Любить демона

***

Небо затянулось темными, вязкими как патока тучами и грозно нависало над головами проходящих по улице, грозясь в любой момент пролиться бесконечным потоком — на периферии сознания грохотал гром и били в вышине яркие молнии. Азирафаэль осмотрелся и медленным шагом направился к нужному зданию — маленькому бару на углу переулка, который сверкал полупотухшей от старости вывеской с кривоватыми буквами. В спину дул промозглый ветер, и в душе у Азирафаэля было так же беспокойно, как и на улице. Они с Кроули не виделись более шести месяцев после той ночи, и Азирафаэль не знал и не слышал о нем ничего — и только вчера райская канцелярия заявила о злобном демоническом присутствии на краю Франции, которое расстраивало местных жителей и отравляло их жизни грехами и пороками. Азирафаэль, как порядочный ангел, обещал разобраться и с грехами, и с пороками, и со злобным демоническим присутствием, но на деле же едва мог унять волнение, только завидев здание. Он вошел в бар, и в лицо ему дыхнуло затхлостью и дымом, Азирафаэль поморщился и окинул помещение взглядом. За барной стойкой сидел, уперевшись в нее локтем, Кроули, как всегда невозможно притягательный и изящный — его костюм явно сидел на нем лучше, чем вообще положено было сидеть костюмам, — пиджак обхватывал тонкую змеиную талию, делая фигуру демона практически неуловимой взгляду. Азирафаэлю пришлось оторваться от любования, потому что Кроули сделал какое-то незамысловатое движение пальцем, и мужчины за соседним столиком вдруг начали громко спорить. Посетители, что не удивительно, не обращали на шум никакого внимания, позволяя спорщикам выражаться, как им того хотелось. Всего спустя минуту после начала спора один из них подскочил, схватил кружку и вскинул руку, чтобы ударить ею по голове своего собеседника — Азирафаэль, запинаясь от нахлынувшего беспокойства, взмахнул рукой, и мужчина, хлопнув ресницами, непонимающе опустился обратно на лавку. Кроули незамедлительно обернулся — именно в ту сторону, где стоял Азирафаэль, — и одним глотком осушил рюмку, которую держал в руках. Ангел даже не пытался подавить волнение, пробираясь сквозь громоздкие грязные столы и стулья. Он слишком торопился, прибитый взглядом Кроули как гвоздями к мирозданию, и едва не упал у самой барной стойки, успев в последний момент схватиться за ближайший высокий стул. Кроули руки ему не подал и от падения удержать не попытался, лишь чуть скривил губы в подобие улыбки. — Здравствуй, мой дорогой, — негромко сказал Азирафаэль, не в силах выдумать ничего менее банального, и, не спрашивая, накрыл его руку ладонью, придвигаясь так близко, что если бы не чудо, они бы стали следующими претендентами на груши для битья от завсегдатаев. — Привет, ангел, — расслабленно промурлыкал Кроули, упираясь щекой в ладонь и смотря на Азирафаэля с каким-то насмешливым прищуром. Азирафаэль, поддавшись желанию, возможности, чувству страшной тоски без Кроули все эти полгода, чуть наклонился и поцеловал его в губы — Кроули, к счастью Азирафаэля, ответил мгновенно, притягивая его к себе за шею и касаясь раздвоенным языком его нижней губы, отчего у ангела начали подкашиваться ноги. Но Кроули держал его как-то грубо, пальцы его второй руки до боли сжали запястье Азирафаэля, а сам он словно чувствовал прикосновение совсем чужих, незнакомых губ — это был поцелуй, но он не был похож на те, что они разделили той ночью, это были не те касания, не тот Кроули — сейчас это были руки демона, похотливые и жадные, тянущиеся к нему и царапающие когтями душу. Азирафаэль поддавался ему еще несколько долгих, ужасных мгновений — весь сжался в жестких полуобъятиях, прекращая отвечать на уверенный поцелуй, а затем оттолкнул Кроули. Вопреки выводам любого, кто смотрел на человеческое обличье Азирафаэля, он был достаточно силен, чтобы не просто отпихнуть от себя вцепившегося намертво демона, но и, при желании, переломать ему все кости. Ничего такого он, конечно же, не собирался делать; он лишь испуганно сделал шаг назад и воззрился на Кроули широко распахнутыми глазами. — Ч-что происходит? — выговорил он, приводя в порядок свое дыхание и прижимая горящую руку, которую ещё секунду назад сжимал Кроули, к груди. — В зависимости от твоих желаний, — Кроули, казалось, даже не удивился подобной реакции, только чуть отвернулся, чтобы снова залить в себя рюмку с коньяком, и улыбнулся. — Что ты хочешь, чтобы произошло, ангел? Разве не то же, что случилось в прошлый раз? Азирафаэль не знал, чего ожидал, но точно не этого ощущения почти насилия, не темное, глубокое чувство похоти, клубящееся в этот раз вокруг Кроули. Он так скучал по нему и так тревожился о нем последние полгода, что теперь происходящее не казалось ему реальностью. — Мы так давно не виделись, что… — ангел замялся, пытаясь собрать воедино свои мысли и чувства, и до хруста костей сжал пальцы в замок. Пауза затянулась, но наконец он нашёл нужные слова и поднял голову, жалея, что не мог взглянуть Кроули в глаза. — Я соскучился по тебе и подумал, что после того, что между нами было, ты будешь не против… Ты не рад мне? — О, а-ангел, — почти растроганно протянул Кроули, откинувшись всем корпусом чуть назад, что только сделало его эмоции более наигранными. — Как же я могу быть не рад тебе? Выпьешь со мной, да? — и, не дожидаясь ответа, он повернулся к бармену, протирающему полотенцем стаканы, и щелкнул пальцами. — Тот же коньяк моему замечательному другу. Азирафаэлю бы отказаться, но он был слишком растерян, поэтому забрался на высокий стул, неотрывно наблюдая за Кроули. Все стало ещё хуже, хотя, казалось бы, хуже уже было некуда. Он чувствовал эти поддельные эмоции, эту мироточивую сладость, горько оседающую на языке, и тьму — теперь и в самом себе, — и боялся признаться, что совершил непоправимую ошибку. Он молча выпил коньяк, залпом опрокидывая в себя обжигающую жидкость, но не почувствовал совершенно ничего, как будто все реакции отключились от тела и перешли в метафизическое пространство. Ангел оставил рюмку и качнул головой, когда бармен попытался налить ещё. — Тогда я ничего не понимаю, — тихо сказал Азирафаэль, складывая руки перед собой и упираясь взглядом в одну точку впереди. — Ты же знаешь, что я чувствую, верно? Сейчас я ощущаю тебя иначе. Он ощущал правду. Ни капли притворства, и липкое осознание разворачивало кольца своего длинного хвоста у него в груди — в ту ночь, так сильно желающий того, чего никогда не случилось бы, он закрыл глаза на ложь. И тем не менее ему правда казалось, что Кроули был нежен. И ему правда чудилась любовь в нем — не такая, к какой он привык, но что-то очень похожее. — Брось, ангел, кто знает, какие там эмоции показывают эти демоны, — Кроули немного пьяно наклонился в его сторону, поднимая брови, и по его губам скользнула ухмылка. Он увидел обреченное выражение лица Азирафаэля и со вздохом отстранился обратно, снова упираясь локтем в стойку. — Во имя всего, Азирафаэль… Ты придаешь всему какие-то несуществующие смыслы. — Несуществующие? — он вопреки желанию повысил голос. Он чувствовал себя грешным, павшим, совершившим самую величайшую глупость, которую мог совершить ангел. Азирафаэль был почти уверен, что если об этом прознали бы на Небесах, его бы мгновенно лишили чина и столкнули вниз. — Госпо… — он осекся, начав произносить Его имя, и поморщился, не чувствуя в себе достаточной чистоты для этого. Вместо этого он растерянно взмахнул руками и прижал ладонь к горящему стыдом лбу: — Какой я идиот, я ведь поверил тебе. Кроули скептически выгнул бровь, словно Азирафаэль сказал что-то непроходимо глупое, и снова улыбнулся, опуская подбородок — под темными кругами очков сверкнули яркие змеиные глаза, мелькнул прозрачный зрачок, — но Азирафаэль больше не видел в этом ничего захватывающего дух, он только болезненно поджал губы, когда Кроули, сделав очередной глоток, провел языком по зубам. — Ангел, — начал Кроули, опустив на стол свою видавшие виды рюмку и поворачиваясь к нему всем корпусом. Азирафаэль смотрел на него, нахмурившись. Кроули легко наклонился и коснулся холодными губами щеки Азирафаэля, который хоть и не сопротивлялся близости, был готов в любой момент от нее избавиться. — Я ведь никогда не говорил, что люблю тебя. Да и к тому же, — он провел по его плечу рукой и выпрямился. — Любить демонов — неблагодарная работа, помнишь? Азирафаэль отшатнулся от него, от его прикосновений, с непередаваемой тоской глядя на Кроули. Он догадывался, ворочал в голове мрачные мысли, когда они были порознь, заставляя себя надеяться, потому что какой он ангел, если в нем нет надежды, но сомнения все возвращались и возвращались к нему, и вот теперь они подтвердились. Это было похоже на удар в спину, и дело было даже вовсе не в том, что Кроули использовал его — но, боже, он действительно сделал это! — а в том, какое пренебрежение звучало в его голосе, какое удовольствие мелькнуло в желтых глазах, будто боль Азирафаэля ничего для него не стоила. Он долго смотрел на демона, отступив от него на несколько шагов, и шарил внутри себя в поисках так нужного ему теперь прощения, но не находил. Он желал простить его, потому что так было нужно, и желал вернуть все назад, до этого глупого признания, но ни то, ни другое не было ему подвластно. Азирафаэль лишь надеялся, что если будет очень долго и очень усердно молиться, Он дарует ему спокойствие, и тогда в нем снова зацветет сладость прощения и смирения, и тогда он прольет свои слезы и очистится, как если бы ступил в праведное пламя, и забудет о том, что такое с ними случилось. Но сейчас в нем не было ничего, кроме горького разочарования. — Мне жаль тебя, ведь ты лишен способности любить, — тихо сказал Азирафаэль, грустно улыбаясь. Он должен был сказать хоть что-то, лишь бы сбежать от лихорадочного поиска, и ему и в самом деле было жаль душу Кроули, которую уже, видимо, ничто не способно было спасти. Кроули смотрел на него добрые десять секунд прежде чем с усмешкой покачать головой. — Я люблю, Азирафаэль, — проговорил он наконец, катая свою рюмку по поверхности стола. — Алкоголь, Бентли, свою работу. Но не тебя, — Кроули снова обернулся к нему на последнем слове, и на Азирафаэля вдруг обрушился шум всего мира — ливень, гром, вскрики промокающих людей, чей-то отчаянный плач и молитвы, бесконечный сонм молитв, оглушающий, отрезавший его от мира, в котором Кроули его использовал. — Тебе стоило сказать это до того, как я совершил ошибку, — вымолвил Азирафаэль, не слыша свой собственный голос и не чувствуя онемевших губ. Он не заметил, каким взглядом наградил его Кроули, как скривились его губы, как он зло вздохнул, слишком занятый своими переживаниями. — Во имя всего грешного, — Кроули закатил глаза, отворачиваясь от Азирафаэля. — Ты же меня не спрашивал, — эти слова, звучащие как оправдание всему, что сейчас происходило, не было оправданием тому, что произошло тогда там. Кроули был прав. Азирафаэль у него не спрашивал, любит ли он его. Он сам виноват, что был так наивен. Но он чувствовал и не мог избавиться от этого ощущения, что в этой логике есть изъян. От слов Кроули — тошно. И от взгляда, и от ощущения, что весь мир рухнул, и от того, каким он был глупым и беспечным, и от того, что никак не хотел все это отпускать и лелеял каждое доброе ощущение, которое родили в нем прикосновения Кроули. Никогда еще он не чувствовал себя так глупо, потому что несмотря на скребущее тоской ощущение внутри, несмотря на осознание, что его толкнули в спину, приблизив к Падению, он все равно Кроули был благодарен за все хорошее, что между ними было. — Верно, — негромко произнес Азирафаэль, отворачиваясь, чтобы покинуть этот бар, покинуть Кроули и, может быть, даже землю, если это позволило бы ему ничего больше не чувствовать, кроме как божественного благословения. — Я не спрашивал, и ты сделал меня частью того, на что ты молишься. Видимо, ты прав, и любить демонов все-таки не могут даже ангелы.

***

Азирафаэль остановился у лавочки, почти опуская ладони на прохладную поверхность спинки, и посмотрел невидящим взглядом на сверкающую в свете луны и фонарей воду. В парке не было ни души этой ночью, и прохладный ветер шевелил листьями, наполняя воздух шепотом столь же древним, как и сам мир. Он чувствовал себя жалким и уставшим и никогда ещё прежде не ощущал себя таким далёким от Неба и таким потерянным. С каждым днем, с каждой прожитой минутой ноша его становилась все тяжелее, а боль — все острее, и он опускался все глубже и глубже, к самым воротам Ада, запертым внутри его сознания. Азирафаэль и не догадывался, что мог испытывать такие темные, глубокие чувства, и от того, что они были новы ему, был растерян и напуган еще больше. У него не укладывалось в голове, как такое могло произойти. Произойти с ними. Как так получилось, что из всех существ на земле, которые, несомненно, с удовольствием пошли бы за Кроули хоть на край света и которые не почувствовали бы ничего, когда он ушел бы, демон выбрал для удовлетворения своих желаний именно его? Зачем он поступил так? Я ведь никогда не говорил, что люблю тебя. Азирафаэль смотрел на их скамейку, на которой они встречались бесчисленное количество раз, и чувствовал, как к горлу подступают отчаянные слезы. Он потерял все, что у него было, и ему больше никогда это не вернуть — и дело не в том, что он не мог это пережить, он мог и собирался это сделать как можно скорее, — а в том, что он чувствовал себя недостаточно ангелом и что он знал, что теперь это всегда будет между ними, до самого конца, до разрушения самого основания мира, как проклятие или наваждение. Это, конечно, не было Падением, но Азирафаэлю не нужно было падать, чтобы понять, что он совершил непоправимое. Очень долгий, очень мучительный момент он думал о том, чтобы подняться в Рай и признаться во всех своих грехах, и принять за это справедливый суд, но прохладный ветер, касающийся кожи, и шёпот листьев, и поющая вдалеке ночная птичка напомнили Азирафаэлю, как он любил быть живым и как не хотел прощаться со своей земной жизнью. Пустота в душе и острая тоска по тому, чему сбыться было не суждено, привели его сюда, и он надеялся, что в знакомом месте, где ничего не причиняло ему боль, ему стало бы лучше, но этого не случилось. Азирафаэль сжал в пальцах прохладное железо, не замечая, как оно впивается в кожу и как белеют костяшки его пальцев. Воздух пах присутствием Кроули; он остался на его коже, на его губах, внутри него — в его груди, свернувшись на его окаменевшем от боли сердце, — в каждом помысле и в каждом движении. Он больше не чувствовал связь с ним и ничем не мог заполнить эту пустоту, только собственной непоправимой любовью, которая принесла ему столько бед. Эта мысль, возникшая в его голове из туманного марева подавленных ощущений, напугала его; ангел, который не верил, что любовь — часть от Господа, гораздо дальше в своем Падении, чем он мог бы рассчитывать. И он даже хотел бы — ответить за свои грехи было почти непрекращающейся, настойчивой идеей. Но мысль эта ничего не поменяла. Он все также стоял посреди пустого темного парка, все так же взирал на танцующие по неспокойной воде блики и был все так же безобразно одинок. Он глубоко вдохнул сырой воздух и поднял голову, взглядом касаясь пустого чёрного неба. В городе не видно звёзд. Раньше ему казалось, что в городе не видно и душ, и что как бы близко теперь не были друг к другу люди, они гораздо дальше были от самих себя, закрученные в водоворот стремительно убыстряющейся жизни. Такими поздними и грустными ночами как эта Азирафаэль чувствовал себя бесконечно потерянным в этой огромной Вселенной. Он весь — открытая рана, и сердце у него было объято пламенем, будто пыталось очиститься от того, что в нем сейчас так сильно болело. Азирафаэль думал о том, что не должен сожалеть об этой ночи, но даже в моменты, когда он верил, будто бы Кроули любит его — наивный ангел! — он ощущал абсолютную неправильность. Она тянулась к нему, черными щупальцами опутывая душу и проникая в самую его суть, настойчиво покалывая электрическими разрядами стыда за первый осознанный грех. Самой главной, самой наивной его мыслью было то, что они делили на двоих одну правду и были связаны в одно неразрывное целое, и даже если не любовь соединяла их — до той ночи Азирафаэль и не надеялся на любовь, — это все равно были монолитные узы. Момент осознания, что Кроули не задумываясь воспользовался им, лишь потому причинил такую боль, что ангел верил, будто это обоюдная связь. Он верил, что для него Кроули не угроза, что он никогда, никогда не поступил бы с ним бесчестно, что он осознавал его ангельскую натуру и достаточно уважал, чтобы не совращать без чувств. Он потер глаза ладонями, вновь чувствуя себя совершенно беспомощным перед силами, которые были выше него, и обошел скамейку, обессиленно на нее опускаясь. Он снова вцепился в ледяные железные прутья и вперился взглядом в землю, отыскивая в себе слова для молитвы. Обычно, когда он говорил с Господом, слова и чувства лились из него сами, как из открытого источника, и ему никогда не приходилось подыскивать нужные формулировки, и никогда ему не было так больно, физически, как будто слова застревали у него в груди. Он просил о прощении, просил, чтобы все эти мысли стали для него далекими и ясными, такими, какой сияли утренние звезды, пробиваясь сквозь марево тумана, а не такими, словно он оказался прямо на Солнце; просил, чтобы жалость к себе, которая то и дело смущала его душу, оставила его, чтобы злость, рождающаяся в глубине его естества, никогда не нашла выход, и чтобы все, о чем он чаял и о чем хотел забыть, перестало иметь для него значение. Молитва не помогала, лишь сильнее отдаляла его от Господа, потому что Азирафаэль знал — там его никто на самом деле не слышал, пока он очень этого не захотел бы, — но тем не менее она немного дарила покой и забирала с собой злые слезы отчаяния. Она помогала ему примириться с тем, что произошло, и поверить, что такой теперь будет его жизнь, и ему надо научиться с этим жить. Азирафаэль сидел так всю ночь, прижимая ладони к уставшему одинокому сердцу, и никто в целом свете не увидел его боль, никто ее с ним не разделил и никто не пришел на помощь, ведь даже он сам не способен был себе помочь.

***

Прохладный осенний денек на испанском побережье к обеду принес с моря северный ветер, поэтому Азирафаэль, который планировал провести пару часов неподалеку от фешенебельного отеля с запредельным рейтингом, спрятался в кафе напротив. Он уже съел четыре блинчика, пончик и выпил целый галлон великолепнейшего тыквенного латте, а «клиент» все не появлялся. Не то чтобы Азирафаэль скучал, ему было чем заняться: тихонечко поглядывая через огромное окно на вход в отель, он также незаметно чудесил разные милости посетителям. Без Кроули делать это было не так весело, но вспоминать о нем ему все ещё было больно, так что он решительно отгонял мысли о нем ровно тем же способом, каким справлялся последние три месяца: притворялся, что их не существует, пока им не надоест ему надоедать. Но что-то во Вселенной в этот раз пошло не так, и образ, который Азирафаэль так старательно отгонял, внезапно появился на пороге того самого отеля. Это само по себе было довольно досадно, но ко всему прочему Кроули был скорее раздет, чем одет: расстегнутая помятая рубашка, закинутый на плечо пиджак и брюки, по узости больше напоминающие лосины, не оставляли воображению никакого шанса. Кроули огляделся по сторонам, поправляя на носу темные очки, и развернулся, медленным шагом уходя от отеля. Азирафаэль подскочил раньше, чем успел обдумать свои действия или структурировать хоть какой-то план — вот он сидит в кафе, наблюдая за тем, как солнце переливается в огненных волосах Кроули, а вот уже догоняет его на улице, попутно не забыв оставить официантке деньги за счет и кучу чаевых. Азирафаэль почувствовал этот запах, характерный для Кроули, даже не дойдя до него — терпкая мята, дым и, с недавнего времени, похоть, он не мог описать ее аромат, но точно знал, что он присутствовал. — Кроули, ты уже здесь? — спросил Азирафаэль, в тот же момент поравнявшись с что-то мурлыкающим Кроули, который, казалось, находился в отличном расположении духа. — О, ангел, — Кроули собственнически огладил ладонью его шею и затылок, но Азирафаэль не успел возмутиться, потому что Кроули убрал руку и остановился, повернувшись к нему всем корпусом. — Тебе то же задание дали, да? Только, естественно, с обратной целью, — он характерно провел рукой в воздухе. — Нет, я должен его убить, — сказал Азирафаэль, и хотя это должна была быть шутка, голос его звучал довольно вяло хотя бы потому, что он прекрасно понимал, почему Кроули выглядел так, как выглядел. Он и сам не так давно видел его таким. — Естественно, с обратной целью, о чем мы вообще говорим. Мы единственные посланники на земле, так что… — Азирафаэль развел руками и чуть приподнял голову, вглядываясь в довольное лицо Кроули. Он не собирался спрашивать, ведь и так все было понятно, но вопрос сорвался с его губ столь быстро, что ангел едва успел убрать из своего голоса недовольство: — И каким же способом ты решил добиться цели? — Очевидно, надежным, — пожал плечами Кроули, даже не думая поправить рубашку или хотя бы накинуть на плечи пиджак. Он только провел рукой по волосам, убирая назад отросшую челку, но пряди упорно выпадали обратно, что, собственно, нисколько не портило внешний вид Кроули, даже наоборот. И сам Кроули, очевидно, это знал, потому что широко улыбнулся в ответ на взгляд Азирафаэля. — Откровенно говоря, у тебя даже нет шансов, настолько я хорош, так что предлагаю тебе не тратить зря время и выпить со мной. Азирафаэль хотел сказать, что любовь ещё могла склонить чашу весов на его сторону и все изменить, но осекся, внезапно понимая, что с недавних пор и сам в это не верил. Он построил такие потрясающие, смелые, сияющие замки из песка, надеясь на что-то, что даже для чуда было слишком, и они рассыпались, будто бы их не склеивал самый прочный материал в мире. Ангел, который не верил в безусловную силу любви, был похож на человека, которому поездом переехало обе ноги. Ему откровенно больно думать о том, что Кроули совершенно без разницы, о кого удовлетворяться, и Азирафаэль был просто одним из легиона тех, кто оказался под рукой, когда демону это было нужно. Он наивно надеялся на какие-то привилегии хотя бы потому, что они знакомы шесть тысяч лет, но в итоге эти надежды, которые он так бережно лелеял, обернулись против него же самым жестоким образом. — Не думаю, что я хочу с тобой пить, — честно ответил Азирафаэль, отводя взгляд, потому что даже после всего произошедшего улыбка Кроули его очаровывала и достигала самого его сердца. — Но ты мог бы отказаться от своей победы, раз пошёл по лёгкому пути. — Ох, ангел, это же просто моя работа, — мягко проговорил Кроули, почти так же, как в тот злополучный вечер в Рио. Это же просто секс, услышал Азирафаэль; он поднял голову, чтобы еще раз сказать Кроули, что никуда с ним не пойдет, но тот, вопреки всем надежным внутренним уверениям Азирафаэля, вдруг нежно огладил его лицо ладонями и улыбнулся. — Брось, ангел, чего стоит тебе провести вечер в компании старого друга? — его руки аккуратно скользнули вниз, к шее, коснулись плеч и чуть их сжали. — Я слышал, здесь подают отличное суфле, — добавил он, опустив руки еще чуть ниже и заглядывая ангелу в глаза. Азирафаэль думал слишком долго для того, кто хотел казаться не сомневающимся в своих убеждениях, а потом вместо ответа приподнял руку и коснулся щеки Кроули нежным жестом. Он огладил кожу пальцами, чуть приподнимая подбородок демона, а затем коснулся его губ в быстром целомудренном поцелуе. Он знал, что не стоило этого делать, но что-то очень нежное, его сияющая любовь, шептала ему, что один поцелуй после всего случившегося между ними не сделал бы ангела хуже в глазах Господа, чем он уже был. Азирафаэль не сказал Кроули о том, что больше не верил в их дружбу. Он лишь опустил руку и сделал шаг назад, коротко улыбаясь, вопреки тому, что душа его плакала. — Я уже достаточно заплатил, мой дорогой, — проговорил Азирафаэль, грустно улыбнувшись. — Что ж, победа твоя. Надеюсь, наш клиент любит суфле, потому что разделить его тебе придётся с ним. Азирафаэль развернулся, с трудом сдерживая внутренние порывы согласиться на все, что только Кроули ему не предложит — снова, — и исчез почти мгновенно за углом зданий. Кроули немного растерянно смотрел ему вслед, поджимая губы. Он не ожидал, что Азирафаэль действительно ему откажет. И что это будет так непривычно неприятно, гадкий осадок, прилипший к языку, не давал ему дышать. Кроули продолжал смотреть, словно ангел мог в любой момент вернуться, сказать, что пошутил, и, естественно, согласиться разделить с ним этот вечер — теплый, приятный вечер в замечательной стране. Которая оказывается не такой замечательной, когда Азирафаэль поворачивается к Кроули спиной. Если бы он не был демоном, то сказал бы, что сожалеет. Но он демон и сожалеть им не положено, так что Кроули собрался с мыслями, развернулся и направился к одному из самых дорогих ресторанов в городе, вдыхая аромат цветущих деревьев и чересчур сильно сжимая пальцами край висящего на плече пиджака.

***