Измученные души

      Был холодный яркий апрельский день, и часы пробили двадцать пять. Шутка. Увы, но часов, способных громко отзвонить текущий час, в маленькой квартирке не было. Не то, чтобы Габриэль был сильно раздражительный, просто ему было достаточно тех механических наручных, которые у него остались ещё с довоенного времени. Он сидел всё в той же исследовательской комнате, в которой ещё вчера происходил умопомрачительный беспорядок. Окружение не отличалось особым гротеском: стол, стул, взъерошенная кровать, разброшенные вещи, шкаф и тонна проблем, так крепко вцепившихся в бедный мозг уставшего человека. Комната больше была похожа на увядший хаос, все аффекты которого уже произошли. Всё меньше и меньше он чувствовал страх и тревожность перед встречей, просто читая статью в листе с напечатанным текстом о действии неисследованного психотропа на центральную нервную систему душевно больных людей. Такая вкусная, с точки зрения научного интереса, пища для размышлений досталась ему ещё неделю назад, когда он заходил в больницу за пустыми шприцами. Бесконечная тема человеческого сознания всегда его интересовала. Мало того, из-за чудовищных лоботомических экспериментов, проводимых людьми на людях, из-за пристрастия этих же людей к беспощадным и губительным нейролептикам и галлюциногенам, в научном биологическом, химическом и, следовательно, медицинском сообществе имеются полезные сведения и инструменты, которые могут найти практическое применение в продлении скоротечной и, зачастую, бесполезной жизни самогубительных людей. Понимание принципов взаимодействия мозга и определённых химических элементов приносило Габриэлю удовольствие, признание самого себя самим собой. Так он становился ближе к недосягаемой истине, если таковая есть. Однако же он спокойно отбросит свою жизнь и возможность тянуться к сложным для понимания знаниям, если человек, своим существованием который воздвинул опору любви, понимания и душевного единства, погибнет. Их души, если всё же существует в этой вселенной концепция души, связаны, как связаны горелка и балласты на воздушном шаре. Габриэль тянется вверх, к вечному, не понимая, что он погибнет при выходе из атмосферы, а Эмили не даёт его жизни оборваться, не давая перейти в ту область, где уже нельзя будет дышать или жечь кислород.       После очередного падения в себя Габриэль услышал шаги. Они отличались от тех, что слышались обычно из выбитой двери. Их было больше, где-то на человека два-три. Почему-то он уже понимал, кто там идёт, хоть личностей тех людей не знал. Сейчас он узнает, за что получил такое особое отношение к себе.       В квартиру зашло всё-таки три человека, и, по идее, ещё несколько стояло в самом подъезде. Вошедшими были: охранник, так трепетно и скрупулёзно охранявший Габриэля, всё тот же замученный профессор-переводчик, имя которого было известно только ему, и новая фигура — пожилой, выбритый, с залысиной и едким взглядом, смотрящим явно не в глаза, а куда-то дальше, мужчина. По искривлению, а именно увеличению изображения за очками можно сказать — взгляд имел слабую степень дальнозоркости, что лишь подтверждало его немолодой возраст. Обременённый лишним весом, с натянутыми на весь живот выглаженными брюками, одетый в серый пиджак, из-под которого виднелся чёрный галстук с фашистским крестом на месте узла, человек со спрятанными за спиной руками медленными шагами занял место в середине комнаты. Он был ниже солдата и самого Габриэля, но не было ощущения, что он был мелким. Спокойным, чем-то средним между высокими баритоном и тенорм, он что-то сказал. После взгляда на трясущегося от страха переводчика, завязался разговор: — Уважаемый мистер Габриэль Агрест. Меня зовут Теодор Гилберт Морелль, я, как и вы, по профессии доктор. Слышали обо мне? — К сожалению, я лишь слышал что вы, по большей части, шарлатан, нечестно занимающий такое важное место. — Габриэль умышленно и специально хотел показать себя безразличным и держать высокую планку спокойного и такого же умного человека. — Ну-ну, — его лицо сгладилось в улыбке, — был бы я шарлатаном и обманщиком, я бы не занимал такого положения, уж это, я думаю, вы понимаете. — Вы что-то хотели? Я немного занят. — высказал Габриэль, продумывая каждое слово. — Увы, но да, знаете, мистер Агрест, — Морелль подошёл ближе к столу, за которым сидел Габриэль, — я вами заинтересовался. Ещё в довоенное время мне довелось почитать несколько ваших научных статей, так любезно переведённых на мой родной язык. И, знаете, теперь я понимаю, что вы осведомлены больше чем я в некоторых темах, если эти статьи, конечно, писали именно вы. — Да, про адреномиметические амины, в частности психомоторные вещества и пурины, — в какой-то момент переводчик опять дал сбой, что пришлось выправлять латинским языком, который уже и услышал и сам Морелль, — я рассматривал эти темы, потому что серьёзно считаю, что их можно использовать во благое дело. — От-лич-но, — буквально пропел доктор, — это действительно вы. Ситуация сглаживается. Как вы думаете, зачем я пришёл за вами? — Есть несколько подозрений, но предпочитаю, чтобы вы их сами озвучили. — всё больше теряя настроение, сказал Габриэль. — Будь по вашему. Перед этим задам очевидный вопрос. Как вы думаете, что с вашей женой? — Эмболический, апоплексический инсульт. Или раковая опухоль. К сожалению, это моя главная проблема. Диагноз всё ещё не поставлен. — Агрест напрягся. — Понимаю. Не хватает медицинского оборудования? Видимо вы ещё её и сами в кому вогнали, как мне сказали. Ситуация, я полагаю, «очень не очень». -… — А теперь перейдём к предложению. Как вы отнесётесь к тому, что у вас появятся возможности и оборудование для необходимых исследований состояния здоровья вашей жены? — незамысловато спросил Морелль.       Габриэль призадумался. «Очевидно, что за это я должен буду ему содействовать. Раз уж его интересует тема нейротропов и остального, связанного с ними, то он попросит развивать эту тему дальше. Может я буду дорабатывать его разработки, может буду сам. И я более чем уверен, что не для благих целей ему нужны препараты для влияния над человеческим мозгом. Если он собирается травить этой гадостью своих же, то я только за. Без разумного использования такой медицины на себе, человек лишь загонит себя в могилу, где ему и место. Даже если они будут использоваться для допросов и пыток, мне до этого нет особого дела. То есть передо мной сейчас выбор. Бред, какой там выбор. Выбор без выбора. Наши жизни окончатся прямо здесь, если я не соглашусь. А продвижения в такой области в медицине найдёт своё применение в будущем, если у этого мира оно есть.» — Габриэль сделал выбор. — У меня ведь нет выбора, так? — спросил Габриэль, выпрямившись на стуле. — Оо, мистер Агрест, выбора нет ни у кого, сколь бы наши философы не утверждали обратного. — А они и не утверждают обратного. — Смотря какие, — не ответил Морелль, — я очень рад, что вы согласились без лишних проблем. — Можете ли вы гарантировать, что с моей женой будет всё в порядке? — Я могу вас отвезти на край Парижа, поближе к Германии. В саму Германию я вас не отвезу. Вся наша встреча не запланирована и не будет оглашена нашему предводителю, у него своих забот хватает. Перевезу я вас в какой-нибудь дом с проведённым электричеством, чтобы мог работать ваш аппарат, о котором мне тоже доложили. Перевезу даже ваших крыс, если они вам там понадобятся. — Морелль наклонил голову в сторону Габриэля. — В чём будут заключаться мои обязанности? — Они будут периодически меняться, но большую часть времени вы будете заниматься своей женой и доработками моих наработок. Иногда к вам будут приходить наши солдаты, возможно им понадобится человек, способный исполнять роль полевого врача. Ну это так, навскидку. На месте придумаем ещё что-нибудь. — Насчёт доработок. Если вкратце, то вы предлагаете обменять оборудование для лечения моей жены в обмен на создание наркотиков для ваших солдат? — переводчик в этот момент удивился, забросив брови вверх. — Если говорить очень грубо, то да. Возможно, к вам может закрасться мысль, что использование таких медикаментов на своих же людях может губительно сказаться на их здоровье. Надеюсь, вы понимаете, что мировоззрение разных людей может разниться. все мы взращивались в разном социальном окружении, имели разных идеалов, читали разные книги, и, следовательно, имеем разные цели. Солдат с использованием моих разработок может пройти походным строем на 20, а то и 30 миль больше перед привалом. А вовремя принятый препарат даст ему избежать смерти от травматического и не только шока. Это ли не есть ещё одна ступенька на пути к реализации нашей национальной сказки — «über soldaten»? Увы, пока это лишь неисполнимые мечты. — Я услышал достаточно, мне безразличны и французы, и пропитанные милитаризмом немцы. Патриотизмом не проникся во время жизни здесь. Что одни идиоты, что другие. Если вы хотите, чтобы у ваших солдат появилась ещё одна обязанность — закапывать своих свихнувшихся сослуживцев, будь по вашему. Течение гуманизма умерло, не успев зародиться. — А знаете, меня ваше отношение даже устраивает. Рад работать вместе, — Морелль протянул руку, на что Габриэль просто ответил серьёзным взглядом, после чего рука была убрана.       Нужно ли было отказаться и заиметь возможность прямо на месте закончить текущих ход вещей, Габриэль не знал. Немного пугала мысль о том, что ему придётся заниматься вещами, столь не подходящими к его моральным ценностям. Возникало ощущение, что по итогу он будет походить на Альфреда Нобеля, который всего-то хотел сделать шажок вперёд в науке. Этот шажок оказался слишком большим, но совсем не в сторону развития мирных технологий. Под тяжестью этого шага кости умирающих людей до сих пор крошатся и стираются в пыль.       Через какое-то время приехала грузовая машина. Транспортированием Эмили занималось шесть человек, подключив аппарат искусственной вентиляции лёгких к генератору. Испытуемых крыс тоже взяли с собой, хоть Морелль и предлагал более подходящих испытуемых, на что Габриэлю пришлось отказаться, по крайней мере сейчас необходимости не было. Затем предстояла долгая поездка, на одном из пропускных пунктов которой Морелль оставил за Габриэлем первого попавшегося унтер-офицера, выдал ему поручения и уехал в неизвестном направлении «По особому заданию: здоровье одного важного человека требует постоянного тщательного присмотра».       После приезда на место, Габриэль из окна грузовой немецкой машины с закруглёнными углами на крыше встретился взглядом с двухэтажным домом, одиноко стоявшем недалеко от города. Город и дом обособлялись мелководной речушкой, которую при желании можно было перейти пешком, опустившись по грудь в прозрачную воду. Одиноко стоял рядом столб линий электропередач со своей веной, перекинутой через речку, дальше входящей в систему города. Чтобы добраться до дома, нужно перебраться через один из двух мостиков, мощёных большим камнем. Внешне дом выглядел как куб, в один из углом которого встала башня, нарушая симметрию окон и скосов плоской серой крыши. Агрест понял, что этажей здесь четыре, когда увидел лежачие дверцы для входа на цокольный этаж и небольшой белый тонкий заборчик, гордо живущий на крыше. Бежевые стены и белые окна. Выступающая часть фундамента была выделана отдельными выступающими камнями, уместно и равномерно занимающими свободное место. Этот дом заинтересовал Габриэля: «Неплохой выбор. Люди бы умышленно совершали больше преступлений, чтобы посидеть в такой тюрьме».       Габриэль с солдатами перенёс жену в дом на второй этаж. Габриэль заметил много разбитого стекла в некоторых местах. Водитель, зная это, не подъезжал в упор к дому. Несмотря на то, что Габриэль был каким-то ненормальным французом, за которым их назначили смотреть, с Эмили солдаты обращались аккуратно и не торопясь, боясь повредить не спящую красавицу. Переводчика в этот раз не выдали, поэтому пришлось развивать навыки общения жестами. Но всё же переезд удалось завершить. Немцы уехали. Сначала Габриэль не понял, почему его оставили, ведь он может сбежать. А через минут пять увидел патруль немцев, мирно гуляя с оружием, «предназначенным для уничтожения живой силы противника». Они перешли через мост, зашли в дом, как к себе домой. Убедившись, что доктор здесь, они продолжили патрулировать дальше, вышли через второй мостик и двинулись в город. Такие проверки были каждые десять или пятнадцать минут. Даже с ними через пару часов Габриэль смог настроить свой поток сознания на работу, делая то же, что и в квартирке. Хотя интерьер был здесь намного лучше. Более новая мебель, больше просторных комнат, даже была еда на кухне. Думать о том, что ради этого пришлось выгнать, а то и убить зажиточного француза, Габриэлю не хотелось.       Так прошёл первый день нахождения в особняке. Так прошёл и второй день. Крыс становилось постепенно меньше, а записи в блокноте заменились большой таблицей, растянутой на стену перед рабочим столом Агреста. В таблице удобно записывались комбинации веществ, уже испытанных на измученных крысах. Люди, живущие в городе старались обходить дом, ведь вокруг него крутилось патрулей больше, чем где-либо в городе. В какой-то день солдат принёс запечатанное письмо от немецкого доктора. В нём Габриэль Увидел формулу текущей версии первитина, которую ему требовалось доработать. Попробовав воссоздать вещество, Агрест протестировал мизерную дозу на крысе, после чего ту начало трясти. После она скончалась в конвульсиях. «Плохо, такое соединение вынесет мозг человеку слишком скоропостижно. Это больше яд, чем наркотик».       В следующую неделю Габриэль чувствовал, будто всё входит в обыденность: уход за коматозной Эмили, мыслями о которой он живёт каждый день, запрос на доставку продуктов и определённых химических веществ в сыром и приготовленном виде, мгновенное появление у патрулей на глазах, чтобы те оставили в покое, без вхождения в дом. Иногда приходили немцы и жаловались на головную боль. Габриэль помогал без зазрения совести, ведь свою работа приносила ему удовольствие. Именно поэтому он пошёл на врача. Продлевая скоротечную и хрупкую жизнь людей, возникало ощущение управление временем и судьбой, ведь пациент будет жить столько, сколько захочет доктор, по крайней мере он сделает всё возможное, чтобы так произошло. Каждый день проходил одиноко, ведь с немцами, не зная языка, особо не поговоришь. В конце недели Агрест протестировал более щадящий рецепт первитина с гасящими добавками, на что получил очень лестный ответ от Морелля, в котором было сказано, что опробованный рецепт действительно мягче давит на испытуемых, и уже изучается для выставления на конвейерное производство.       С такой нелюдимой обстановкой Габриэль погряз в обыденной, хоть и непривычной для обычного жителя Парижа, рутине. Тестирование соединений поочерёдно вызывало противоположные эмоции. Сначала потенциальное лекарство положительно сказывается на сосудах головного мозга и снимает отёки, а потом всё приходит с двойным давлением, что не даёт и малой возможности выжить белому зверьку с красными глазами, никак не заслужившему такую смерть. С течением месяцев приходили ещё запросы на доработки первитина, для которых Габриэлю приходилось выделять постоянно время. После приходили запросы на новые психотропные вещества, которые Агрест ещё ни разу не видел. Он понимал, что его поправки в рецепт создания делают такие вещества более популярными. Теперь некоторым солдатам выдавались специальные коробочки с таким губительным соединением. И солдаты Рейха использовали их. Судить их или не судить — некому решать. Вариантов мало, а шансы потерять жизнь велики. И немецкие солдаты, и Габриэль, слились с вязким и медленным временем. По крайней мере так оно ощущалось.       Так прошёл год, а может немного меньше, но Габриэль всё же смог ощутить, что уже наступил 1943-ий. Четыре года идёт война. Три года его жена, неотделимая его часть, спит непробудным сном. Он так давно не говорил с ней. Не понимал ход её мыслей. Будто став бездумной машиной, отказавшейся принимать свою способность жить, он делал то, что должен был делать. Если перестать, то уже не будет ни его, ни её. Останется одно пустое ничего.       Плохо ли поступает Теодор Морелль, распространяя «нейрочуму» по своим солдатам? Кто знает. Складывается такое впечатление, что по другому и не могло быть. Когда-нибудь всё равно появится человек, который решит разобраться в устройстве медикаментов, способных влиять на человеческий мозг. Появится человек, который захочет, чтобы солдаты его армии могли быть сильнее, чем есть сейчас. Появится солдат, который воспользуется предоставленной возможностью. Появится человек, который задумается над ситуацией…       В очередной день пополнения складского помещения, так удобно занявшего цокольный этаж, приехал сам немецкий доктор, так сильно возжелавший отравить армию своей же страны, и приехал он не один.