Измученные души

      Однажды весною, в час небывало жаркого заката, в Париже на втором этаже самой большой больницы, появилось два гражданина. После их появления задание Натали сдвинулось с мёртвой и недвижимой точки. Один из них был похож на доктора, низкого, полного, в белом халате, второй же был его охранником. Именно тогда человек, которому было поручено смотреть за Натали, радушно поприветствовал доктора, и отвёл его в другой кабинет, попросив Натали подождать. Натали ослушалась, ведь всё было заготовленным фарсом, и то, что она послушает их разговор, не обернётся ничем для плана. Кто бы знал, но это было плохим решением, после услышанного остался непонятный противный осадок: — Здравствуйте, уважаемый Теодор Морелль. Как поживаете? — Альберт вёл разговор, пытаясь воздвигнуть социальный статус доктора выше. — Не хотелось мне посещать данное заведение, но всё же решил заглянуть, уж очень редко удаётся побывать в каком-то другом месте, поэтому почему бы и не навестить старого знакомого. — Морелль улыбнулся. — В письме вы написали про какого-то «подающего надежды умного представителя французского научного сообщества», можете про него рассказать? — Да, боюсь, он и будет главной темой нашего разговора. Знаете же, чем я увлёкся в последнее время? — Конечно, я с коллегами часто обсуждаю это. Тёмная сторона медицины, которой нужно весьма умело пользоваться, чтобы не закончить жизнь, потеряв свой хрупкий рассудок. — Именно. Оказывается, этот французский доктор очень осведомлён о их устройстве. Сначала я думал, что он издал несколько статей про нейротропные вещества просто из-за заинтересованности в теме. Но после я понял — он просто помешан на таких вещицах, — прервался он на вино, так любезно налитое Альбертом, — буквально за первую неделю сотрудничества он усовершенствовал рецепт приготовления одного препарата, после чего солдаты получили возможность больше вытерпеть его на себе! Все мы понимаем, что на одной «чудо-медицине» войну не выиграть, но дьявол кроется в мелочах. С такими темпами, солдаты нашего непобедимого Рейха смогут преодолеть свои пределы и выкладываться на больше чем сто процентов! — Да? Очень занятно. Интересно, где же он получил такое образование. Раз Вы его так высоко оцениваете, значит он действительно понимает, что делает. А что касается его моральных ценностей? Всё же это не просто так, создавать препараты, которые положительно не скажутся на здоровье людей. — Он периодически возмущается, но мы с этим справились ещё в зачатке. Есть один рычаг воздействия, с которым мы можем спокойно с ним сотрудничать, а он не может особо возмущаться. — Как и ожидалось. У вас всё продумано. Сколько людей работают с ним? Может его коллеги такие же многообещающие? Может мы сможем долгосрочной перспективе и к себе в больницу такого забрать? — выражая неподдельно искренний интерес, спросил Альфред. — К превеликому сожалению, он работает один. И его ценный мозг находится лишь в его руках. Не желает он делиться методами ведения своих исследований. Я предлагал ему своих докторов в команду, на что он язвительно отказывался. В этом мы ему уступили, но невелика потеря. — А у меня вот нашлась одна его поклонница, представляете? Почему я тоже так заинтересован им, так это потому, что она говорит то же, что и вы! Ну, не так прагматично, но всё же. — Хм? И кто же она, и откуда она вообще может знать о нём? — Это медсестра Натали, уже долгое время работает с нами. Сама она француженка, но уже хорошо научилась говорить и на нашем. Даже получила вишистский паспорт. Говорит, что ей очень понравились его работы, хоть она мало разбирается в такой области медицины, и в довоенное время имела возможность с ним общаться. А когда я сказал, что наш почтенный друг пишет о персоне, которую мне пришлось описать ей, Натали сразу же узнала его. Я даже запомнил, как его зовут. Габриэль Август! — демонстрируя свои зубы в улыбке, выдал Альберт. — Ну, у вас почти получилось. Так, а чего вы вообще заговорили о своей медсестре? — Понимаете, — тут Альфред сделал голос потише и пониже, но Натали всё равно могла слышать, — она девушка хорошая, я бы даже сказал, хорошенькая. Отношения с ней портить я не хочу. Но и уже устроиться я успел в Париже так, как никогда бы не устроился у нас на родине. Даже жену сюда привёл. А я человек чистых моральных ценностей, и не хочу погрязнуть в этой непроглядной бездне. А так я могу исполнить и свою мечту, и её. Понимаете? — То есть вы предлагаете отвезти эту медсестру к моему исследователю. В этом есть смысл? — после долгого и натужного вздоха сказал Морелль, явно показывая нежелание разбираться в столь неожиданно вскрывшихся проблемах. — Конечно. Она не доктор, и уж тем более не сможет как-то вносить свою лепту в разработку «лекарств». Вы говорите, что он работает один, это как-то неправильно. Я более чем уверен, что он будет даже рад такому обновлению в его работе. И всё же убеждён, она будет ему полезна. А это, уж поверьте, косвенно скажется положительно и на скорости исследований. — Вы же не дочку выдаёте за моего сына. Хорошо, я не против, для меня это всего один приказ. По старой дружбе, так уж и быть, раз уж для тебя это такая больная проблема. Если она ему будет не по нраву, скоро вернётся обратно. С этим, надеюсь, решили. Теперь я бы хотел обсудить тех отравленных партизан с красными беретами, мне до ужаса интересно, можешь показать, что с ними стало? — быстро перестроился Морелль на следующую тему.       «Помешан на таких вещицах? Смогут больше вытерпеть на себе? Какими ужасами они там занимаются? Я изначально думала, что, раз уж его называют доктором, то он будет лечить людей. И он делает это без зазрения совести. Они ему пригрозили смертью? Почему он дальше сотрудничает? От этого умрут же сотни или тысячи. Какой человек вообще способен согласиться с тем, что на его руках будет кровь всех этих людей?». Натали уже пожалела о том, что выполняла это задание. Ей придётся столкнуться с действительно ужасным человеком. «Я до этого не придавала значения. Он ведь там работает один, один! То есть он целыми днями остаётся наедине с собой и разрабатывает оружие убийства людей. Может быть он психопат, один из тех самых сумасшедших учёных, которые ради науки готовы идти по трупам тысяч людей?».       К сожалению, или к счастью, Натали уже согласилась выполнять это задание. Она была предупреждена. Натали думала, что ей нечего терять. Одним партизаном больше, одним меньше. Если ещё каждый человек из сопротивления внесёт свой вклад, хоть и небольшой, они в итоге победят. Почему победят? Про другое развитие событий не принято было думать. Даже наедине с собой. Губительные мысли губят, созидательные созидают. Эту идею Франция, или то, что от неё осталось, успела впитать в себя в полной мере.       Звук мелодии одного из планов продолжается. Сначала это была просто мысль, просто идея, просто желание. Сейчас уже Натали сидит в грузовой немецкой машиной с матерчатой прямоугольной крышей. Ей было не совсем понятен смысл такого материала, ведь он промокает, да и от снарядов или пуль совсем не защитит. Окружающий мир скрылся в темноте вечера. Крайнее кольцо для крепления на материале крыши не было привязано, поэтому трепыхалось из одной стороны в другую в унисон ямам на дороге. При переходе на мощёную дорогу стало гораздо легче держаться, но тогда сильные рывки сменялись мелкой и частой рябью. С несколькими ящиками неизвестного и двумя солдатами Натали переживала «выбоины и надолбины». Всё же дорога сменилась на то, что действительно можно называть дорогой. Видимо подъезжали к небольшому городу. В машине присутствовало несколько окошек, но обзор был далеко не лучший, особенно вечером. Было ощущение, что они огибали город, а не двигались вглубь. После преодоления мостика машина подъехала к одинокому дому с таким же одиноким деревом, которые отделились от города речкой. Машина начала подъезжать задом к дверцам, по всей видимости, ведущим в подвальное помещение. Вдруг послышался громкий хлопок снизу, после чего пассажиры почувствовали, что машина осела на одну сторону. Хоть поездка сюда были обычным делом, но в этот раз немцы всё же напоролись на что-то. Водитель сменился. Звук мотора затих, фары выключились. Офицер вышел из кузова, осмотрел случившуюся трагедию, ругнулся, показывая достаточный уровень своей вспыльчивости и образованности, позвал к себе водителя, Натали и двух солдат, тоже уставших от не быстрой поездки. Приказав трём товарищам разобраться с возникшей проблемой и после разобраться с ящиками, позвал Натали жестом и направился в дом.       Домашней атмосферы в коттедже не было. На улице темно, а в доме ещё темнее. От картин были только не выцвевшие прямоугольные формы, более яркие, чем обои. Деревянный пол в некоторых местах жаловался на немецкую твёрдость сапог противными неодинаковыми скрипами. Комнат здесь было много. Обычно у богатых людей было по несколько туалетов на этаж, спальных комнат было больше количества людей в семье, после чего лишь приходилось тратить больше денег на горничных. Лампы, которыми давно не пользовались, такая же дорогая и запыленная мебель. На первый взгляд казалось, что дом пустой. Но обоняние и слух уже рассказали Натали о другом. Копошения сверху и запах… Этот специфический больничный дух психологически давит на людей, которые не привыкли к медицинским помещения. Этот запах является одним из причин, по которым редко увидишь улыбающихся и счастливых людей в госпиталях. На самом деле так пахнет обыкновенный фенол. Антисептиком с его применением обрабатываются инструменты и помещения в больницах. Небольшая доза не повлияет на лёгкие человека, чего не скажешь про значительную часть микробов, так любящих доводить неприкрытые кожей участки человеческих тел до гноения. Натали ещё не успела привыкнуть к такому запаху, ведь совсем немного ей пришлось ожидать визита Морелля, но её настроение уже хорошим не назовёшь.       Не поспевая за стремительными шагами офицера, Натали поднималась по винтовой лестнице с необыкновенно высокими ступеньками. Они попали на длинный коридор второго этажа. Две комнаты из восьми были открыты. Из одной комнаты доносился свет. «В этой комнате находится тот самый доктор, который создаёт медицину, способную прекращать человеческие жизни.» — сама себе объясняла Натали. В отличии от немца, такой лёгкой поступью плывущего в сторону открытой двери, Натали было тяжело идти. Её мозг в глубине боялся входить. В разговорах с друзьями из сопротивления можно было легко выпаливать свои идеи и мысли насчёт «какого-то доктора, почему-то решившего помогать нашим узурпаторам». Но сейчас, когда она находится в его доме, когда она вот-вот перейдёт к следующей части плана, ей было не по себе. Не прошло и пол года, но Натали осилила этот путь. Увиденное с жестоким треском ударило по её рассудку и уверенности в идеальности плана.       Офицер и Натали застали следующую картину: доктор, сидя за столом, с закатанным до плеча рукавом всего на одной руке, зажатой медицинским коричнево-оранжевом жгутом, с излишней вовлечённостью вкалывал прозрачную жидкость себе в набухшую синюю вену. Немец не был удивлён, а лишь стоял, видимо ожидая, пока доктор закончит. Натали же была другого мнения на этот счёт: «Что? Он сейчас вкалывает себе какой-то наркотик? Он тестирует свои же препараты на себе? Работает под кайфом? Что происходит? Куда я попала? Я не смогу находиться в одном доме с учёным-наркоманом! Как это вообще возможно? Важный немецкий врач его похвалил. Почему я ещё тогда не задумалась, что не может быть всё хорошо? Они же меня отдали к нему в руки. Я же стану следующей, на ком будут тестировать эту отраву. Или он меня взял для похотливых целей? Если я сбегу отсюда, то куда? Адрес дома доктора не афишировался. Я не знаю, где нахожусь, и понятия не имею, есть ли в этом городе наши.» Проступил холодный пот, в горле пересохло. Стук сердца начал набирать обороты. Натали отпрянула от двери, не желая лицезреть процесс, так негативно сказывавшийся на психике.       Ещё до работы винтиком в государственном аппарате Франции, до войны, она видела людей, которые оказались под влиянием запрещённых веществ. Ей рассказывали, что такое используется на раненых с потерянными конечностями либо с большими ожогами, чтобы те «не откинулись» от болевого шока. Такая медицина спасает жизни. Но из-за своей натуры люди начали использовать эти же медикаменты в своих целях. Так забывались проблемы жизни, все горечи и боли уходили на задний план. Понемногу человек отходит от реального мира, и при преодолении черты, которую никто не в силах определить, он уже отрывается от реального мира, полностью покидая его. То бесформенное настоящее человека, что остаётся после, уже язык не поворачивается назвать человеком. Родственники со слезами на глазах молят не губить человека, а оставить его в психбольнице, лишь бы дальше жил, лишь бы был шанс оклематься. Они и сами знают, что шанса восстановиться нет. Если человек снёс себе сознание наркотиками, он буквально убил себя. От него остаётся лишь существо. Существо может дёргаться, может издавать звуки. У кого-то это получается лучше, у кого-то хуже. Одно остаётся — их личность уже не вернуть.       Офицер вырвал Натали из негативных раздумий и подозвал к себе. «Видимо, мне нужно представиться.» — Здравствуйте, меня зовут Натали… — заговорила она, но оборвалась, так как увидела, что человек в халате с уже спущенными рукавами не смотрит в её сторону, а пялится в блокнот.       «Он меня не слышит? Или не понимает французский? Он же должен быть французом. Или уже ловит приход? Почему он такой спокойный?» — Натали опять начала перебирать вопросы, на большую часть из которых ответ она получит не скоро. — Я вас слушаю. — ровно сказал Габриэль. — Натали Санкёр меня зовут. Меня прислали сюда вам в помощь. — Я уже говорил, что мне помощники не нужны. Работа от других учёных не ускорится. — Теодор Морелль сказал, что за все ваши заслуги перед ним он очень хочет вас хоть как-нибудь отблагодарить. Поэтому прислал вам меня в качестве медсестры. — Мм, — промычал Габриэль, подняв взгляд вверх, — это уже другое дело. Я обдумаю этот вопрос.       «Обдумаю? А что мне делать в это время?». В это время офицер дотронулся до плеча Натали, та вздрогнула. Её попросили поговорить с Габриэлем. — Этот человек, — не желая называть званий, именно так сказала Натали, — просит вас о ещё одной упаковке каких-то пилюль. — Скажи ему, — Габриэль опять уставился в блокнот, — что в этот раз он их не получит. — Почему? — Его мозгу нужно отдохнуть. Если хочет жить без осложнений, то ему придётся несколько недель пожить без них. — Он их требует прямо сейчас. — Если он продолжит их принимать, то скоро он перескочит черту зависимости и закончит свою бездетную жизнь, ходя под себя в окружении санитарок, если не получит пулю от какого-нибудь жителя этого города. — с раздражительным тоном выдавил Габриэль.       Дождавшись перевода, он достал с шуфлядки картонную синюю коробочку с плавными закручивающимися линиями на крышке. Коробочка была поставлена на край стола.       «Он…» — подумала очевидное Натали. Офицер посмотрел на доктора, потом на Натали, после чего потянул руку в сторону коробочки. С каждым сантиметром скорость движения руки замедлялось, и в какой-то совсем остановилось. В таком положении он пробыл несколько секунд. После резко сжал руку, отвёл к себе, ругнулся по-немецки и заговорил: — В общем, — подхватила Натали, — эту девушку тебе дали в подчинение, машину мы разгрузим, по радиостанции передашь, что принял пополнение. Развлекайтесь, я пошёл.       Быстрыми шагами солдат направился в коридор и дальше вниз по лестнице. Это был первый раз, когда Натали не хотела, чтобы немецкий солдат уходил подальше от неё. Доктор спокойно рассматривал бумаги и блокнот, лежащие бок о бок. Натали стояла в дверном проёме, не зная, что делать. Пока всё, что было в её силах, это смотреть на Габриэля. А она не заметила изначально аккуратно по-вельможьи уложенные назад волосы, да и халат был чистым. Со стороны он выглядел опрятным и даже в по-учёному величественным. От образа безумного учёного под психотропами были лишь очки. «Но куда уж там, несколько минут назад он с такой же спокойной физиономией вкалывал какую-то дрянь в себя. Может это было наоборот, успокоительное».       Стоило Натали немного отойти от обдумывания причины поведения Габриэля, как её заинтересовала сама комната. Железная, на вид скрипучая, кровать, ящики похожие на те, что были в машине, только раскрытые. Оттуда торчали пакетики из целлофана. Содержимое пакетиков походило на сахарную пудру белого, жёлтого и голубого окраса. Сам Габриэль ещё поглядывал на таблицу на стене, дюжину скрепленных альбомных листов, исчерченных карандашом. «И аптечка раскрыта. Жгуты, бинты, шины и шприцы. Даже не закрыл после использования» — заметила Натали. И пик интереса пришёлся на радиостанцию из подготовок к заданию. Натали должна уметь её включить, перевести режим действия в направленный, чтобы по оговоренному азимуту и частоте иметь связь с сопротивлением. Станция могла делать удивительные вещи просто занимая полку в шкафу. Натали немного успокоилась и заговорила: — Извините, так чем я могу помочь? — Ты, — сказал Агрест, только сейчас вспомнив о её присутствии, — уход Эмили пока не нужен. Можешь выбрать себе комнату со второго этажа. Если нужно, приберись там.       «Эмили? Все ведь говорили, что он работает один. У него уже есть помощница? Хотя, уход может потребоваться пациенту. Или подопытному» — надумала себе Натали. Пока что лишних вопросов она не хотела задавать. День итак затянулся. Она была совсем не против сначала отдохнуть и поспать. На ощупь в темноте Натали нашла выключатель. Коридор осветился, дав возможность партизанке исследовать комнаты. Чтобы не продлевать череду новых открытий, была выбрана закрытая дверь. То была спальня. На удивление, комната была убрана, Натали оставалось только снять верхнюю одежду и прилечь. Задание наконец началось, а она совсем не имела понятия, что делать. Радовало то, что была возможность связаться со своими. «Они всегда помогут…»       Натали уже почти оторвалась от реального мира, как слух был атакован громкими и грузными столкновениями подкованных сапог с деревянным полом. Кто-то из солдат сломя голову летел в направлении комнаты Габриэля. Не рассчитав скорость, он впечатался в полуоткрытую дверь, заставив её с таким же жестоким треском столкнуться со стеной. Габриэль не понял, что выпалил из себя немец, но до Натали донеслось «ранен».