего лишь неосторожность рыжего и «слишком узкий для него» дверной проем. Он выглядит как жертва из очередного дешевого фильма ужасов, над которой вдоволь поиздевались сначала сами люди, а потом какие-нибудь сатанисты. Чуя не знает, он такое не смотрит. Но почему-то сейчас ассоциация проходит именно с этим. Ему, честное слово, надоело пытаться понять самого себя и ход своих мыслей, поэтому он откидывает это все в сторону, отворачиваясь от зеркала и стараясь не думать о том, что сейчас он идет заниматься именно этим.       Выключатель довольно громко щелкнул, отчего Накахара невольно сжал губы в одну сплошную полоску. Он замер и вновь прислушался, пытаясь уловить хоть какие-то звуки из комнаты, где спит преподаватель. Секунда, другая, а в квартире все ещё стоит гробовая тишина. Именно поэтому, едва выдохнув, Чуя осторожно прикрыл дверь в ванную и направился в прихожую.       Свет включать категорически запрещено, ведь это однозначно разбудит чуткого шатена, что сейчас, судя по всему, продолжал безмятежно спать. Голубоглазый принялся обуваться, сотни раз проклиная громко бьющееся сердце и шнурки на кроссовках.       Это все походило на какой-то банальный фильм, где недовольный жизнью подросток сбегает посреди ночи из дома, вынуждая родителей обзванивать всех знакомых и морги. Глупо, но всё же — Чуя не собирается сбегать. Точнее собирается, но лишь на пару часов, после чего он клятвенно обещает самому себе вернуться, да так, что кареглазый ни о чем и не узнает. Так будет проще отчитываться перед собственной совестью и самим собой, ведь Чуя — тот ещё самокритик.       И вот, когда шнурки наконец завязаны, а ключи покоятся в большом кармане толстовки, юный медик осторожно открывает дверь. С глухим звуком она также закрывается, а после лестничные ступеньки скользят под ногами со скоростью света. Чуя бежит быстро, но максимально осторожно и тихо, ведь на примере уходящего на работу Дазая знает, что шаги даже в квартире будет слышно. Этаж за этажом, цифры квартир идут на убывание, а окна приближаются к земле. С громким пиликаньем тяжелая подъездная дверь открывается, и в нос ударяет свежий запах дождя.       И правда, глаза разбегаются, глядя на давно забывшуюся улицу, где полтора месяца назад Чуя добровольно согласился на этот плен. Взгляд голубых глаз скользит по округе и видит, что местами тут появились лужи, а тусклый свет фонарей вполне себе позволяет разглядеть всё окружающее. Парень в последний раз оглядывается назад и идет по тротуару куда глаза глядят, лишь бы насладиться столь желанной свободой.       На улице моросит холодный дождь, что довольно удивительно, ведь раньше Чуя этого не замечал, несмотря на свою привязанность к такой погоде. Легкий ветер треплет недавно расчесанный кудри, вновь заставляя их переплестись между собой. И в какой-то момент парень даже задумывается, а нужно ли вообще тогда было тратить время на расческу? Но он быстро выкидывает эту мысль из головы и поворачивает направо, выходя из района с высокими новостройками. Он проходит вдоль чужих подъездов, поглядывая на пустующие детские площадки и окна, где едва ли горит свет.       Невольно он вспоминает себя, когда по ночам в его комнате неизменно горел свет, а на столе были разложены учебники и тетради, полные конспектов. Слишком сложно ему давалась учеба — он этого не отрицает. Именно поэтому он зачастую сидел почти до утра, разгребая все эти дебри и ломая зубы о гранит науки. Ведь она едва ли поддавалась.       Особенно анатомия.       Легкий вздох и очередной поворот. Чуя старается запоминать, где и куда он завернул, подмечая про себя высокие стенды или отличительные столбы. По ним он сможет спокойно вернуться. Голубоглазый довольно часто оглядывается, ведь ему кажется, будто бы кто-то молча следует за ним, стоило ему только отойти от подъезда. Но он списывает все это на свою паранойю и темное время суток, ведь, эй, у кого посреди темных улиц не разыграется фантазия, правда?       Поэтому он продолжает идти вперед, меряя шагами небольшие лужи и мокрый асфальт. До тех пор, пока не утыкается взглядом на очередную детскую площадку, где совершенно никого нет, а противоположно стоящие окна сияют лишь бездонной темнотой. Это и влечет, потому Чуя недолго думая направляется именно туда, наплевав на грязь и едва заметно усиливающийся дождь.       Он идет прямо по мокрому песку, представляя, как будет объяснять Дазаю, где и когда успел испачкать совершенно чистые кроссовки.       Кстати, о нем.       Чуя садится на качели, понимая, что начинает проваливаться в свои же мысли.       Это странно, но голубоглазый до последнего был уверен, что шатен проснется и даст ему нагоняй за такие игры в Рапунцель. Но ничего такого не произошло, а преподаватель даже не подал никаких признаков жизни, хотя обычно для этого ему было достаточно того, что Чуя просто повернулся на другой бок.       Да, парень был тих и осторожен, но когда речь идет о Дазае — тут все стандарты и правила ломаются, словно соломенные трубочки в руках ребенка.       Но Чуя вновь встряхивает головой, стараясь об этом не думать, и отталкивается ногами от земли. Качели тихо раскачиваются, отчего на душе становится немного спокойнее, а в душе теплее. Юный медик любит гулять вот так, когда нет яркого солнца и множества осуждающих взглядов. Это так приятно — ощущать, будто бы кроме тебя в этом мире нет больше никого, кто мог бы столкнуться с тобой взглядом. И Чуе это нравится, безусловно.       Но он старается не говорить самому себе, что в этом самом пустом мире он был бы не против остаться с Дазаем. Это была бы приятно-тягучая вечность, наедине с самым близким ему человеком, которому на него не все равно. И это до мурашек приятно — хотя бы мечтать о подобном счастье, забивая на тот факт, что в мире почти семь миллиардов ему подобных.       Чуя зарылся кроссовками в мокрый песок, едва заметно продолжая раскачиваться. Ну вот, мысли опять пришли к Дазаю.       Чуя не заморачивается насчет своей ориентации, ведь никогда не думал, что сможет в кого-то. Влюбиться? Это звучит противно, но так желанно одновременно, что парень не знает что думать.       Он всегда думал, что его жизнь, а точнее то, что от нее осталось, будет посвящена лишь работе и спасению других. Голубоглазый мечтал помогать и видеть счастливую улыбку на лицах людей, которые уже было потеряли всякую надежду. Ему хотелось быть спасательным кругом все те дни, которые продержится его измученный организм.       Но внезапно, словно снег в мае, появился Дазай. И сейчас оказывается, что у Чуи может быть полноценная, полная радости жизнь, в которой могут быть не только спасенные окружающие, но и счастливый Накахара. Именно сейчас выясняется, что рыжеволосый далеко не асексуален, да и в придачу, он даже не по девушкам. Хотя, его вряд ли бы устроил другой человек в принципе.       Ему просто нравится его учитель.       Учитель, который старше его на шесть лет.       Чуя закрывает себе глаза и тихо вздыхает, хотя хочется едва ли не заплакать. Что ему со всем этим делать? Он не может рассказать об этом, ведь Дазай абсолютно точно не может быть геем, да и тем более иметь отношения со своим пациентом. Это же врачебная этика. Но господи, вся проблема в том, что Чуя уверен — он для шатена очередной душевнобольной, коих в его практике было множество. И от этого чувство неправильности неприятным комом засело под горлом, заставляя уткнуться взглядом в никуда.       Он его любит. Любит и, судя по всему, давно, но ему это просто незнакомо. Чуя будто бы из другой вселенной и не знает, совершенно не знает о том, что подобные вещи не лечатся и едва ли забываются. «Первая любовь всегда заканчивается слезами», — вот что слышал парень от своих более развитых в этой сфере сверстников, которые уже успели поменять несколько партнеров. И Чуя считает это глупым — менять одного человека за другим, словно перчатки, будто бы те и не люди вовсе. Это просто странно для него.       В любом случае, сейчас Дазай занимает слишком много места в его голове. И это неправильно.

— О чем задумался, Принцесса?