Любить демона

***

— Зачем ты меня звал? — Кроули ворвался в магазин, не потрудившись поприветствовать его хозяина или хотя бы выдержать паузу. Он попытался сделать с апломбом, ударив ручкой двери в стену, но пружина не поддалась, а даже стала как-то туже, отчего Кроули едва не прилетело дверью по лбу обратно. Трехэтажно выругавшись, демон все-таки оказался в магазине, со злости вырвав с корнем колокольчик над дверью. Азирафаэль поднял голову от книги, которую пытался читать последнюю четверть часа, и тяжело вздохнул. Он сам позвал к себе Кроули, но один его вид вызывал в нем целую бурю противоречивых эмоций. Рядом с ним он чувствовал себя уставшим, нелепым, растерявшим все, что у него когда-то было ценного, и оттого еще более погрязшим в своих низменных мыслях, все возвращающихся и возвращающихся, как будто вместе с прикосновениями Кроули незаметно наделил его главным своим пороком. И тем не менее он позвал его, потому что больше не мог продолжать эту битву, потому что проигрывал — не Кроули, а самому себе — и потому что просто хотел закончить все это и начать жить с чистого листа. Даже если Кроули в его новой истории уже не будет. — Нам давно надо поговорить, — Азирафаэль осторожно закрыл книгу и отложил ее в сторону, поднимаясь на ноги. — Уж один-то спокойный разговор ты мне задолжал, как думаешь? — Все что пожелаешь, ангел, — развел руками Кроули, падая на диван и закидывая ногу на ногу. По его лицу скользнула кривоватая обольщающая улыбка, по его виду, тому, как он вел себя, было понятно, что он чувствовал себя на своей территории и, очевидно, уже придумал себе определенные причины, по которым ангел мог его позвать. Кроули так и светился похотью, грехом, он словно мысленно раздевал Азирафаэля каждый раз, когда касался его взглядом. — Я весь твой, в твоем распоряжении, — добавил он, подтверждая, какие именно мысли крутились у него в голове, и Азирафаэль едва поморщился от негодования. — Слуша-ай, я… не буду этого делать, этого никогда больше, никогда не повторится, прости, — Азирафаэль вздохнул и провел рукой по волосам, отходя от Кроули чуть дальше, чем стоило бы. Взгляд его остановился поверх головы демона и остекленел, лишенный всяких эмоций. — Я просто… У нас ведь нет причин для вражды. Мы сосуществовали вместе столько лет, что мешает нам хотя бы… Хотя бы игнорировать друг друга? — Не можешь меня забыть? — фыркнул вдруг Кроули, напрягшийся и нахмурившийся — он не знал, как на это реагировать и стоит ли реагировать вообще, но ангел что, в самом деле попросил игнорировать его существование? Внутренний демон Кроули недовольно заворочался, лелея уязвленную гордость и призывая Кроули немедленно разобраться с этим недоразумением в свою пользу. — Я никогда не забуду тебя, Кроули, — почти ласково ответил Азирафаэль, очень светло улыбнувшись, но всего через секунду улыбка уже потухла. Он собрал в кулак остатки своей решимости, потому что и правда собирался сделать то, что прежде даже не помышлял. Собственно разбить себе сердце — тяжёлая ноша. — П-послушай, ну какой в этом смысл? В том, что сейчас происходит. Если мы не будем контактировать никак, кроме как случайно по работе, разве в этом не будет больше пользы? Я думал… Думал вернуться назад, в Рай, уйти с должности, если мы не сможем договориться. — Ты пытаешься надавить на жалость? — злобно спросил Кроули, неожиданно сильно сжимая пальцами подлокотник несчастного диванчика — он разжал пальцы до того, как обивка порвалась, и широко улыбнулся, опуская голову. — Интересно, кого же они тогда могут прислать на твое место? — как бы невзначай вслух спросил он, заставляя Азирафаэля дернуться. — Наверное, это будет интересно. — Я пытаюсь договориться, Кроули, — Азирафаэль сжал за спиной руки, начиная нервничать еще сильнее, потому что чувствовал, как ускользнул у него из рук последний козырь. Он видел, что Кроули злился, что его задела даже мысль, что Азирафаэль больше не хотел иметь с ним ничего общего, но не способен был добиться своего. — Не знаю, кого они пришлют, это будет уже не моя забота. Мне не хотелось бы покидать это чудесное место, но я просто не могу больше находиться рядом с тобой, не могу враждовать после всего, что между нами было, после всех этих столетий нашей дружбы. Ты… Понимаешь? — Дружбы? — переспросил Кроули, забавно выгнув брови и широко, неприятно улыбнувшись. — Ты никогда не был мне другом, Азирафа-аэль, — медленно, манерно растягивая гласные, протянул Кроули, упираясь локтем в подлокотник и касаясь языком нижней губы. Он улыбнулся еще шире, когда увидел реакцию на свои слова, и внутренне возликовал, что смог вывести его на эмоции. Мысль, что он небезразличен Азирафаэлю и что поэтому он может вертеть им практически как хочет, грела ему сердце, отзываясь покалыванием где-то в ребрах. Слова Кроули захлестнули Азирафаэля волной боли. Настолько сильной и резкой, словно демон ударил его в грудь кулаком, а не зацепил злыми словами. Ангел сделал шаг назад и, оступившись о ножку кресла, едва не упал, в последний момент схватившись за стол. Это было так нелепо, что Азирафаэль издал нервный, граничащий с истерическим смешок и тут же прикусил до крови губу. — Зачем ты так говоришь? — беспомощно проговорил Азирафаэль, широко распахнутыми глазами глядя на Кроули. — Мы ведь друзья, мы были друзьями, мы м-мы провели столько вечеров, столько… Кроули? — У демонов нет друзей, и я не виноват, что ты строишь какие то иллюзии, — отмахнулся от него Кроули, с неожиданным интересом рассматривая книжные полки Азирафаэля. Он поднял на ангела взгляд и с присущей только ему интонацией добавил: — Все время строил. — Хорошо, — Азирафаэль сморгнул влагу с ресниц и поправил подрагивающей рукой стопку книг на столе, но голос его звучал спокойно и твердо. — Надеюсь, я не слишком докучал тебе все эти столетия. Ангел даже не заметил, как так вышло, что все вдруг изменилось, стало таким неправильным, острым, скользким. Мир, на который смотрел Азирафаэль теперь, напоминал ему причудливую рябь внутри калейдоскопа, но вместо блестящих камушков перед глазами переплетались только свет и тьма. — О нет, только не надо слез, — Кроули поморщился, поджимая губы, словно ему был противен один только вид Азирафаэля. — Даже ты не мог быть так наивен, чтобы верить, что у нас с тобой есть какая-то связь, — он нарочито вальяжно поднялся на ноги, хотя было видно, было очевидно, что в нем пошатнулось что-то — что-то глубокое и горькое, о чем он, вероятно, и сам не знал. — Я так устал, Кроули, — он прижал к глазам ладони, но почти тут же вновь выпрямился, в доли секунд нечеловеческим усилием возвращая самообладание. — Прошу тебя, давай прекратим эту войну? Я виноват перед тобой за все, что сделал, и ты вправе злиться, но я так больше не могу. — Ты хочешь, чтобы я извинился? — Кроули выпрямился, хмурясь и упираясь ладонями в подлокотники кресла, он старался не смотреть в глаза Азирафаэлю, но то и дело натыкался на его взгляд, уставший и болезненный. Кроули поджал губы. — Мне не нужно прощение. Мне по определению должно быть непрощенным. Азирафаэль сглотнул застрявший в горле комок и кротко улыбнулся. Он никогда не был тем, кто верил, что демоны не заслуживают прощения. Как бы не поступил с ним Кроули и из каких бы побуждений он не действовал, какую бы боль он ему не причинил, он не был чистым злом. Ангел знал, что ненависть рождает ненависть и что отвержение не исцеляет душу. Он верил — хотя никогда не осмеливался давать своей вере форму, — что отобрать у ошибившегося ангела божественную любовь все равно что потерять всякую надежду на спасение его души. Он верил, что любого, кто оступился, ещё можно спасти, и даже самые разрушенные души, полные чёрных помыслов, ещё не до конца потеряны. Азирафаэль так упивался своей обидой, своим страхом Падения, что едва не упустил нечто очень важное. Он поднял голову, вновь останавливая взгляд на Кроули. — Но я все равно прощаю тебя, — тихо сказал Азирафаэль, почувствовав при этом такое мощное облегчение, что по его телу прошлась холодная волна, освобождая от метафорического камня, который прибивал его к земле. Кроули подскочил на ноги. Он не знал, что хотел сделать, что хотел сказать, потому что в его голове мгновенно образовалась оглушающая тишина, он ничего не видел и ничего не воспринимал, словно снова Падал, только безболезненно, как сам факт. Кроули просто смотрел на едва улыбающегося кончиками губ Азирафаэля, смотрящего на него в ответ, милосердно и спокойно, прощающего его. Что могло быть нелепее, чем прощение, которого не просили. Кроули недовольно фыркнул, собираясь ляпнуть очередную гадость, пригвоздить Азирафаэля к месту, унизить, но он попросту даже не знал, зачем ему это. Потрясенный всеми этими событиями, своими мыслями, реакциями, ощущениями, он просто стоял, замерший и открытый для удара, и не мог понять, в чем подвох. Кроули не мог позволить так с собой обращаться. Это было унизительно для демона — а он ведь демон, правда? Кроули развернулся к ангелу спиной и пошел к выходу, не чувствуя ног. Он хотел сказать, что ему это не нужно. Ему не нужны были ни любовь, ни прощение, ничего из того, что давал ему Азирафаэль на протяжении шести тысяч лет, потому что у него было все, что необходимо иметь демону. Власть, чин. Разве не этого все добивались? Кроули замер на пороге, схватившись рукой за дверной косяк. Странное, непривычное чувство разъедало его изнутри. Прощение. — Оно мне не нужно, — наконец произнес он просто для того, чтобы оставить за собой последнее слово, и вышел на улицу, закрывая дверь. Холодный промозглый ветер дунул ему в лицо, отрезвляя. Пожалуй, с ангела хватит.

***

Стоило только Кроули переступить порог своей квартиры в Мэйфере, как его ноги подкосились, и он, едва успев схватиться за ручку двери, повалился на пол, опуская голову и шипя от боли. Как же ему было больно, и как же он ненавидел свое бессилие, невозможность что-то с ним сделать, его сердце, черное и маленькое, словно разрывалось на части и скрупулезно собиралось в другое, новое. Глупый, глупый Азирафаэль, что же ты сделал… Кроули не нужно было прощение, ему нужно было спокойствие, но сейчас он, едва не плачущий, чувствующий себя брошенным, униженным, разбитым, одиноким, мог только закрыть за собой дверь. Каждый вдох прибивал его к полу, ломал тело, каждая мысль пульсом отдавалась в висках, раскалывала кости. Демонов не должны прощать. Их нельзя простить, и Кроули наконец понял, почему. Потому что прощение — новый круг Ада, охватывающий кольцом шею и тянущий, тянущий его в бесконечном витке по пыльной, грязной дороге из острых камней. Внутри Кроули — безумие, опасность, он не мог помочь себе избавиться от них и научился с ними жить, у него были секреты, которые хранили его безумие, помогали ему оставаться в достаточной степени здравомыслящим, не поддаваться соблазну окунуться в эту бессознательность, которая была лишь пленкой между разумом и тьмой, что таил в себе Ад, что он уготовил для каждого из них. Он был спичкой в огромном водовороте вещей, которая зажигалась адским пламенем и тлела, тлела до тех пор, пока от нее ничего не оставалось. Он ничто, не житель Ада, не демон, он оружие, в которое поместили этот ворох эмоций и чувств — ужасных, горьких чувств, которые разъедали его изнутри, причиняли боль, которые научили его ненавидеть. Кроули всегда нравилось играть с огнем, рисковать, и, видимо, это стало причиной, по которой он оказался среди Падших, по которой его крылья, сгорев, воскресли, черные и жесткие, и по которой ему дали второй шанс, возможность начать сначала, еще раз попробовать стать лучше — он не умел быть ангелом, но демоном его научила быть жизнь. Для этого всего лишь нужно было хотеть жить, а когда хочешь жить, борешься со всем, что этому препятствует. Он научился бороться и привык, что без борьбы ничего не дается. У Кроули горела кровь, вскипали вены, его удовольствием была чужая боль, потому что она была гарантией его жизни. И Азирафаэль неудачно подвернулся ему под руку, открытый и любящий, уверенный, что любовь в этой жизни дается просто так. И сейчас на Кроули резким потоком хлынуло нечто иное, давно забытое чувство — оно должно было исцелить, но причиняло боль, и Кроули выл, не в силах подняться, не в силах помочь себе. Его мысли, спутанные и безумные, проносились со скоростью товарного поезда, бились о черепную коробку. О, что же он наделал. Сколько ужасного он сотворил, как это все отвратительно, все эти грехи, эти грязные, липкие мысли, дела облепили Кроули со всех сторон. Кроули видел, как Азирафаэль убегал — убегал от этого греха, что Кроули в нем поселил, от испорченности, которой Кроули с ним поделился, которую он ему отдал. И не знал, что теперь с этим делать, не знал, как забрать этот грех обратно себе, избавить от него ангела, помочь ему спастись, не тащить за собой вниз. Он не Отец, и он хотел, чтобы у Азирафаэля был второй шанс, потому что у Кроули его не было. Он должен был постараться остаться ангелом, за них двоих, потому что Кроули не смог. И Азирафаэль сильнее, намного сильнее него, и Кроули просто надеялся, что однажды он это поймет. Но сейчас контроль над его разумом брала лишь боль. Кроули приподнялся на локтях, выгибаясь от мгновенно вспыхнувшего огнем тела, и заставил себя подняться на ноги — как же он ненавидел Азирафаэля и все, что он с ним сделал, Кроули просто не заслужил этого, разве он не достаточно страдал? Он смог дойти до гостиной, до тумбочки, схватить телефон и набрать номер Азирафаэля. Его охватывали ненависть и боль, страх и разочарование, он хотел, чтобы Азирафаэлю тоже было больно, потому что так поступают демоны — делают больно. Кроули хотел вывалить все это на него, дать ему понять, насколько он омерзителен в своей ангельской, вселюбящей ипостаси, но когда Азирафаэль снял трубку, Кроули смог только, сдерживая слезы, дрожащим от интенсивности болей голосом произнести: — Я не просил тебя прощать меня. Мне не нужно было твое прощение, а ты… — Кроули готов был снова убить его, лишь бы не чувствовать всего этого, и он не понимал, зачем вообще делал то, что делал — сейчас, вчера, десятки и тысячи лет назад. — Демоны не должны быть прощенными. Он не дал ничего ответить Азирафаэлю, бросив трубку на телефон с такой силой, что тот треснул пополам. Боль прошила до кончиков пальцев, свела судорогой каждый сустав в теле, сосредоточилась огненным комом в груди, разливаясь по венам. Он чувствовал, как они лопаются внутри, как разрывают его тело, его голову, каждый его внутренний орган. Кроули соскользнул по стене, смахивая с тумбочки сломанный телефон и едва не переворачивая её на себя; он свернулся на полу, едва дыша. На каждый его вздох приходилась агония — он чувствовал, как смерть пробиралась по венам, как гниет изнутри, забирая все то, что у него ещё оставалось. Он посмел дотронуться до ангела, он посмел стереть его святость своим прикосновением; он потерял Его любовь раз и навсегда, и там, где она должна была быть, теперь горела ненависть, но у него всегда была любовь Азирафаэля. Она была его единственной связью с небом, его последней связью с тем, что он потерял, его наркотиком, успокоением, самый драгоценным сокровищем, которое он не научился ценить. А теперь Азирафаэль не желал его ни видеть, ни слышать. Желал спокойствия, желал, чтобы он, Кроули, исчез из его жизни, и поделом, потому что он должен, должен был остановиться, он не имел права обманывать доверие единственного существа, которое не ударило бы его в спину при любой возможности. У него было все, а он даже не знал об этом, и не понял, когда потерял. И ничего больше в этом мире не способно было заполнить тишину у него внутри. Кроули прижал руки к голове и запустил пальцы в волосы, пытаясь вырвать их, как хотел бы вырвать все свои чувства и мысли, все то, что ангел дал ему, не спросив, даже не подумав, какую боль причинит ему его прощение. С его губ сорвалось тихое злое рыдание, и он прикусил их, пуская кровь, и даже тогда ему не стало легче. Он хотел, чтобы все это прекратилось, хотел, чтобы боль отступила, но она всегда была с ним, всегда была внутри него, горькая отрава, воняющая Адом и проклятием; эта боль — он сам, само его существо, и теперь оно умирало и корчилось в муках, никому не нужное, брошенное на произвол судьбы Тем, кто должен был быть милосерден к своим детям, и тем, кому оно причинило слишком много боли. Он не знал, сколько катался по полу в агонии, сколько мыслей переварило его сознание, сколько крови его человеческого, такого чертовски болезненного тела оказалось на полу — он не помнил этого, только боль и — неожиданно — нежное прикосновение к голове, забравшее часть этой боли, поделившееся с ним спасением, спокойствием, дыханием. Кроули, прикрывший глаза, не в силах был их открыть, в полубреду он подумал, что это Отец — пришел, чтобы наконец избавить его от мук, забрать туда, на небо, оставить среди звезд. Но это был не создатель, Кроули это осознал, когда его уха коснулся голос — приятный, нежный голос Азирафаэля, пытающегося его успокоить. Ластившийся к его руке Кроули мгновенно распахнул веки и попытался отскочить в сторону — это движение отозвалось очередной болью, он снова поперхнулся кровью и посмотрел на ангела — беспокоящегося и желающего помочь. Снова. Кроули скривился. Видимо, он пришел его добить, сделать еще хуже, показать свое над ним превосходство, поиздеваться, отомстить за то, что Кроули с ним сделал, и хотя внутри Кроули понимал, что заслужил этого, все равно не мог признать. — Уходи, — прошипел он со злостью, недовольно прижимая к себе руки, словно Азирафаэль мог на него накинуться и разорвать его на части. Оторванный от его ангельского света, от его прощения, Кроули почувствовал себя еще хуже. — Мой милый, дорогой мой, я могу тебе помочь, — Азирафаэль не сдвинулся с места, лишь чуть приподнялся из своей коленопреклонной позы и протянул ему руку с открытой ладонью. Ласковые слова разрывали Кроули еще сильнее, чем прежде: он по инерции дернулся было в объятия ангела, но замер и зашипел, до хруста сжимая руки в кулаки. — Убирайся прочь, — Кроули попытался нащупать что-нибудь на полу, чтобы кинуть в Азирафаэля, но ладони ничего не находили. Он в бессилии и злости застонал, опуская голову, чтобы сбежать от этого нежного, сияющего взгляда. — Тебе же больно, — пытался было убедить его Азирафаэль, он словно делил с Кроули эту боль, он не мог на него смотреть без слез, и ему казалось, что во всем виноват только он. — Мне не нужна твоя помощь, — Кроули чуть выпрямился, чтобы доказать, что с ним все в порядке, но согнулся пополам и окончательно свалился на пол. — И прощение твое мне не нужно, — прохладные плиты казались его могилой, и он, уже готовый ко всему, отчаянно прижимался к ним, уже не лелея надежду наконец согреться, не жаждя спасения. — Какой ты упрямый, глупый демон, — прошептал Азирафаэль, смаргивая слезы, беспрепятственно бегущие у него по щекам, и, вопреки желанию Кроули, вновь оказался рядом с ним. Кроули попытался оттолкнуть Азирафаэля, но через мгновение обнаружил, что вцепился в его одежду скрюченными судорогой пальцами и прижался лбом к его коленям. Невесомое прикосновение теплых пальцев к его голове снова рассеяло боль, лезвиями скребущую изнутри. Столько любви — он не мог вынести столько любви. Он не заслуживал ни единой ее капли. — Вот так, мой дорогой, тише, это скоро пройдет, — ангел ласково гладил его по векам, по вискам, по щекам, стирал кровь с его губ и целовал его горящий лоб. Кроули одновременно желал, чтобы это поскорее прекратилось и чтобы никогда не заканчивалось. — Все хорошо, тебе станет лучше. Послышался шелест — неземной, на другом уровне восприятия, — и по всей коже, там, где мягкое прикосновение окутало его, прошлась теплая волна, болезненная и бесконечно необходимая; Кроули с трудом разлепил глаза, в ужасе понимая, что Азирафаэль раскрыл крылья и укрыл его ими. Кроули не чувствовал, что снова Падает, но это было другое падение, много более болезненное, осознанное и оттого еще более непереживаемое, его словно тянули, наконец, вверх, от тьмы и мрака, на свет, а он сопротивлялся и вырывал руки. Как же много боли он причинил, как много ужасного он натворил, разве после этого, после всего того, что он сделал, он заслуживал прощения, он заслуживал этого утешения, этих теплых рук, согревающих, исцеляющих, разве он заслуживал этой чистой, искренней любви, которую ему дарил Азирафаэль? На него вспышкой обрушились воспоминания, которые он прятал в глубине себя, которые так страстно и отчаянно пытался забыть, закладывал похотью и грехами, чтобы они не вырвались наружу. Глупый Кроули. Прекрати считать, что любовь нужно заслужить, потому что это не так. — Ты мне не нужен, — продолжал безумно шептать он в колени Азирафаэля, обнимающего его и прикрывшего крыльями. Он вдруг подумал, что будет, если ангел сейчас уйдет — он снова останется здесь, наедине со своей болью. — Я не хочу оставаться один, нет… — его пальцы крепче сжали ткань ангельского пиджака, и сам прижался к нему так крепко, словно желал слиться воедино, стать одним целым, раствориться в его благодати, спасенный и снова верящий. — Я не покину тебя, ты не останешься один, — успокаивающе шептал ему Азирафаэль, бережно прижимая его к себе и укачивая как ребенка, с той же безусловной нежностью и любовью. Он разделил его боль, забрал ее, на короткий миг вернул ему все, что он когда-то потерял и о возвращении чего он никогда не просил. — Вот так, уже лучше, правда? Тебе не нужно переживать это в одиночестве. Кроули, замерший в прикосновениях Азирафаэля, застывший в вечности и все еще едва пульсирующей боли, едва мог дышать — даже если ему это не было необходимо, в этом он находил своеобразное успокоение, движения легких, имитация дыхания делали его человечнее, а значит, отдаляли его и от Ада, и от Рая, оба покинувших Кроули навсегда. Он не хотел, чтобы Азирафаэль видел его таким — его слабость, его ущербность, они делали его еще хуже, еще испорченнее. Но ангел, вопреки всему, пришел к нему. Азирафаэль, все еще ангел. Кроули недовольно заерзал под белыми перьями, поднимая голову и встречаясь с глазами Азирафаэля — сопереживающими, яркими голубыми глазами, такими похожими на небеса и так сильно напоминающими Кроули его давно позабытый дом. Кроули не смог заставить себя смотреть в эти глаза дольше нескольких секунд, ему было стыдно — за прошлое, за настоящее, за самого себя во все эти времена, за то, что он сделал, и за то, что ему в принципе было стыдно. Кроули теперь не знал, кто он. Больше не ангел, но и не демон — тоже. Демонов не прощают, их не любят. — Забудь обо всем, что здесь было, — прошептал Кроули охрипшим от криков и слез голосом, снова утыкаясь носом в ангельские колени, и скорее почувствовал где-то на периферии сознания, чем увидел, что Азирафаэль понимающе кивнул.