Любить демона

***

В один из очередных бессмысленно проходящих дней, которые для Азирафаэля были равноценны часам, он перебирал книги, думая, стоит ли начудесить еще один шкаф или лучше просто прекратить коллекционировать все подряд. Из окна лился полуденный солнечный свет, пылинки витали в воздухе, Азирафаэля окутывала тишина, которая неожиданно разрушилась звоном колокольчика на входе. Азирафаэль поднял голову, ожидая, что это один из тех клиентов, которых придется выпроводить, но это был не человек. С порога на него смотрел Кроули, какой-то особенно уставший и в этот раз выглядящий не особенно опасно. — Кроули? — неуверенно позвал Азирафаэль, когда спустя несколько минут тот не сдвинулся с места, продолжая разглядывать пол под ногами и края библиотечных полок. — Азирафаэль, — Кроули спокойно прошелся по магазинчику и уселся на стул рядом со столом, у которого стоял сам Азирафаэль. Они не виделись с последней «встречи» больше десяти лет и, соответственно, никогда не обсуждали то, что произошло. Ангел часто об этом думал и несколько раз порывался позвонить Кроули и узнать, как он себя чувствует, но всякий раз его останавливало, что он поклялся никогда больше не вспоминать о произошедшем. К тому же, он ведь сам просил Кроули оставить его в покое, и тот, на удивление, и в самом деле выполнил его просьбу. До этого дня. Азирафаэль удивленно и настороженно воззрился на него, не зная, чего ожидать. Ему казалось, что Кроули недоволен, но не на него, а на что-то извне. К тому же он выглядел уставшим (насколько мог быть уставшим демон) и растерянным, и в целом скорее напоминал бледную тень самого себя. Ангел незаметно наколдовал себе маленькое креслице и сел напротив Кроули. Он не спешил начинать диалог, прислушиваясь к тишине между ними, и она в этот раз ощущалась предвестником чего-то очень-очень плохого. Если Кроули пришел к нему после всего, что между ними произошло, значит, Азирафаэлю и правда стоило послушать, что он скажет. — Ты в порядке? — спросил первое, что пришло в голову Азирафаэль, хотя с первого взгляда было очевидно, что Кроули был вовсе не в порядке. — В сравнении с тем, что нас ждет, я просто отлично, — небрежно, но все еще устало бросил Кроули, откидываясь на спинку и проводя по лицу ладонями. Он был без очков, и когда его руки опустились на его колени, Азирафаэль смог увидеть его глаза — потускневшие и словно чуть опухшие. — Движется Апокалипсис, Азирафаэль, — наконец сказал Кроули, смотря в потолок. — Через одиннадцать лет. Ангел застыл, чувствуя, как все его мышцы наливаются свинцом. Он поджал губы, бессмысленно пялясь на Кроули, как если бы мог убедить себя, что ничего такого демон не говорил и что это просто очередная уловка, шутка, чтобы поглумиться над ним. Но он знал, что никакая это не уловка. Он чувствовал и видел в изгибе горько опущенных кончиков губ Кроули, в уставших глазах, потерявших свой блеск, и в самой позе демона, в которой не было сейчас ничего от былой раскованности. — Откуда ты знаешь? — спросил Азирафаэль спустя несколько минут гнетущего молчания, наполненного думами о прошедшем и грядущем. — Антихрист, — бросил в ответ Кроули таким тоном, будто это все объясняло, и взглянул на Азирафаэля с необъяснимо вялым раздражением. Лучше понимать контекст от этого ангел не стал, напротив, начал придумывать себе лишние и не самые приятные детали. — Что антихрист? — Азирафаэль нервно сжал перед собой руки и склонился к Кроули, требовательно глядя ему в глаза. Информации, которой соизволил поделиться с ним демон, было явно недостаточно, чтобы он мог сложить хоть какую-нибудь внятную картинку. — Черт, ангел, — вскипел Кроули, выпрямляясь в кресле, и то, что он назвал Азирафаэля ангелом спустя столько лет, заставило их обоих на мгновение замереть, вглядывающихся друг в друга, но Кроули быстро опомнился и тряхнул руками. — Я держал вот этими руками антихриста, лично отнес его в его новую семью. Обьяснить тебе, что значит слово апокалипсис? — спросил он с каким-то горьким смешком. — Прекрати размахивать рядом со мной руками, которыми ты касался сына Дьявола! — фыркнул на него Азирафаэль, морщась и чуть отодвигаясь, и Кроули, распаленный их диалогом, подскочил на ноги, перегнулся через стол и прошелся ладонями по ангельскому пиджаку — несколько раз, и тыльной стороной рук тоже, для достоверности. Азирафаэль, едва сдерживая истерический смех, следил за его манипуляциями. Когда Кроули, дьявольски довольный собой, уселся обратно в свое кресло, Азирафаэль поднял на него глаза с нечитаемым выражением на лице. — Очень по-взрослому, — прокомментировал он, и Кроули показал ему язык, сдерживая улыбку. Они словно вернулись на десятки лет назад, когда все было еще не так отчаянно плохо и между ними не было столько боли. Кроули перестал улыбаться почти сразу, опустив глаза к полу. Кроули больше ничего не стремился сказать, поэтому Азирафаэль, мгновение поколебавшись, поднялся. Демон внимательно следил за ним, пока он готовил чайный сервиз, а потом расставлял чашки для маленькой церемонии и заваривал чай. Эти простые привычные действия успокаивали, и это правда было почти похоже на то, что было между ними до признания Азирафаэля и их безумной жизни, наставшей чуть позже. Какой-то частью своей души ангел чувствовал, что это был их единственный островок спокойствия перед метафорическим адом, который развернётся на земле через одиннадцать лет. И эта неровная тишина, наполненная гулом далёких машин, редкими смазанными голосами прохожих и тиканьем старинных часов, так дорогих сердцу Азирафаэля, была единственным, что у них осталось от их прежней жизни. Они как будто закрыли глаза и шагнули в старое уютное убежище, где были только они одни и ничего над ними было не властно: ни время, ни вражда, ни память об обиде. Это напомнило Азирафаэлю, что он меньше всего на свете хотел терять эту славную земную жизнь, даже если в ней, после того, как все закончится, вновь не будет Кроули. Но он все же надеялся — надежда дрожала в его груди тоненькой паутинкой, готовой оборваться от любого резкого дуновения, — что они больше никогда не окажутся в прежней точке невозврата. — Мы ведь можем… Можем на время заключить новое Соглашение? — спросил Азирафаэль, подавая Кроули чашку с чаем и вновь садясь на свое место. — Я думал, предлагать сделки это прерогатива демонов, — пробормотал Кроули — стоило ему коснуться чашки, как чай в ней мгновенно превратился в вино. — Второй раз шутка про Иисуса будет не смешной, — предупредил он, видя, что Азирафаэль следил за его движениями. — Поверь, ты столько раз воскресал, что уже превзошел Спасителя, — сказал Азирафаэль самую богохульную вещь за последние несколько тысячелетий и отпил из своей чашки, в которой все ещё оставался чай, как и было задумано природой. — Я старался, между прочим, мог бы и оценить для вида. Он помолчал, пытаясь не возвращаться в прошлое и не предаваться воспоминаниям — это все ещё было больно, да и к тому же им было о чем подумать кроме этого. — Что мы будем делать? — Знаешь, — Кроули задумчиво опустил голову на ладонь, как обычно любил делать, и уставился куда-то в пространство, в котором были только чашка с вином, пуговицы на неизменном жилете Азирафаэля и не прекращающее давить, давно забытое чувство вины, сжимающее горло. — Я начал увлекаться флорой, — когда от Азирафаэля, видимо, находящегося в шоке от подобных слов, не последовало ответа, Кроули продолжил. — Посадил парочку растений, выращиваю, поливаю и все такое, — он на секунду убрал от лица руку, чтобы взмахнуть ей в воздухе, и тут же вернуть на место. — Будет жаль, если все труды будут напрасными, и мир просто… — Кроули снова взмахнул рукой. — Пуф. Азирафаэль помедлил, разглядывая Кроули с таким выражением, с каким смотрел бы на внезапно заговоривший камень. Это не было откровенное изумление, но доля восторга и удивления определённо преобладала. — Мы могли бы попробовать склонить антихриста к добру, как думаешь? — почти робко поинтересовался Азирафаэль, сцепляя на своей чашке внезапно похолодевшие ладони. — Во всяком случае, мы бы сделали хоть что-то, чтобы уберечь наш мир и… Твои растения. — Не катит, — вяло отозвался Кроули, прислоняясь локтями к столу и практически ложась на него. — Добро это по части Рая, оно подразумевает победу над злом, то есть над Адом, — он вздохнул и провел по лицу ладонью. — Надо склонять ко всему и ни к чему одновременно, понимаешь? К золотой середине, не к ангельскому и не к демонскому, а к человеческому. Азирафаэль задумчиво кивнул, действительно понимая, к чему клонит Кроули, и соглашаясь с его выводами. Мысли барахтались в его голове как мухи в патоке; он чувствовал себя так, будто попал в ловушку, но все еще видел свет и лишь надеялся, что он не был ложным. Ангел коротко улыбнулся Кроули, поймав его пристальный взгляд, и подумал, что даже если у них ничего не выйдет, будет приятно провести эти одиннадцать лет вместе. Апокалипсис не был подарком судьбы, но это не было самым худшим, что мог представить себе Азирафаэль. Самое худшее для него уже случилось. — Это разумно, — Азирафаэль отставил чашку, осознав, что сжимал её в руках так крепко, что она начала слегка возмущенно трещать. — У тебя уже есть какой-то план? — У меня есть ты, — Кроули поднял на него глаза, и Азирафаэль едва не вздрогнул от его взгляда — такого непривычно спокойного, уставшего, безгранично пораженного мыслью о том, что целый мир через десяток лет перестанет существовать. Такой привязанности, такой эмоциональности Азирафаэль не ожидал от него, он даже не думал, что что-то в этой Вселенной заставит Кроули выглядеть так. Кроули любил человечество — как бы он не упорствовал, не пакостил и не портил людям жизни, он его любил и, очевидно, не представлял себе теперь иной жизни. — Я надеюсь, что ты поможешь мне, Азирафаэль, — продолжил Кроули, пока ангел, смущенный его фразой, просто смотрел куда-то в сторону. — Я не позволю кучке демонов уничтожить мой мир, и я знаю, что тебе тоже небезралична судьба человечества. Кроули поставил на стол свою чашку, подвинув ее ближе к ангелу, и Азирафаэль, по наитию, или привычке, или просто, лишь бы не отвечать, не думать, не смотреть на ищущего в нем отклик Кроули, налил туда чая. Кроули притянул чашку обратно к себе. Азирафаэль ждал, что чай снова превратится в спиртное, но демон, как-то безэмоционально заглянув туда, просто отпил чая. Это не было похоже на то, что было между ними прежде. Это ни на что не было похоже. Кроме того случайного раза, когда иначе быть не могло, Кроули никогда не позволял себе быть перед ним уязвимым, никогда не показывал, что что-то в этом мире ему важно, никогда не говорил таких вещей. Он был с Азирафаэлем, но всегда скрывал какую-то свою часть; это не было очевидно, но ангел чувствовал, что не заслуживал его полного доверия. Никогда еще Азирафаэль так остро не чувствовал время; хитрое, ускользающее, заползающее в самую ткань пространства и смеющееся, готовое вот-вот его разорвать. Время теперь было их врагом, у них не было всего мира, у них ничего не было — кроме того, что их связывало. У меня есть ты. — Ты прав, этот мир дорог мне, Кроули, — ответил Азирафаэль, тоже ничего не скрывая. — Мы не можем его потерять, — он улыбнулся, вновь отводя взгляд. Он не знал, услышал ли Кроули то, что он действительно произнес, но сейчас ему не было страшно, ровно как и в тот день, когда он сказал, что любит его. Они не могли потерять этот мир, это правда. А Азирафаэль не мог потерять Кроули, потому что Война значила бы уничтожение всего Ада или всего Рая; они бились бы, может быть, до тех пор, пока от всего, что их окружало, не остался бы один пепел. — Черт бы побрал этот Непостижимый план, — вдруг раздраженно вспылил Кроули, несильно ударяя ладонью по краю стола и тем самым удивляя Азирафаэля, в последний момент поднявшего чашку, чтобы чай в ней не расплескался. Кроули шумно выдохнул и снова провел рукой по лицу, словно хотел стереть с него все выражения, все эмоции и чувства, ничего не показывать и не испытывать, и жить, не зная, что эта жизнь может скоро оборваться. У него больше ничего не было, ничего, кроме того, что Азирафаэль назвал бы надеждой, но он, как демон, не мог на нее полагаться — он не мог полагаться даже на самого себя. С удивлением он осознал, что в какой-то степени может положиться на Азирафаэля, ведь он пришел к нему, рассказал, поделился и встретил поддержку. Он не ожидал ничего иного. И знал, что Азирафаэль не ждал чего-то подобного от Кроули. Но вот он, здесь, сидит напротив ангела и просит его о помощи, просит сохранить мир, остановить Апокалипсис. И Азирафаэль помогает, вопреку всему, что сделал Кроули, что он говорил и что думал. Кроули не могло быть стыдно, потому что он не знает стыда. Но он знает, что виноват перед Азирафаэлем, и все равно не может заставить себя признать это. Даже думать об этом неприятно. — Я не верю, что мы вдвоем сможем что-то сделать против них, против всего этого, — признался Кроули, опуская голову и тут же ее поднимая. Он не хотел казаться слабым, не хотел, чтобы Азирафаэль думал, что его в достаточной степени пугает перспектива остаться одному, в Аду, который он ненавидел всеми фибрами души. Он сдерживал каждый жест, каждое движение, но все равно каждая его клеточка была наполнена горем предстоящей утраты. Кроули не было больно, но ему было обидно, что это должно было произойти, смерть мира и всего вокруг. Если победит Ад, не будет Рая, человечества, будет сплошная разруха и смерть, ненависть и злость. Он не мог жить в таком мире, не после того, как провел шесть тысяч лет бок о бок с людьми, с ангелом. И Кроули был достаточно самолюбивым, чтобы не желать умереть, если победу одержит Рай. Откровенно говоря, он даже не знал, что может быть хуже. — Но ты пришел ко мне, — возразил Азирафаэль, непонимающе глядя на него. Кроули поднял на него взгляд — он даже думать боялся о том, что натворил. Даже для него это было слишком. Он обидел его, и хотя ангел простил Кроули, сам себя Кроули простить никогда не сможет. — Потому что мы должны попробовать, — ответил он, водя пальцем по краю своей чашки. В отражении темной поверхности чая он видел демона, запутавшегося, но прощеного, уставшего, но нашедшего в себе сил прийти сюда и начать бороться за все, что у него есть. Этот демон не был похож на того, кого знал Кроули, но он определенно был лучше того, которого знал Азирафаэль. Азирафаэль вздохнул, наблюдая за слишком явными душевными терзаниями Кроули. Невыносимо было видеть его таким раздавленным и не иметь возможности сделать хоть что-нибудь, чтобы облегчить его страдания. В отличие от него, Кроули тяжело далось прощение. Было видно, что борьба, начало которой Азирафаэль наблюдал и которую сам же случайно запустил, продолжалась в Кроули все это время, пока они были порознь. Ангел видел, что Кроули плохо и больно, что он варится в кошмарных чувствах, от которых не мог избавиться, и это причиняло ему вполне реальную физическую боль. Такую острую и всеобъемлющую, что она отдавалась в кончиках пальцев покалыванием и давила на грудь гранитным камнем. Не такой судьбы он желал существу, которое любил. Он хотел бы вновь хоть ненадолго избавить Кроули от этого, заглушить его метания божественным светом, но он знал, что демон никогда ему больше не позволил бы такую вольность и что любая попытка сделать это без спроса только сильнее навредила бы. — Кроули, посмотри на меня, — тихо попросил Азирафаэль и положил руки на стол ладонями вверх, вновь без колебаний открывая ему свое сердце. — Ты прав, может быть, у нас не так много шансов против Непостижимого плана. Но если все в мире идёт так, как Он задумал, если все было известно ещё до сотворения мира, то может быть наше сопротивление тоже часть плана. Я не верю, что Он так просто отказался бы от своих детей, за которых пролил столько слез. — Не надо говорить мне о плане, об Отце, — злобно бросил Кроули, снова накрываясь щитом, маской и отодвигаясь назад, отворачивая голову в сторону и скрещивая руки. Он не хотел говорить об этом, но знал, что Азирафаэль не мог иначе, он ангел и он все еще Божий сын. — Он сбросил нас с Небес за то, что Люцифер с компанией решили превнести какие-то изменения, а я, знаешь, попался под руку, и я не верю, что Он может пощадить мир, если не пощадил нас, — он вдруг особенно ярко ощутил свое Падение, так, что перед глазами, как тогда замелькали исчезающие в дали звезды. Он Пал и никогда уже больше не поднимется. — Я просто хочу, чтобы мы, зная, какие планы строят Рай и Ад, предотвращали их, я не хочу говорить о сущности вещей. — Мне жаль, мой дорогой, я не хотел так поступать с тобой, — сказал Азирафаэль прежде, чем осознал, какие чувства толкнули его к этому. Он знал, что Падение все ещё причиняло боль Кроули, знал, что он верил, будто Господь поступил с ним несправедливо, знал, что там, где была божественная любовь, у него кровоточащая рана, ставшая спустя столько тысячелетий ненавистью. Азирафаэль не мог винить его в том, что он просто пытался выжить. Отвергнутый, ненужный тому, кто должен был любить его до конца Вселенной, Кроули просто не мог быть иным. Ангел моргнул, пытаясь вернуть себе равновесие, но то, что и до этого казалось ему сосредоточием боли, теперь клубилось внутри тёмными сомнениями, против которых не спасала даже ангельская вера в лучшее. Он не убрал со стола рук, открыто демонстрируя дрожь, поднявшуюся из глубин его существа. — Я просто хотел сказать, что у нас есть шанс и что я сделаю все, чтобы его не упустить. — Да, — Кроули мотнул головой, отгоняя злость и раздражение, которых Азирафаэль не заслуживал, и попытался взять себя в руки, потому что если этого не произойдет, они снова вернутся к тому, что происходило последние десятилетия — ссоры, которые не приносили никаких результатов, кроме отдаления. — Конечно. Мы знаем, — он попытался сразу свернуть к делам, чтобы не ляпнуть еще что-нибудь лишнего, но от того, что ему приходилось придумать, как спасти — себя, мир, все, что он в нем любит, — он не мог избавиться от навязчивой мысли, что сценарий повторяется, и он снова катится по наклонной — вниз, в темноту, хотя казалось, что дальше уже некуда. — Мы можем сказать, что хотим склонить Антихриста к добру или к злу ради победы наших сторон, но в реальности же будем делить и то, и другое, позволять ему… — Кроули нервно взмахнул рукой, путаясь в словах и в мыслях. — Жить самому. Буду рад послушать твои предложения, — сказал он, все еще старательно игнорируя взгляд Азирафаэля, направленный на него, и дрожь его рук, и общее состояние бессилия, боли, обиды, прощения. Внутри него боролись две сущности — та, что жила в нем последние шесть тысяч лет, и та, что сидела напротив ангела, борющаяся с тем, что должен был делать демон и что должен был делать Кроули. Он все еще хотел высказать Азирафаэлю, какой он раздражающе светлый, с этими благодатью, любовью ко всему и всепрощением, как он его бесил и как ему хотелось сделать ему больно просто потому, что они изначально оказались по разные стороны баррикад, потому что это заложено в Кроули и потому что он уже не умеет по-другому. Но ангельское прощение, искреннее, божественное, застряло у Кроули поперек горла, мешая жить. Он не хотел прощения, и оно ему было не нужно, и теперь это гадкое, отвратительное светлое чувство пыталось заставить Кроули жить не так, как он привык. — Нам нужно, — медленно сказал Азирафаэль, разрешая чувствам, бурлившим у себя внутри, оставаться на воле самостоятельно, без его непосредственного присмотра. Он понимал, что если ещё немного подумал бы о том, что происходило — с миром, с Кроули, с их отношениями, — то развалился бы на кусочки и затопил бы слезами весь магазинчик. — Нам нужно… Азирафаэль замолчал, опуская голову и бессильно глядя в свою чашку с уже остывшим чаем. Одно неуловимое движение пальцев и перед ним уже терпкий ликер, от которого исходит горький запах шоколада и кофе. Это не было очень умно, но ангел подумал, что едва ли смог бы пережить этот день без возможности хоть немного расслабиться. — Нам нужно сделать так, чтобы он не научился использовать свои способности. Чтобы он даже не понял… — Азирафаэль нервно постучал все еще нещадно дрожащими пальцами по столу. — И это не будет таким уж страшным нарушением, верно? Для них, для наших, мы будем бороться за душу мальчика. — Мне придется делать иногда… вещи, чтобы можно было доказать, что я действительно борюсь, воздействовать на него, потому что… — Кроули нахмуренно посмотрел в свою пустую чашку, но не стал повторять действия Азирафаэля, потому что не хотел терять тот мнимый контроль над телом, ситуацией, головой, что были у него сейчас. — Потому что, как я говорил, Ад подпалит мне перья. За Вельз не останется, она меня уже предупредила, — Кроули фыркнул. — Не то чтобы мне не доставлял радость тот факт, что мне буквально придется быть самим собой, но… На этот раз ты должен будешь уравнивать чашу весов, а не мешать мне. Кроули не стал говорить, что Ад давно точил на него зубы, что давно хотел от него избавиться, как бы хорошо он не справлялся со своей работой, просто потому что они все были демонами, конкурентами, хоть и должны были преследовать одну цель. Кроули ненавидели, хоть и терпели, ожидая, когда он начнет ошибаться, спотыкаться, и на самом деле он уверен, расскажи он им об их с ангелом вместе проведенной ночи, его бы просто заперли на самом дне, как исправляющегося, испорченного благодатью, и держали там до тех пор, пока бы он не обезумел. Это было хуже смерти, но это был Ад, и, чтобы в нем выжить, приходилось соответствовать. Кроули был плохим, Азирафаэль — хорошим, и между ними не было человеческой грани, которая соединяла и то, и другое, несмотря на то, что они жили с людьми все это время. Они оставались теми, кем были шесть тысяч лет назад, и если Азирафаэль прав, и Бог знал, что все будет именно так, то и такими, какими их создавал Отец. — Тогда… — ангел осторожно потянул Кроули руку, немного неуверенный в том, что имел на это право. — Тогда уговор? Кроули посмотрел на его руку странным, потусторонним взглядом и поджал губы. Было не похоже, что он был доволен, и в его глазах застыло непередаваемое выражение горечи, как если бы что-то темное и страшное продолжало пытать его душу, пока он сидел тут, в маленьким тихом букинистическом магазине в Сохо. — Мы не обговорили условий, — сказал Кроули и как-то очень неохотно пожал его руку, будто прикасаться к ангелу ему было больно. — Я доверяю тебе, на кону ведь то, что ты любишь, — улыбнулся Азирафаэль, сжимая пальцами его руку чуть сильнее необходимого и тут же отпуская — холодная рука Кроули скользнула к столу. — Ты не учишься на ошибках, — произнес Кроули так, будто учил Азирафаэля, не хотел, чтобы он ему доверял, потому что демоны не достойны доверия, и то, что ангел относился к нему иначе, вызывало в нем раздражение. — Я не считаю это ошибкой, — ответил Азирафаэль, и на этот раз не лгал ни Кроули, ни себе, хотя сомнения периодически все равно одолевали его. Ему потребовалось довольно много времени для того, чтобы принять произошедшее и признать, что это было необходимо ему в тот момент, и что он пошёл на это сознательно. Кроули, может быть, и не был с ним честен, но он и правда никогда не говорил, что любит его, а то, во что Азирафаэль хотел верить, было только его проблемой. Ему никогда не было так больно, как от знания о собственной сознательной греховности, но, как говорил Кроули, Азирафаэль всегда был немного неправильным ангелом. В конечном счете, если бы Господь был зол на него за любовь, то что бы у него осталось? — Я тебя использовал, — напомнил Кроули раздраженно. — Это не страшно, я ведь этого желал, — Азирафаэль сжал перед собой руки на несколько долгих секунд, а затем залпом выпил ликер, будто алкоголь мог совершить чудо и удалить все то, что до сих пор впивалось копьями в их отношения. Теперь ангел ясно видел, что Кроули не простил себя, хотя для него это и не должно быть чем-то ужасным, он не должен испытывать вину и не должен страдать за то, что был самим собой. Чем больше Азирафаэль смотрел на него, тем грустнее ему было от того, какой непрекращающейся зацикленной на себе мукой было Падение. От мысли об этом у него внутри все заледенело. — И я простил тебя. Он поднялся, нервно поправляя пуговицы на жилете. Кроули скривился так, будто ангел вместо чая предложил ему шевелящихся червяков и встал вслед за ним. — Все, умоляю, хватит, иначе я просто выйду под адскую плаху и позволю миру рухнуть, — рыкнул Кроули, глядя куда-то мимо Азирафаэля. — Поверь, тебе это не понравится. Мысль о том, что он любил Кроули, — его защита, его спасение, то, что он принимал, как данность, и ему хоть и было больно от того, что Кроули размывал каждую их совместную тень, чтобы не знать, не помнить о любви, он все равно не мог прекратить любить, что бы Кроули ни делал и что бы ни говорил. Это было безрассудно и глупо. Кроули играл с ним и однажды мог просто погубить его, но Азирафаэль шел на это добровольно, может, в глубине души он верил, что сможет изменить Кроули, дать ему возможность поверить так, как он сам верил, но это была мечта, недостижимая и приятная воображению. — Итак, — Азирафаэль нарочито воодушевленно вздохнул, посмотрев на хмурящегося Кроули. — Где же живет наш Антихрист? — В Лондоне.