Измученные души

      Безусловно, французский язык, представитель гордой романской группы индоевропейского языка, для людей всего мира считается благозвучным и приятным на слух. В основном это достигается наличием мягких звуков и относительно большим количеством согласных в словах. В немецком же, для которого была выделена отдельная германская группа, с такими же критериями дела обстоят немного хуже. Тонны грубых согласных режут слух неокрепшие уши бедных французов, так сильно привыкнувших к протяжному и мелодичному звуковым колебаниям. Им он кажется таким чуждым, инородным. Несозвучие слов, будто их разбили на несколько частей и произношение воспроизвели наоборот. Рябит и обрывает ход мыслей. Мозг отказывается воспринимать, а в купе с положением в стране и грозными и беспощадными немецкими солдатами, которые пользуются этим языком, и вовсе порождаются лишь негативные и страшные ассоциации с эмоциями.       Находясь ещё в междумирье сна и бодрствования, Габриэль Агрест в своём обыденном белом халате до сих пор не понимал, продолжение ли это сна, или к нему в квартиру действительно вломились фашисты и так рьяно что-то обсуждают: «И дня не прошло после капитуляции, а они уже здесь. Почему именно ко мне? Они заходят так к каждому? Обо мне сообщили? Чёрт. Эмили лежит в комнате рядом. До револьвера слишком далеко, да и бессмысленно. Я не в той комнате, чтобы легко добраться до хирургических инструментов…». Пока происходило судорожное обдумывание возможных действий, кои не будут исполнены, их просто нужно было обдумать, чтобы оставалось ощущение исполненности. Двое военных друг с другом что-то обсуждали. Через какое-то время два немца и Габриэль узнали, что если на немецком спрашивать у француза на немецком все синонимы к «паспорту» или «ценным бумагам», то рано или поздно второй поймёт и укажет на кожаную сумку, для документов в которой было самое место. Они вытащили две книжечки из сумки и у себя кусок бумаги, сложенный в несколько раз. После началась длинная процедура сопоставления символов в паспортах и бумаге. Через какое-то время один из них неуверенно, но одобрительно кивнул другому. Второй недовольно что-то ответил и тут же ушёл. Следующие десять минут, а по ощущениям половину вечности, Габриэль стоял на коленях перед немцем и не шевелился, потому что первая попытка поменять уничтожающую тело позу оказалась прервана возмущённым криком, который и без понимания иностранного языка мог быть воспринят как «Мы до сих пор оставляем тебя в живых, а ты, гад, пользуешься нашей добротой и делаешь лишнее». Только сейчас Агрест начал слышать редкие, но глухие хлопки где-то за окном. Изредка хлопки были намного громче, похоже на взрывающиеся снаряды или гранаты. А ведь это периодическое еле слышимое тремоло не умолкало ещё с момента пробуждения. «Мне повезло, что я ещё жив. Или нет?» — боясь даже представить, что сейчас творится снаружи затхлой квартирки, которую из-за невыносимой экономической ситуации в стране пришлось купить на деньги с продажи дома.       На старой, но всё ещё пригодной из-за бетонной и арматурной конструкции, лестничной клетке послышались шаги. В квартиру вошли двое, точнее один вошёл, а второго затолкали. Первый — тот немец, который был здесь недавно, второй же был французом. Избитым, с порванной одеждой. Когда-то лохмотья на нём были рубашкой, галстуком, который так подходил парадному жилету, брюками и туфлями. Скорее всего он был важной представительной фигурой или профессором, но точно не уставшим и исхудавшим работягой с фермы. Войдя в комнатку, для которой уже было довольно неуместное количество человек, немец пнул ногой француза, вследствие чего тот упал боком и ударился о стол. На столе стояли раскрытые книги, микроскоп, стеклянные ёмкости и ампулы с медикаментами. Один из прозрачных стаканчиков с неприятным звуком переместился в горизонтальное положение, на мгновение переманив на себя внимание. На бедолагу навели оружие и сказали слова, которые можно было понять и без знания нужного языка: — М-мне сказали переводить в-всё. — Выдавил из себя испуганный француз. — Понимаю, делай, что должен. — Ответил Агрест.       Побеспокоившись за здоровье испуганного и чуть ли не задыхающегося переводчика, Агрест указал рукой на сине-белые пилюли в стеклянной баночке на столе, посоветовав профессору их принять. После разговор косвенно продолжился с двумя немцами, говорили они поочерёдно: — Вы же Габриэль Агрест? Доктор из Сальпетрие́ра? — Да, но сейчас там уже не работаю, сами понимаете, почему. — Что за женщина в соседней комнате? — Моя жена. Сейчас она находится в медикаментозной коме, мне нужно постоянно поддерживать жизнедеятельность её организма. — Она… — в какой-то момент перевода француз запнулся. — Она больна. — проще сказал Габриэль. — Мы вас отвезём в нужное место. Одного. — Исключено. Я не могу уйти без неё. Она не сможет выжить одна. — Это не обговаривается. Нам нужны вы, а не она. — по взглядам немцев было видно, что им разговор уже начал надоедать. — Я никуда не пойду, вам легче будет убить нас прямо здесь. — С несвойственной для него дрожью в голосе сказал Агрест.       Примерно через час нужно поменять капельницу с физраствором, организм Эмили требовал воды, и не только. Хороший знак, демонстрирующий её живое состояние. Он уже приноровился использовать аппарат искусственной вентиляции лёгких, и трудностей с этим пока не возникало, хотя открытие такого изобретения в первое время будоражило сознание, даря «безнадёжную надежду». Если Габриэль покинет свою жену, она умрёт. Спокойной, безболезненной смертью. Клетки в мозге беспрепятственно замедлят свою, итак неспешную, жизнедеятельность. Человек может потерять ногу, руку, лёгкое или желудок, но стоит повредить мозг, и перед тобой уже не развитая глубокая личность со своими тараканами в голове, которая может порассуждать насчёт физического существования своей души, а пустая оболочка, сосуд или деревянный тотем, так и не почувствовавший божественного вмешательства. Стоит пережать сонную артерию на несколько мгновений, и человек может забыть своё имя и имена своих детей. Стоит пережать на минуту, и человека уже нет. Способов убить больше, чем звёзд на ночном небе западной Франции. Жизни людей хрупки, слишком хрупки, чтобы можно было к ним так наплевательски относиться. Смех, бег, сидение, падение — всё может привести к смерти. Прервать жизнь человека намного легче, чем составить электронный баланс химической реакции, решить математическое уравнение или даже подстричь человека в цирюльне. А потерять жизнь самостоятельно ещё легче. Смерть — такое обычное событие. Неизбежное. Каждый человек понимает, что, даже без доказательства существования судьбы, ему суждено умереть. Никто никогда не добьётся обратного эффекта. Слишком мелочны и незначительны их души и личности по сравнению с бесконечным ходом вещей. Габриэль и Эмили, естественно, не исключение.       Один из военных навёл пистолет-автомат на лицо Габриэля и начал что-то кричать. Было очевидно, что значили выкрики. Однако без Эмили нельзя уходить. Если её оставить, даже на несколько часов, всё будет кончено. Всё, ради чего он старался так долго, будет оборвано. Не будет ни лекарства, ни её, ни его. Габриэль покрепче сжал сомкнутые кисти у затылка, закрыл глаза и стиснул челюсти. Если его застрелят сейчас… Не придётся дальше прогонять формулы для получения работающей формулы. Не придётся никого защищать. Не придётся жить в этом ненормальном и забытом мире. Не придётся мириться с несправедливостью. Он просто канет в пучину пустоты, в которую попадёт каждый, а Эмили вслед за ним. Противостояние смерти и так длится слишком долго. Побыв некоторое время в такой агрессивной ситуации, немец ругнулся, убрал оружие и опять направился к выходу из квартиры, в этот раз даже не предупредив своего напарника. Это удивило Агреста. «Просто ушёл». Значит, всё же он кому-то нужен, раз уж к заимел такое снисходительное отношение. Через ещё половину вечности немец вернулся и с помощью переводчика отчитался: — Завтра придёт важный человек, а пока ты будешь сидеть в этой каморке и ждать.       Габриэль промолчал. Видимо, кто-то всё же им заинтересовался. Это странно, подозрительно, и, скорее всего, имеет плохое продолжение. Но пока ход событий продлевает жизнь Эмилии, можно и согласиться. Он итак готов в любой момент всё потерять. Свою жену он готов потерять только с собой.       Вскоре спокойного немца поставили караулить квартиру с Агрестами. После первых нескольких часов стало понятно, что никто бежать не собирается, поэтому и не стали тратить лишних солдат на какого-то там француза. Не имея более интересных идей для занятия, Габриэль решил заняться тем, чем занимался уже долгое время — продолжать разрабатывать лекарство. Здоровье Эмили стало падать с невероятной скоростью. Это было похоже на отёк мозга, на рак, инсульт — что угодно. В какой-то момент она просто она стала бредить, от неё стала исходить нечленораздельная речь. После она схватилась за голову, и упала. В момент падения сердце Габриэля пропустило удар, а может и два, если не три. Дальше картина перестала быть разборчива. Отнёс её на кровать. Ошибочно, или нет, но начал действовать как при инсульте. Глицин, натрия хлорид, фентанил. Всё возможное из домашней аптечки было аккуратно и с трясущимися руками влито в женщину, потерявшую сознание. После этого были вызваны ещё врачи, кои в основном были его друзьями. Доктор, жертвуя наработанным годами уважением, буквально заставил отдать себе такой редкий, ещё не вошедший в медицинский товарный оборот, аппарат искусственной вентиляции лёгких. Ругань была знатная, хоть коллеги и понимали, что поведение Агреста было предсказуемым, ведь сами бы разнесли всю больницу. Организовав за пару дней медицинскую лабораторию в своей дряхлой квартирке недалеко от той больницы, Габриэль принялся разбираться, почему же эти глупые коллеги по больнице так не хотят заботиться о ней. «Да, ситуация плачевная. Не спорю, что сейчас вот-вот к нам нагрянут немцы. Конечно, я понимаю, что нужно проводить исследование, а у нас здесь обследование толком провести не могут. Вы не имеете права относить себя к медицине, если так можете выбросить пациента из-за тяжести состояния его здоровья». В глубине души он знал, что и сам бы вряд ли взял такого смертника, когда на себе и так много пациентов, а ведь это даже не его специализация. Но времена были тяжёлые, тут и патологоанатом становился полноправным хирургом.       Габриэль сел за стол. Поставил все свои приспособления, так нежданно сменившие свои местоположения после входа немцев. Дальше соединял лекарства, делая пометки в помятом блокноте без главных страниц. Он быстро привык спокойно работать с выбитой дверью в квартире, со стороны которой изредка доносились чужие шаги и другие отталкивающиеся от стен звуки. Ведь у него был собственный охранник, который раз в несколько часов заходил и смотрел, «чем же занимается этот безумный доктор»? В многоэтажке были люди, не нашедшие применения для немцев. Или они просто вовремя умели исчезать, чтобы вообще не сталкиваться лишний раз. В блокнот заносились уже использованные сочетания лекарств. Каждое сочетание имело свой порядковый номер, который царапался на шприце с соответствующим содержимым. Уже в который раз он возьмёт несколько образцов и пойдёт к своим ненаглядным зверькам в другой комнате, некрасивым путём выпрошенным у бывших друзей-биологов с академии, в которой он учился. Пока они могли жить, содержимое шприцов периодически оказывалось в них. Не все, конечно, выживали. Нащупать несмертельную дозу почти нереально, ведь для разных сочетаний лекарств она разная. Так и приходилось мучить бедных подопытных крыс. Было ли Габриэлю их жалко? Вряд ли. Они сами нападают на слабейших и пожирают их. Люди итак уже достигли пика абсурда в умерщвлении живых организмов и последующим употреблением их в пищу. Только подумать. Разделанные по частям свиньи, кабаны, кони, птицы, собаки, вплоть до других таких же людей… Одного только стоят сваренные в своей же скорлупе, ещё какое-тот время живые, эмбрионы куриц. Вкусно, пока не прочувствуешся пониманием. Габриэль такой же человек, и будет так же использовать других, более слабых существ в своих целях, спокойно принимая, что те сделали бы то же самое, будь у них такая возможность.       Боясь вновь опуститься в чудовищный мир сновидений, так издевающийся над его уже колеблющимся сознанием, Габриэлю удаётся лечь на кровать после очередной смены капельницы. Не желая думать о прошлом, будущем, и, конечно же, настоящем, он прикрыл глаза. Очередной, рождающийся из недр памяти, кошмар, будоражащий центральную нервную систему, так сильно истощённую от всего происходящего, уже был в пути.