Маленькие люди

1

Разъезжаем по городу, господа,

Обратный отсчет тел, обратный отсчет тел.

Нам нужен кто-то, нам нужен кто-то,

Чтобы сесть в тюрьму за нас.

      Солнце ещё не успело подняться, когда они хлопнули дверьми машин и рассыпались по пустой парковке. Чимину было наказано «одеться поприличнее», но он понятия не имел, что это значит. В конце концов он нацепил школьные брюки и парадный пиджак, предусмотрительно сорвав с пиджака нашивку со школьным гербом. Меньше всего он хотел сойти за болвана. Прошлой ночью, когда Дэнни наказал ему не ударить в грязь лицом и пообещал заехать за ним в шесть утра, пиджак и брюки были такие мятые, что надеть их было бы равносильно признанию: «Посмотрите, я — законченный голодранец». Чимину пришлось дождаться, пока бабка уснёт, и потащиться в круглосуточную прачечную аж в трёх кварталах от дома, где массивные тётки в белых халатах занялись бы глажкой его вещей. Приёмная прачечной оказалась закрытой на технический перерыв, продлившийся не меньше двух часов. Клюя носом и проклиная весь белый свет, Чимин сидел в вылизанном холле среди крупных иллюминаторов металлических стиральных машин и держал в руках оранжевый пакет, на котором был изображён улыбающийся смайлик. Когда заспанная прачка наконец соизволила явиться в приёмную и снять табличку «Технический перерыв», Чимин с нескрываемой злобой вытряхнул перед ней содержимое пакета и приказал отпаривать.       Теперь же в шерстяных брюках было неудобно и жарко, несмотря на ветреное утро. Стоило отгладить хлопковые, а не шерстяные, но у них по ощущениям был недостаточно официальный вид. Прошлой ночью почти сразу после того, как Чимин вышел из прачечной, откуда ни возьмись стеной зарядил дождь. Ему пришлось пуститься домой, наплевав на сохранность только что выглаженной формы. Однако влетев в порог квартиры, он застал только умиротворённую полумглу на пару с сонной тишиной. Потолок был надёжно залатан, бабушка мерно спала. Бросив пакет на пол, Чимин затворил дверь, добрёл на отнимавшихся ногах до кушетки и ничком рухнул на неё. С его губ не сходила улыбка. Дэнни предупреждал, что проделанной с потолком работы хватит только на сезон, но… о, да кого это волновало? Сезон! Целый сезон! Самый счастливый сезон дождей в его жизни. Не иначе как благословение сошло на него с небес в этом году, то самое, которого ему так сердечно желала бабушка. Уснул он почти мгновенно.       Пиджак остался на заднем сиденье, когда Чимин вылез из машины. Рукава рубашки он тоже закатал, а саму рубашку выправил из брюк. Ещё он хорошенько взъерошил причёсанные волосы, потому что Дэнни, только завидев его утром, покатился со смеху. В рубашках и брюках на парковку пожаловали все без исключения, но пиджака никто надевать не стал. Полдороги Дэнни на пару с О Югёмом называли Чимина «бизнесменом в миниатюре» и с чрезвычайной вежливостью спрашивали, не завалялась у него часом во внутреннем кармане пиджака парочка кубинских сигар, чтобы было чем унять нервы. Сам Дэнни уселся спереди, а Югём повёл машину. На парковке из второй машины вывалил уже знакомый безымянный прыщавый приятель О Югёма вместе с двумя совершенными незнакомцами, которые, как выяснилось, тоже работали на Дэнни. Хван Минхана не наблюдалось. Этот вор пока что не считался за своего и посему приглашён не был. С обратной стороны пожаловали четверо, тоже на двух машинах. Все — рослые мужички средних лет. Глядя на них, Чимин гадал, был ли Дэнни самым молодым среди собравшихся сразу после него самого.       Очевидно, эти длинноногие щетинистые дядья именно так и считали. Они приветствовали Дэнни с отеческим добродушием, крепко жали его мальчишескую ладонь и от души выговаривались, что он как никто заслуживает быть здесь, потому что это он всё устроил. Услужливая улыбка Дэнни пуще помогала делу. Стали курить, стали топтаться, стали переговариваться об этой дрянной тропической погодке, какая всегда бывает в конце июля — всё почти как в портах, на кранах. Разве что справа теперь возвышалась металлическая сетка с колючей проволокой у верха, а со стороны пропускного пункта пытливо смотрели холодные глаза патрульных. — Как дежурство, господа? — в какой-то момент обернулся на них и громко осведомился задушевным голосом один из щетинистых мужичков подле Чимина. — Не промокли нынче ночью?       Его не удостоили ответом. Мужичок обернулся назад с пыхтящими смешками и, заново затягиваясь зажатой в зубах сигаретой, запоздало махнул на них рукой. Пришлось простоять ещё совсем недолго, прежде чем дверь пропускного пункта наконец скрипнула, и из-за неё появилась внушительная приземистая фигура того, ради кого все собрались. Толпа встретила вышедшего аплодисментами, и он, тяжело ступая в их сторону, трясся от медленного, грузного, раскатистого смеха. Чимин видел его впервые, хотя, конечно, был о нём наслышан. Пиль Ютэк. Карлик. Контрабандист с большой буквы «К». Человек, умевший провезти что угодно и где угодно. Он смог бы протащить и слона в Лувр, чтобы никто при этом не повёл ухом. Его система работала без сучка, без задоринки все те годы, что он провёл в тюрьме.       Первые к нему навстречу направились его люди. Дэнни со своими подчинёнными несмело двинулся следом. Прежде всего Пиль Ютэк оглядел всех с угрюмой, но тёплой улыбкой, а после по очереди обнялся с двумя самыми близкими товарищами. — Хромо-о-ой, — кряхтел он, стуча ладонью по спине сначала одному, а после передвигаясь ко второму, — Си-и-зиф, хе-хе-хе. — Добро пожаловать на волю, — отозвался тот.       Карлик сплюнул, отходя. — Ч-чёрт бы побрал эту вашу волю. Как поживает эта плутовка? — Катится в тартарары. — Кто бы сомневался!       Длинноногие мужланы посторонились, и перед Карликом предстали Дэнни с его братией. Карлик окинул их грозным взглядом, неторопливо шевеля челюстью, точь-в-точь только что обнаружил замызганных мышей на своём белоснежном ковре. — Помнится, я говорил приводить всех, — прогремел он, — тут четверо босяков и какой-то шкет.       Дэнни оглянулся на своих сослуживцев. Мельком подмигнул Чимину. Обернулся назад к Карлику и выдал как на духу: — Это всё.       Скрывать удивление Карлик не умел или не считал нужным. И хотя большое лицо его сделалось только ещё угрюмее и пасмурнее, во взгляде плескалось недоумение. — Пятеро, — прогремел он, глядя на всех по очереди, — пятеро, ч-черт побер-ри! Вас пятеро, — бисерные глаза метнулись на Дэнни, — ты провернул все свои безобразия, имея под крылом четверых человек?       Дэнни ответил не сразу, он волнительно дышал, крепко сцепив губы. И люди Карлика, и люди Дэнни помалкивали, переводя взгляд с одного на другого. Вот только из людей Карлика здесь собрались самые приближённые, а из людей Дэнни — все, кто у него был. — Не четверых, а пятерых, — исправил Дэнни, и на его лице тут же расцвела улыбка; он опустил ладонь на плечо Чимина, — разрешите представить: малыш Джей — моя драгоценная запасная рука, — следом он принялся представлять остальных. — О Югём, ещё одна незаменимая запасная рука. Тип — третья запасная рука: вообще-то он представился как Тип Восемьдесят… но мы сокращаем. Повар — эх, сколько раз он со своими жареными каштанами спасал мне жизнь, сам собирал и сам жарил, хочу заметить; тоже запасная рука, притом золотая, прошу любить и жаловать. И наконец, Саймон — последняя по счёту, но не по важности запасная рука, он у нас скромник и молчун, вы его почти не будете слышать. Я общаюсь ещё с тремя людьми по вопросам сотрудничества, но они пока что не вполне на меня работают, так что сегодня их с нами нет.       Карлик всё скрипел массивной челюстью и медленным взглядом проходился по каждому из представленных, после чего снова воззрился на Дэнни. — То, что ты речистый, мне уже ясно, — с улыбкой сказал он, — но как ты с таким арсеналом участки прикарманил? — Ничего нового, обычная схема. Наличные, казино, девочки.       Толстый палец Карлика вдруг ткнул в Чимина. — Детским трудом я брезгую. Тут тебе не Преподобный: у меня нет граммовых закладок, которые этот шкет мог бы толкать на улицах. Ему тут делать нечего.       У Чимина перехватило дыхание. Он в испуге посмотрел на Дэнни. Тот, однако, больше не улыбался. — Боюсь, он никуда не денется, — твёрдо проговорил он.       Карлик деловито вскинул бровь. — Зачем он тебе сдался? — Малыш Джей мне дорог, — невозмутимо проговорил Дэнни, — мне небезразлична его судьба. И хотя он безнадёжно туговат на голову, в будущем я найду, куда его пристроить. Он не будет нам докучать: я не подпущу его к серьёзной работе. Так что вы можете о нём не беспокоиться. Но он остаётся.       В гробовой тишине Карлик скрипел зубами. Испустив крайне тяжёлый вздох, он прогремел: — Моих ребят ты уже знаешь, а вы, — он обратился к своим людям, оглянувшись и кивнув им в сторону Дэнни, — получше запоминайте этого мальца. Он продрался ко мне в тюрьму со своей бизнес-идеей, ему для неё, видите ли, понадобятся мои порты и моё имя. Я принял его предложение пока что. А там поглядим; подробности расскажу, как буду уверен, что делу быть. Если всё срастётся, то уже через год-другой этот малый будет вашим вторым начальником. Рекомендую начать свыкаться с этой мыслью, мысль-то не слишком обольстительная. Что до тебя, — это уже было обращено к Дэнни. — В следующий раз предложи объединить людей, когда у тебя будет, кого объединять. На сегодня всё, мне сейчас, ч-чёрт побери, меньше всего на свете охота об этом говорить. Потопали, — он кивнул всем в сторону машин, при этом не без кряхтения приговаривая, — приводи своих ребят ко мне в бильярдную сегодня, я закачу приём. А уж завтра-послезавтра мы с тобой обсудим то, о чём говорили. Рекомендую уже потихоньку вытаскивать своих поставщиков, где бы они у тебя там ни сидели. — Благодарю, мы непременно придём. И да, он уже давно ждёт, господин Пиль. Нам нужно будет сплавать к нему во Владивосток. — Ну, поплывём, поплывём… где ты там ползаешь, малыш Джей? Поди-ка сюда.       Чимин, спохватившись, поравнялся и зашагал рядом. — Знакомое у тебя имя, — проскрежетал Карлик, — чей ты там был до того, как этот шустрый солдафон тут объявился, напомни-ка мне? — Ничей. — Не надо вилять, я этого не терплю. За кем-то ты точно должен был виться.       Чимин сцепил челюсти. Преподобного Карлик не очень-то любил; если и водил с ним когда-то дела, то только поневоле. Чимин знал об этом, знал даже, что потому Дэнни его и выбрал. Набрав в грудь побольше воздуха, он процедил: — Преподобный. — Г-м-м… — промычал Карлик. — В семье был? — Нет. — А за нашим солдафоном почему увился?       Чимин взглядом обратился за помощью к Дэнни. Но тот, нисколько не переживая, шагал себе вперёд, беззаботно улыбался только показавшемуся из-за крыш солнышку и ждал ответа. Неужели доверял? Вот так запросто — можно было отвечать, что вздумается? Дэнни и по дороге не давал никаких наставлений, не оговаривал заранее, как себя вести и что отвечать на вопросы. Чимин посмотрел на Карлика в упор, поймал выжидающий искоса взгляд и твёрдо заявил: — Потому что у него всё получится.       Раздался гром смеха. Смеялся Карлик в себя, не разнимая улыбавшихся губ. — Всегда, когда встречаюсь с кем-то в первый раз, — проговорил он, — я узнаю, на что человек годен, через один простой вопрос. Ответишь мне на него? — Конечно. — Каково главное знание, которое ты вынес из жизни, а не откуда-нибудь из книг?       Чимин нахмурил брови, усиленно размышляя. На этот раз он не осмелился посмотреть на Дэнни, потому что Карлик пытливо уставился на него и ждал ответа. — Танцевать, — пожал плечами Чимин, — я танцевать не из книг учился. — Танцевать?!       Чимин активно покивал. — Умею и вальсы, и латинские, и спортивные. Классические у меня хуже идут.       Карлик сварливо цокнул. — Блестяще! У меня теперь водятся танцоры! Не хватает только акробатов, клоунов и бородатых женщин, ч-чёрт побери! — он обернулся на Дэнни. — А на ум-то и правда туговат будет.       Чимин даже не постарался скрыть грустный вздох. Толпой они неторопливо дошли до припаркованных машин, и каждый собирался двинуться врозь со своей группой. Но напоследок двое будущих сотрудников обернулись, и Карлик, скрипнув массивной челюстью, еще раз окинул Дэнни не то смеющимися, не то грозящимися убить глазами. Тот с горделивым достоинством мальчишки выдерживал взгляд. Наконец, прохрипев несколько тяжеловесных смешков, Карлик протянул внушительную ладонь. Точно ошпаренный, Дэнни вскинулся и ответил тем же. Они сцепили ладони в крепком рукопожатии. Лицо Дэнни светилось волнением, воодушевлением и верностью, так и крича: «Для меня огромная честь — работать на Вас».       Вот только Чимин знал, что это выражение лжёт. Дэнни вовсе не хотел работать на Карлика. Он хотел, чтобы Карлик работал на него.       Стоило шеренге машин скрыться, как Дэнни наказал О Югёму лезть за руль, а сам сел на корточки напротив Чимина. Он долго рассматривал его с едва заметным прищуром и отдалённым полунамёком на улыбку. Вокруг них гулял слабый ветер, уже успевший неприятно нагреться. — Что ты ему на самом деле хотел сказать? — спокойно спросил Дэнни.       Чимин тряхнул плечами. — Практически всё, что я знаю в жизни, я выучил не из книг. У глупых я научился, чего делать не надо, а у умных — что делать надо. Но всему самому важному меня выучил ты.       Уголки губ Дэнни дрогнули, но открыто улыбаться он пока не решался. — А почему ему так и не сказал? — Потому что мне показалось, что это не то, — Чимин замялся, и они с Дэнни встретились взглядами, — что сказал бы «никто».       Дэнни ласково потрепал его за ухо. — Зачем я прошу тебя быть «никем», малыш Джей? — продолжал он. — Как ты думаешь? — Потому что так легче узнать о ком-то всё. Перед «никем» люди расслабляются и позволяют больше о себе узнать. И даже не замечают этого. — Это верно… но этот ответ я уже давал тебе — ничего не стоит его повторить, правда? Скажи-ка мне вот что: зачем? Зачем нам может быть надо знать о ком-то всё?       Чимину пришлось задуматься. Думал он долго, но его никто и не торопил. — Чтобы попытаться разузнать… о его слабостях? — неуверенно пролепетал он, как вдруг так и замер на медленном вдохе, когда озарение коснулось ума; он метнул Дэнни поражённый взгляд. — Чтобы узнать о его слабостях. И потом суметь противостоять ему… даже если он сильнее. И если он больше. И может задирать, бить и трясти с тебя деньги. Это и есть ответ на вопрос, который ты задавал мне. Вот что надо делать, когда кто-то сильнее и влиятельнее.       Дэнни наконец позволил себе улыбку. В глазах его отражались задорные искорки солнца. — Сегодня у тебя была первая серьёзная проверка, — негромко произнёс он, чуть опустив голову и взглянув на него исподлобья, — и ты справился с ней на ура. После полудня О Югём заедет за бабушкой, она должна быть готова к поездке. А ты сегодня ешь мясо, — ладонь легла ему на макушку, — я горжусь тобой, Пак Чимин.       Чимину, правда, радостно не было. Стараясь не выказывать, как конфузится, он покивал. — Ну, и что мы куксимся? — всё равно смекнул Дэнни. — Грустно, что надо дурачьём притворяться? В этом-то самый сок, нечего тут хныкать. Я и сам так же делаю, разве не заметил? Как я перед этим Карликом кривлялся, а? Не видел, что ли?       Всё это было не то. Чимин повёл плечом. Помолчав, он всё же нехотя промямлил: — Он же теперь вышел. И мы не будем вместе ходить. Будет как раньше. — Не всё и сразу, малыш Джей. Золотое правило, — Дэнни поднялся и прошёл к передней двери, бросая напоследок, — мне тебя ещё учить и учить. Поехали, у нас мало времени. Нехорошо заставлять Олли и Преподобного ждать.

2

Я хочу проводить тебя к креслу

В закоулках архива моего разума,

Хочу усадить тебя в свете свеч,

Где я проводил всё своё время.

      Он обещал бабушке, что останется ночевать у Су Шиён, пока она отправляется по якобы выигранной им путёвке в горы до конца каникул. Разумеется, у Су Шиён он ночевать не стал. Несколько ночей кряду он пролежал на кушетке, глядя в кривые мазки побелки на потолке. Прогулял пару занятий у тренера, но это можно было списать на погоду, так что не о чем было переживать. Дэнни не объявлялся. В глухое окно под потолком не прилетали никакие камешки. В тишине, засевшей иглой в сердце, едва ли удавалось сделать вдох. На город стеной обрушивались ливни, проходили и начинались новые, проходили и начинались новые. Духота расстелилась ватным паром у потолка и громоздилась на комнату сверху. Рядом безо всякой пользы дребезжал старенький вентилятор.       «У него скоро день рождения», — помнил Чимин. Дэнни должно было исполниться девятнадцать. Можно было придумать, что ему дарить. Но всё это как будто было нелепостью чистой воды. Возможно, совсем скоро к Чимину ворвался бы кто-то из людей Олли или Преподобного. Ни один из этих двоих, в отличие от Карлика, не брезговал касаться детей. От Дэнни было велено сидеть тихо и не высовываться, пока он не даст добро это сделать, но Чимин и сам не рискнул бы околачиваться в ресторанчиках и выискивать ответы у людей в лицах. Если что-то уже успело произойти, но никто пока ничего не знал, он мог ненароком выдать, что ему что-то известно. Дэнни изначально говорил, что, согласно его планам, и Олли, и Преподобный пропадут без вести, и обоих найдут не сразу. Если вообще найдут. Но впоследствии план как будто бы изменился, и нового Чимину не сказали. — Что скажешь? Бывает тут такое? — почти шёпотом спросил Дэнни, пока они ели у той самой старушки у черта на куличах. — Какое — такое? — Чтобы без тела.       Чимин задумался. — Ну, как будто… — пролепетал он. — Бывало такое, что вроде и нет никакого тела, а все всё равно знают, что с человеком стало. Но…       Что-то его смущало. И по рассеянному виду Дэнни было ясно, что его это что-то смущало не меньше. — Так бывает, когда убирают своих… и притом подчинённых, — уточнил Чимин, — когда не хотят, чтобы дело завели. Тогда все и так знают, кто исчез и за что. Чужих убирают не так трусливо, тем более глав.       Дэнни поймал его взгляд, и желваки на его лице заходили ходуном. — Это значит что? — процедил он. — Это значит — нетипичная смерть. А кто у нас с недавних пор появляется ниоткуда, как снег на голову, слоняется по округам и вынюхивает, и вообще весь из себя — буквальное определение слова «нетипичный»?       Чимин обречённо покивал. — Что будешь делать? — спросил он.       Но на это ответа уже не получил. Когда кто-то пропадал, все обычно опасались, что дело в полиции. Повязали за что-то, сочинили надуманный повод, чтобы подержать у себя и попытаться умаслить колой и чипсами. Но по истечении суток как правило слухи об аресте уже распространялись, и если ареста не было, ставили на убийство. Чимин не знал, какой теперь был день. Пропал ли уже кто-то, и если да, то как долго числился пропавшим. Он мог бы пойти и спросить, но совершенно не понимал, как должен был реагировать на любой ответ. Расстроиться? Испугаться? Начать задавать ещё вопросы?       Он сел на кушетке и стёр капельку пота с виска. Нет, куда лучше было думать о гипотетическом подарке — голова не так кружилась. Что можно было подарить человеку, наличными которого под завязку набит матрас твоей кушетки? Что вообще такого возможно было дать ему, чего у него самого ещё не было бы? Чимину представилось, что Дэнни, в общем-то, мог быть по справедливости уже убит и погребён невесть где, и именно эта картина наводила ледяную оторопь получше любых других мрачных сценариев, подсунутых расшалившимся воображением. «Если представить, что надо будет просто жить дальше: непонятно где и непонятно как, — слышалось в тупом стуке сердца, — что тогда? Что вообще дальше делать?» Впервые за долгое время он с тоской вспомнил о Санте.       Торчать вот так дома и дальше было нельзя, иначе он сошёл бы с ума. Чимин напихал в спортивную сумку одежду и решил, несмотря на погоду, сходить на занятие. Он прихватил зонт, поднялся к крыльцу и долго стоял в пороге, слушая и наблюдая, как шквалы дождя с буйством обрушиваются на прогретые асфальт и крыши. Вот так, в новых условиях ливень Чимину даже нравился. Приятно было наслаждаться причудами природы, когда те не просачивались под крышу. Чимин раскрыл зонт и юркнул под белесые толщи воды.       Тренер Хан встретил его сухим взглядом. Впрочем, зонт Чимина не спас, и он безнадёжно промок, так что для начала ему велели прогреться под горячим душем. Так он и поступил, и вернулся с загодя подготовленным кислым лицом. Тренер Хан сидел в своём кабинете и переносил посещаемость с листа в таблицу на своём компьютере. — Я слушаю, — сказал он, не отрываясь от занятия. — Наверное, это погода, — пробормотал Чимин слабым голоском, — я не очень хорошо себя чувствую. Простите, тренер Хан.       Ему было на руку, что он не лгал. Он и правда чувствовал себя неважно. Чуть не каждый час его подрывало сбегать в ресторанчик и посмотреть, там ли Преподобный.       Он помнил, что каждое утро Преподобный брал один и тот же эспрессо. Этот утренний эспрессо был оплотом стабильности, незыблемым доказательством, что несмотря ни на что жизнь продолжается. Чимин успел сменить младшую школу на среднюю, и Су Шиён больше не позволяли общаться с ним, бабушка совсем ослепла и ослабла умом, Санта теперь не ждал его у условленного места с очередным заданием, а ещё появился Дэнни… но Чимин не сомневался, что каждое утро ровно в одно и то же время, с точностью до минуты Преподобный по-прежнему появлялся в ресторанчике и выпивал свой эспрессо. Затем он открывал маленький кожаный блокнотик и проходился по запланированным делам, неторопливо вписывая туда старомодным Монбланом новые пункты. И саму смерть этот смуглый гризли, смеявшийся до хрипа, манивший к себе крупной лапой и лишь изредка снисходивший до прямого взгляда, должен был встретить только после того, как лично выкроит ей окошко в соответствующей колонке кожаного блокнота. Его непоколебимое постоянство никак не вязалось со смертью и её амплуа внезапности. — Как твоё здоровье сейчас? Совсем плохо? — обеспокоился тренер Хан, и его и без того узкие глаза сощурились. — Нужен врач? Ты поэтому отправил бабушку в горы? — Мне надо было немного отдохнуть, ничего серьёзного. — Ты можешь быть свободен сегодня. Мне не нужно, чтобы ты занимался в таком состоянии. Не стоило выбегать в дождь, я бы понял.       Чимин не ответил, уставившись в пол. Вообще-то, меньше всего он хотел возвращаться домой. Книга, которую Дэнни наказал читать, никак не хотела читаться. — Мне уже лучше… — заикнулся он, — всё в порядке. — Знаешь-ка что? — перебил тренер, вставая из-за стола. — Мы сходим кое-куда. Не переодевайся, иди в спортивной одежде, твоя слишком вымокла.       Чимин не выразил согласия, но и возражать не стал. Они сменили два квартала, а тренер всё не отвечал, куда они направляются. Чимин догадался сам, когда увидел в узком проулке вывеску с бордовым рисунком морды коровы. Хан Сокгю уже приводил его сюда, когда его дисквалифицировали из конкурса за драку. В то время Чимин кидался на всех подряд. Это Санта отучил его от вредной привычки чуть что пускать в ход кулаки. Больше Чимин в конкурсах не участвовал, да ему и не хотелось. Он вообще всё ещё ходил на танцы только для того, чтобы — …лицо Су Шиён возникло перед глазами… — не расстраивать тренера и бабушку. — Тебе нужно мясо, — провозгласил тренер, когда они уселись за небольшой столик, — и бульон.       Чимин едва ощутил, как подошла официантка, и едва слышал, как тренер Хан продиктовал ей заказ. Дождь понемногу стихал к вечеру, и по влажным улицам расстелились мерцавшие сумерки. Тренер Хан явно медлил с чем-то, но торопить его не хотелось. Не хотелось вообще лишний раз ворочать языком; танцы были предпочтительнее. Чимина странно подташнивало. «Не могу поверить, что Преподобного больше не будет», — всё недоумевал он. Криминальные круги без этой фигуры в его воображении просто рассыпались в песок. Гораздо более логичным казалось, что больше никогда не будет Дэнни. А это значило, что и никакого малыша Джея тоже больше не будет. Его взяли бы в охапку и силком увезли из Сеула, и уж оттуда его с огромной сумкой денег и бабкой в придачу пустили бы на вольные хлеба.       «Увидимся или не увидимся? — щёлкнул языком Дэнни, уже когда они спускались по тенистой тропинке вниз. Он нервно поглядывал на время и был почти всё время так рассеян, что ослеп и оглох не хуже бабки. — А чёрт его знает. На всякий случай: спасибо за всё, и живи — как хочешь. О Югём распорядится, как и на что тебе тратить деньги. И помни золотое правило… то самое. Самое главное. Ты понял, о чём я». Не говорить же в такой момент, что ты не имеешь представления, о чём речь. И что это, если так подумать, была за речь? Живи, как хочешь? Легко сказать! Какие замечательные словечки!       Больше у него не было бы возможности попасть ни в какую семью. Не было бы прежнего дома, прежнего дела, прежней школы, тренера Хан Сокгю и танцев, и… Чимин скрипнул зубами. На этот раз он не стал так спешно прогонять образ Шиён.       «Интересно, что она делает, — вдруг подумал он, — помогает своему брату обворовывать солидных тёть в каком-нибудь торговом центре? Как обычно? Или закатывает с братом драку — сама, первая, хотя прекрасно знает, что не сможет у него выиграть, и он опять набьёт ей синяки? Она-то совсем не разучилась распускать руки… эх ты, Су». Ему вспомнился лающий кашель её матери. Это звучало гнетуще даже те недолгие две минуты, что он был рядом. А Су Шиён это слушала постоянно. Наверное, и когда ложилась спать — тоже. Точно так же, как он порой слушал бабкины завывания, складывавшиеся в незнакомые имена. Теперь, когда существовал риск больше никогда не увидеть Шиён, Чимин запоздало постыдился, что был с ней груб. Он подумал, что ему, возможно, стоило с ней попрощаться. Не напрямую заявить, что вскоре он может исчезнуть, а просто замысловато бросить что-нибудь вскользь, чтобы много после она поняла, что он был ей другом и он прощался с ней.       Им принесли тарелки с дымящимся кальбитаном, и Чимин, пробубнив слова благодарности, приступил к еде. Жёлтый свет, сочившийся из ламп в забегаловке, сильно контрастировал с мглистой серостью за окном. О том, что он и тренера мог видеть в последний раз, Чимин старался не думать. — Я давно хотел спросить, — неспешно проговорил он спустя несколько съеденных кусков мяса. — А почему вы обучаете меня бесплатно?       Ответа не последовало. Но поднять глаза Чимин не решался. Ему казалось, в эту секунду он настолько удручён, что любым жестом может себя выдать. Одного вопроса: «Что-то стряслось?» — было бы теперь достаточно, чтобы в ответ не суметь толком солгать. А лишние попытки тренера докопаться до сути были ему решительно ни к чему. — Они же вам много платят, да? — промямлил он. — Родители других учеников.       Последовало задумчивое мычание вперемешку с жеванием. — Хороший вопрос, — отозвался тренер Хан в конце концов. — В общем-то, ответ достаточно прост, хотя многие, кто спрашивает меня о моих учениках, его не понимают. Всё дело в искусстве. — В искусстве?       Чимин решился поднять взгляд и встретился с располагающей улыбкой. — Я верю, что некоторые люди, — спокойным мелодичным голосом проговорил Хан Сокгю, мечтательно, но по-прежнему суховато глядя в куда-то мимо, — как бы выразиться точнее? Являют собой искусство. Это незримый и тонкий природный дар, и выражается он не столько в технике и навыках, сколько в естественном силуэте человека, в его жестах, взгляде и комплекции сознания. Я предпочитаю называть это явление «артистичная натура». И таких артистичных натур упускать не люблю, потому что верю, что благодаря им, при должном оттачивании их навыков, искусство способно достигать своих возвышенных целей, — он задумчиво хмыкнул и помолчал, задумавшись. — Видишь ли… можно всю жизнь посвятить искусству и так и остаться для него глухим. А можно быть с ним совсем незнакомым и всё равно ему принадлежать. Может, поступью. Меланхоличными глазами. Витиеватостью ума. У некоторых женщин это выражается в грациозной покатости плеч, как у Беатриче Ченчи. И ты, согласно моим наблюдениям, относишься к этой категории. Ты — артистичная натура, пускай ты пока и слишком юн, чтобы осознавать это в полной мере, — тренер Хан вернул ему взгляд из забытья и улыбнулся шире. — Поэтому я надеюсь, что отвоюю тебя у твоего мира. Или даже не так. Я верю, что мне это удастся, даже если не сегодня и не завтра, и не через год. Ты можешь пройти через страшные вещи, через гнусные вещи, через самые тёмные и непролазные низы мира, в которых тебе не посчастливилось появиться на свет. Но со всем этим — и я в этом уверен — в конце концов ты обратишься к искусству.       Чимин посидел в пустых размышлениях с палочками в руках. Он разве что краем сознания понял, о чём с ним говорили. Артистичная натура, да? Ну и штучка. Что ж, нечто подобное он уже слышал, пускай и не в таких словах. И Санта, и некоторые другие бандиты, вроде Золотого Джея, помощника Преподобного, и О Югём, и даже Дэнни имели привычку хватать его за подбородок, всматриваться ему в глаза и сквозь зубы шикать: «Да что с тобой такое? Странное существо». — Если бы вы сказали, что из жалости, я бы перестал ходить, — заключил Чимин.       Тренер Хан сдержанно рассмеялся. — Но ты знал, что я не скажу ничего подобного, правда? Если бы ты чувствовал, что это так, тебе бы не понадобилось моего подтверждения, чтобы бросить занятия.       Чимин сдвинул брови к переносице и изобразил слабый кивок. Потянулся к ложке, чтобы зачерпнуть бульона. — Вы общаетесь на равных, — проговорил он под нос, — не сюсюкаете, как некоторые.       Целых несколько минут он ел под пристальным наблюдением чужих глаз. — Интересно, кто учил тебя, — задумчиво проговорил тренер, — не терпеть к себе ни жалости, ни сопереживания, ни хотя бы самого невинного намёка на снисходительный взгляд. Такая заносчивость не появляется ниоткуда.       Перестав церемониться, Чимин отложил ложку и допил самые остатки бульона прямо из тарелки. А когда отложил её, уставился на учителя в упор. Тот глядел с радушным спокойствием и изменился в лице ровно за секунду до того, когда Чимин произнёс: — Их имена вам не понравятся, тренер.       Хан дёрнул верхней губой, мгновенно суровея. — Уличные бандиты? Эти слабоумные мальчишки, подтягивающие тебя к своим безобразиям? Выпячивающие друг перед другом грудь? — Нет, не они, — отмахнулся Чимин и уверенно выдал, — те, кому они подчиняются.       Когда они разошлись, Чимин долго не мог решить, пойти ли сразу к Су Шиён или сначала забежать домой. И всё-таки нехотя потащился в сторону дома, чтобы оставить сумку и проверить, не приходили ли к нему. Только на полпути он вдруг застыл посреди улицы, потому что осознал, что тренер покормил его за свой счёт. В прошлый раз Хан Сокгю угостил его мясом, так как верил, что он победитель, несмотря на решение судей его дисквалифицировать. Хан всегда кормил учеников, когда те выигрывали в смысле искусства, то есть изящества и красоты исполнения, как выражался сам тренер — даже если медали на конкурсе взял кто-то другой. В прошлый раз это определённо не было жестом жалости, зато теперь — как пить дать было. А Чимин этого даже не заметил… потому как в последнее время он настолько хорошо питался, что попросту не мог заподозрить за кем-то жалости по этому поводу. Для него это было просто угощение, ни больше ни меньше. «Вот о чём говорил Дэнни, — смекнул он, — чтобы тебя не жалели — не будь жалким».       Он двинулся к дому, ковыряя в уме всякие неприятные мысли из ставшего ненавистным ящика «Что Потом». Не видя улиц добрёл до дома, спустился по тёмной лестнице к квартире и только у последних ступеней застыл, рассмотрев у двери неясные очертания чьей-то фигуры. — Я велел тебе не высовываться. — Дэнни, — пролепетал Чимин, задыхаясь воздухом, — ты жив!       Раздался смешок, хотя и мрачный. — А ты меня уже похоронил? Где ты был, малыш Джей? — Я ходил на тренировку. Не мог больше торчать дома. Я не заходил, куда не надо.       В темноте было слышно, как Дэнни устало вздохнул. — Ну, приглашай зайти, что ли. Я слишком устал, чтобы устраивать тебе взбучку. Но не смей думать, что она не состоится, раз сегодня я добрый. Жди теперь в самый неожиданный момент, понял?       Чимин механически покивал. Они прошли в квартиру, и Дэнни завалился на диван, прикрыв рукой глаза. Фонарный свет пробивался в глухое окошко. Чимин включил кухонную подсветку над полкой и решил этим и ограничиться, открыл холодильник, полный всякой всячины, и бросил: — Будешь чего?       Дэнни молчал. Молчал так долго, что Чимин успел, взяв себе с полки холодильника бутылочку шелковичного молока, прикрыть дверцу. Пройти к перегородке между кухней и гостиной — её поверхность была превращена в столешницу — и подпереть её локтем. Почти полностью опустошить бутыль. — В Судане мы как-то раз ели умопомрачительное рагу, — произнёс Дэнни наконец. — Что примечательно, в нём не было и грамма мяса, мясо-то было в дефиците. Рагу было таким острым, что здорово вышибало мозг. До сих пор не знаю, из чего оно было приготовлено. И, хоть убей, не помню название. Я заворачивал его в кисру, это у них такая пшеничная лепёшка. Всё это приготовила сбитая жёсткая тётка из местных, глубоко верующая католичка. Она была очень толстой, чёрной — самое суровое и озлобленное лицо, что я когда-либо видел у женщины. Швыряла нам лепёшки с таким отвращением, как будто мечтала, чтобы мы ими подавились. Но, как только мы доедали, приносила ещё и ещё. Нашему командиру, которого мы всем отрядом благоговейно уважали и откровенно побаивались, она однажды взяла и прямо фартуком жёстко протёрла измазанный рот. Как капризному младенцу. В самый неожиданный момент она могла вдруг рассмеяться, а потом опять посуроветь, а потом рассмеяться снова… если вдуматься, я видел её плачущей только раз, во время молитвы, перед самым нашим уходом, — Дэнни выдержал усталую паузу. — Нужно всего раз на веку повстречать такого человека, чтобы навсегда увериться в собственной мелкости. Это был человек в самом ядрёном смысле слова. Камилла… во всех нас вместе взятых брезжит разве что одна сотая того человеческого духа, которым эта удивительная женщина была спёрта, как спиртовая салфетка. Она пришла и ушла из мира безвинной и безызвестной, всё равно что овца, и после неё было много точно таких же, и до сих пор есть, и будут, — Дэнни вздохнул, убирая руку с лица и мечтательно вперившись в потолок. — Именно вот такие люди гибнут массово и в первую очередь. Как скот. Как мухи от дихлофоса. Просто падают замертво целыми деревнями, — он ещё помолчал, но на этот раз молчание саднило зернистой горечью. — Интересно, как ты теперь поживаешь, мой милый, вечно горячий Южный Судан?       Чимин ничего не ответил. Дэнни упёрся глазами в потолок. В этом доме он смотрелся несуразно. С тем же успехом можно было поместить в центр комнаты бронзового Короля Седжона с площади Кванхвамун. — Как прошло? — как бы между прочим бросил Чимин. — Не без осложнений, — вздохнул Дэнни, сел на диване и сверху вниз протёр ладонью лицо, словно силился стряхнуть свинец изнурения, — пришлось просить Карлика подсобить. Но наши друзья больше нас не побеспокоят. — Не может быть.       Дэнни смерил его серьёзным взглядом исподлобья. — Я не виню тебя. Каждый должен однажды пройти через такое «не может быть», чтобы осознать, что быть может всё что угодно. Но это правда, они мертвы.       Чимин оторвался от столешницы перегородки, даже не стараясь скрыть ошеломление. Бросил бутыль от молока в корзину. — Как? — Пришлось похлопотать. С Олли проблем не было, он теперь удобряет земли горы Варён. Белый был рад помочь с этим… кстати, он теперь один из нас. А вот Преподобный остался на своей территории, и его союзники обвиняют его врагов, а его враги — его же союзников. Ставят и на Золотого Джея, и на Часового, и на Филеаса. Даже сами эти трое метят друг в друга. Я боялся, что одновременные случаи смерти Преподобного и пропажи Олли вызовут подозрения, но из-за суматохи исчезновений стало много, так что… — Дэнни, — перебил Чимин и с нажимом выдавил, — как?       Тот испустил вздох. Откинулся назад и упёрся в диван ладонями. — В лоб. — Что — в лоб? — Чимин нахмурился, как вдруг его осенило. — Ты что, стрелял? — М-г-м. — Где ты умудрился взять оружие? Постой-ка. Ты же знаешь, что они его отследят, да? — О, нет! — скептично усмехнулся Дэнни. — Об этом-то я и не догадался. Надо было проконсультироваться с моим двенадцатилетнем экспертом, — он сварливо цокнул. — Я добыл пистолет из тех, которыми они сами пользуются, это-то и оказалось хлопотно, и за этим пришлось обращаться к Карлику. Чёрт подери, малыш Джей, не учи учёного.       Чимин ничего не понимал. — Откуда Карлик знал про их пушки? — Сам же их и провозил. — Пушки есть у слишком немногих из них. Как ты его достал? Как именно Карлик тебе помог? — Со скулежом, вот как. Ныл не переставая, до чего много проблем я якобы доставляю с первых же секунд, как здесь появился. Как будто и не намекал сам, что кое-кто ему осточертел. Я использовал его же пистолет, малыш Джей, пистолет самого Преподобного, а после выбросил его бороздить морское дно. Кто угодно из них, кто тоже имеет дело с оружием, мог это сделать. — Кто угодно — включая Карлика, — вставил Чимин.       Дэнни продолжал, как если бы ничего не слышал: — Эти ребята — дилетанты по части пушек, если спросишь меня. И они перебьют друг друга гораздо раньше, чем следствие заключит, что никто из них не причастен к убийству. — А что, следствие так заключит? — Ну и куда подевалась твоя экспертность? — Дэнни небрежно усмехнулся и взглянул на него заискивающе, как на последнего глупца. — Баллистическая экспертиза покажет, что гильза была не из их оружий. Для следствия это только досадный пустяк: стрелять могли эти же люди, просто из другой пушки; а вот самим нашим героям много о чём могло бы сказать. Но они не доживут до этого момента, а если бы и дожили… что ж, ты у нас лучше разбираешься в колорите местных бандитов. Подскажи-ка, имеют они привычку обсуждать с полицаями за бутылочкой пива детали их текущих расследований? — А Карлик… — Пак Чимин, — резко перебил Дэнни. — Ты рассуждаешь как тот, кто сделал это. Рассуждай как тот, кто этого не делал. Только что вышедшего из тюрьмы Карлика в последнюю очередь заподозрят в решении грохнуть не имеющего с ним сейчас ничего общего Преподобного, тем более, когда вокруг хоть отбавляй кандидатов позаманчивее.       Оставалось только вынужденно умолкнуть. Ну, или задать относительно невинный вопрос: — Как Карлик вообще на это согласился? — Да так, что я накинул Преподобному мешок на голову и, не зная, что с ним делать, приволок прямиком к нему. Мне показалось, это будет самый действенный метод. Так мы стали соучастниками; я подумал, как раз будет отличный повод сплотиться.       Чимин беззастенчиво разинул рот. — А если бы он развязал его, и они вместе убили бы тебя? — Это вряд ли. Карлику приходилось иногда оказывать Преподобному… всякого рода услуги. На добровольно-принудительной основе. — Дэнни, пожалуйста, — взмолился Чимин, состроив брови домиком, — говори нормально.       Дэнни закатил глаза и посмеялся. — Преподобный заставлял его сотрудничать, ты же и сам слышал. Он здесь рулил всем на свете. Когда он о чём-то просит, есть только два варианта: согласиться или дать дуба. Карлик ненавидит иметь дело с наркотиками; ребята из наркоконтроля — это тебе не праздные пузатые суперинтенданты с приварившейся к ладони пивной кружкой, это настоящие бультерьеры на стероидах. — И что, Карлику было нормально, что ты его без спроса подключил? — Я включил дурочку. Сделал грустное лицо, притворился, что подумал, будто он дал мне такое задание. Весь трясся, как эпилептик.       Чимин с сомнением поморщился. — И он что… купился?       Дэнни торжественно улыбнулся, сел прямо и развёл руки в стороны. — Нет! — воскликнул он и, расхохотавшись, со всей дури завалился опять на спину. — Аргх-х-х! — он взъерошил себе волосы. — Я переборщил. Он сказал, чтобы я прекратил вываливать язык и строить из себя слабоумного, иначе никакого сотрудничества не состоится.       Натужно подумав, Чимин решился на бледный смешок. — М-да. — Не надо мне тут «м-да»! — из положения лёжа Дэнни строго ткнул в Чимина пальцем. — Самое главное, он помог придумать, как прикончить этого священника. Он знал, куда ехать за его оружием. Даже подобрал удобный час, чтобы у всех этих бестолочей, вероятнее всего, потом не сыскалось алиби. Ну, мы и поехали уже вдвоём с моим мешкоголовым красавчиком, а вернулся я один. Карлик молча посадил меня на один из своих катерков вместе с каким-то ушастым дистрофиком, хорошим таким рыбаком, но круглым болваном, и тот устроил мне весёлую поездку в море посреди ночи, даже не подозревая, для чего именно это делает.       Чимин плохо слушал его, с головой нырнув в воспоминания. — Для чего? — отрешённо спросил он. — Мозги включи, малыш Джей. Чтобы избавиться от пушки.       В ярких и удивительно чётких воспоминаниях Чимина Преподобный отпивал эспрессо с кремовой пенкой. Его столик густо заливало утреннее солнце, он доставал блокнотик из внутреннего кармана пиджака и с сухой солидностью открывал его на нужной странице. Спокойные глаза скользили по строчкам; кто-нибудь подходил к нему, наклонялся и что-то говорил, он отрешённо оборачивался, слушал и вдруг вместе с подошедшим разражался весёлым смехом. Хлопал его по плечу, бросал пару слов и в довершение с улыбкой выразительно моргал, как бы утверждая только что сказанное. — Не может быть, — пробормотал Чимин. — Он что-нибудь говорил? — Кто? А, чёрт тебя подери, ты всё о своём священнике. Ничего хорошего не говорил, но держался как стоик. Ни паники, ни мольбы, ни проклятий — ничегошеньки, чтобы мне потешить самолюбие, — Дэнни цокнул с раздражённым смешком через зубы. — Уже когда я вёз его к его дому, из этого своего мешка он спросил: «А зачем?..» — таким голосом, как будто интересовался, что там сейчас за погода. — А ты что?       Дэнни тряхнул плечами. — Сказал правду. Что он сам убьёт меня, если не избавиться от него загодя. Что тут ничего личного. — А он что? — Ответил, что это верно, он действительно подумывал меня убить. Сказал, что я варвар, продвигаюсь не с холодной головой, а с вожжой, как дикарь. Живу, видишь ли, как дикарь, веду дела, как дикарь, и умру тоже как дикарь. Вот он и подумывал, что от таких взрывных личностей, мол, лучше избавляться заранее, пока они не сдетонировали. Я ответил ему, что, во всяком случае, безо всяких последствий избавиться от него у меня мозгов наскребётся.       Чимин тяжело вздохнул. — А он?       На этот раз Дэнни помедлил с ответом. Он снова сел. Поглядел в глухое окошко кухни. — Сказал — это чепуха и глупость. Тихо убить в подворотне может любая бестолочь с улицы. А вот дожить до тех лет, до которых он дожил, в нашем ремесле способен не каждый. Я, по его словам, до его лет не доживу точно. Дал мне максимальный срок в десять лет. — Дэнни сжал губы. — Надо сказать, ублюдок умеет выводить из себя. Я спросил его, не петушась, а вежливо, из чистого любопытства, каково ему умирать от руки дикаря. Он ответил, что смерть одинакова для всех, и ему неважно, в чьём обличии она приходит. Держу я, значит, пушку у его лба, а он мне: «Увидимся через десять лет, или немногим раньше. Ты и не заметишь, как годы пролетят». Умная сволочь. Добился-таки, чтобы меня потряхивало.       Они посидели в тишине. — Он очень умный, — негромко озвучил Чимин в конце концов, — но по поводу тебя он ошибается. — Да ну тебя, — усмехнулся Дэнни, — ты и вопросы эти задаёшь, просто потому что никак не можешь поверить, что он мёртв. — Просто это слишком странно, и всё. Он же тут всем заведовал, я его знаю с детства. Но по поводу тебя он ошибается. Он тебя совсем не знает.       Дэнни долго и молча изучал его глазами и казался теперь совсем далёким и незнакомым. Возможно, так было бы и впредь, а месяц постоянной совместной работы попросту ничего не значил. Чимин первый отвёл глаза, с досадой осознавая, что он опять остался один, и ни в какую семью его на самом деле не приняли. Напоследок они пожали друг другу руки, и Дэнни сообщил, что скоро О Югём привезёт бабушку назад. Уже у самого порога он спросил: — Ты как? — Нормально. — Какое-то время надо быть тише воды и ниже травы. Сейчас в этих кругах бардак, они рвут и мечут… пускай и друг на друга, но под горячую руку лучше не попадаться.       Чимин не стал отвечать. Он знал, что, в общем-то, Дэнни должен был сплавать куда-то с Карликом в рамках их нового бизнеса, о котором ему по-прежнему ничего не было известно. Теперь же выяснилось, что и Хван Минхан, или Белый, как Дэнни его обозвал, официально вступил в ряды организации. «Да я ему больше и не нужен… мешаюсь под ногами — кто? Будущий мордобой? Танцор?»       Заметив его колебания, Дэнни вернулся к нему и сел перед ним на корточки, отчего стал ниже, и смотрел на него снизу вверх. — Так какое же оно? — сказал он. — Самое главное золотое правило, а? В прошлый раз ты сказал, что понял.       Чимин поджал губы. — И правда, что ли, ничего не забываешь? — пробубнил он. — А я надеялся, тебе будет не до того.       Дэнни рассмеялся. И заявил: — Нет такого правила, умник. Тот, кто придерживается всю жизнь одной простейшей схемы, никуда не двигается и застревает в развитии. Такой человек обречён до скончания веков крутить одну и ту же пластинку из нажитого опыта и даже не замечать, что на самом деле музыкальный мир куда разнообразнее, богаче и сложнее. Я замечал иногда, как со временем люди становятся склонны повторять одни и те же мысли, к которым когда-то пришли, и даже не замечать, что походят на заводных кукол, скандирующих загодя записанные на них короткие стишки. Эти свершённые некогда открытия становятся для них так дороги, что всю оставшуюся жизнь они водят хороводы вокруг этих самых открытий и совершенно не пробуют оглянуться на что-нибудь ещё. Так поступает моя сестра, к примеру… да и много кто так поступает. Но не мы с тобой, Пак Чимин. Разные ситуации, разные люди и времена потребуют от тебя разных свойств характера, разных решений и уж точно самых разнообразных областей знания. Поэтому в нашем случае обучение носит только расширяющийся характер. Никогда оно не сводится к простому общему знаменателю. Это ясно?       Чимин не был уверен, что понял хоть что-нибудь. Кроме одного — дальше будет труднее, а потом ещё труднее, и ещё. Он помолчал в сомнениях, украдкой посматривая на Дэнни. Вряд ли тот говорил о подобном с Карликом, с Белым, с теми, к кому он там собирался плыть. Чимин услышал: «мы с тобой» — этого ему пока было достаточно. Можно было стерпеть одиночество и неопределённость — нужно было, потому что на него делались какие-то ставки. От него чего-то ждали, чего-то, чего не ждали больше ни от кого, и для этого он готов был терпеть. Затаиться. Выжидать. Дочитать «Царя Эдипа».       Пока размышлял, он ни с того ни с сего получил хороший щелбан. Зашипел и потёр пальцами лоб. — Говорил же, получишь взбучку, — довольно сказал Дэнни, поднимаясь на ноги. — Мог бы предупредить! — А ну хватит ныть.       Как только Дэнни вышел за порог, Чимин не выдержал и бросился за ним. Окликнул его на лестнице и спросил: — А ты когда меня в следующий раз позовёшь?       Тот обернулся, почти полностью скрытый мглой, и назидательно постановил: — Когда надо будет. Пока что делай, что сказано. Читай, готовься к учёбе и будь на глазах у своих опекунов, чтобы они чуть успокоились и перестали точить на меня зуб. Не появляйся, где не надо, и Чимин, — собственное имя звякнуло, как упавшая на мраморный пол монета, — я не шучу. Ни во что не лезь, никому не попадайся на глаза. Будешь нарушать — щелбаном не ограничишься, — послышался шорох вздоха: доброго, приятельского. — Научись терпению. Ты всё никак не усвоишь это правило. Я и сам не сразу подошёл к тому, что теперь делаю. Знаешь, сколько ночей я провёл в траншеях, воображая себе нынешние дни?       Под таким напором пришлось сдаться. Чимин удручённо покивал, и спустя минуту Дэнни исчез за чуть приотворившейся дверью. Когда та глухо закрылась, он вернулся в квартиру и уселся на диване. Оглянулся по сторонам. Он вписывался в квартиру как влитой.       «Не всё сразу, — напомнил он себе. Тренер Хан покормил его, а он и не подумал обидеться за проявление жалости. — Нельзя хотеть всего и сразу». С готовностью вздохнув, Чимин вскочил с дивана, взял со своей кушетки «Царя Эдипа», прошёл в кухонную зону, где над полками горели оранжевые подсветки, и приступил к чтению.

3

Жги улицы,

Жги машины,

Вла-вла-власть, вла-вла-власть.

Пожалуйста, сделай меня получше.

      Он не повис на столешнице кассовой витрины разве что всем туловищем, и толстый кассир, неопределённых лет мужчина с редкой растительностью на лице, махал ему, чтобы слезал. — Давай, кыш, я сказал. — Не может быть, чтобы они были такие дорогие. Я знаю, что вы врёте и половину положите в карман.       Кассир озлобленно шикнул и торопливо помахал ему: — Кыш отсюда! Давай! Или я тебя за уши вытащу!       Пришлось спрыгнуть с витрины. Чимин грозно воззрился на кассира из-под нахмуренных чёрных бровей. Тот уже активно махал ему в сторону выхода, хотя прекрасно знал, что он никуда не уйдёт. В эту самую лавку или, если вернее, кладезь всяческой рухляди Чимин приходил уже не в первый раз, и обычно этот же толстый скупердяй прекрасно знал, кто его подослал. Ему здесь всё продавали за символическую цену в пару сотен вон. Но Преподобный умер, кругом творился сплошной бардак, и больше не было никакой налаженной системы, в которой олухи вроде вот этого знали своё место и не задавались. В обычном магазине Чимину могли и вовсе отказать в покупке, а называть здесь имя Дэнни едва ли было благоразумно.       Чимин дёрнул за ремешок спортивной сумки, перевалил её из-за спины вперёд, расстегнул и, подсчитав, выложил львиную долю своих сбережений на столешницу. Глаза кассира жадно блестели, пока Чимин с тяжёлым сердцем являл из сумки купюру за купюрой. Ещё немного, и… да, прощай, новый велосипед. И следом… да, прощай, поездка в Пусан с классом. Когда наконец насобирал всё, он был близок к тому, чтобы расплакаться. Довольный кассир сгрёб всё в охапку и протянул ему его прибор.       Прохожие пучили глаза, как если бы никогда не видели ничего подобного, пока Чимин, прижав голову пониже в ворот мастерки, ехал в автобусе до нужной остановки. «Только бы вспомнить, как мы шли… — думал он, глядя на проносившиеся мимо кварталы, — ехали мы долго, это я точно помню». В глубине души он прекрасно осознавал, что мается дурью. Но делать было нечего. Школа начиналась на следующей неделе, близился день рождения Дэнни, а до той поры он понятия не имел, чем себя занять. Дэнни сдержал обещание и теперь во время работы околачивался с Белым. Чимин же был предоставлен сам себе. И как бы он ни старался быть разумным и не воспринимать всё в штыки, он от всего сердца возненавидел этого вора.       Уже знакомое дерево намекнуло, что автобус доехал до нужной остановки, и Чимин, выскочив наружу, стал угрюмо оглядываться. Дорога до дома Ким Джеи была совсем простой, а вот дальше… как они шли дальше? Вздохнув, Чимин потащился в нужном направлении.       «Не сказать, чтобы я вообще хотел водить с кем-то дружбы, — вертелось у него на уме, — единственное, чего я всегда хотел — зарабатывать и попасть в семью. Деньгами Дэнни меня обеспечивает… и он даст мне работу в человеческих ресурсах… что мне ещё надо?» Признаться себе, что взял и как ребёнок на всех разобиделся, он просто не мог. Это было бы смешно. Он представлял, как Дэнни и О Югём стали бы тянуть умилённые «о-о-о», как тогда, когда он нацепил пиджак; хмурился пуще и в нетерпении ускорял шаг.       Вдали показалась дерматиновая дверь. Миновав её и даже не удостоив её мимолётным взглядом, Чимин побрёл дальше, вверх по склону. На исходе проулка открылся полумесяц дороги, огибавшей холм. По ней Дэнни и Чимин проходили в прошлый раз, когда направлялись к заветной лесной прогалине. Таща за собой металлоискатель, он уверенно направился туда. «А если я возьму и найду их? — бегло подумал он и неожиданно для себя рассмеялся. — Представляю себе его лицо!»       Озорное веселье его, правда, мгновенно остыло, когда он оказался, где надо. Злополучная лужайка запомнилась отнюдь не такой просторной, какой предстала теперь. Тем не менее, это была она. Чимин узнал можжевельник, у которого они с Дэнни в прошлый раз вырыли контейнер с галетами. «Ну, что же…» Дороги назад не было. Не зря же он потратил почти все сбережения на эту проклятую штуковину. Чимин стянул сумку и бросил её рядом, после чего включил металлоискатель. Пользоваться им научил толстяк-кассир, так что дело оставалось за малым. По-хозяйски рассмотрев площадь, Чимин решил обходить её не вдоль, по её крайне неровной окружности, а узенькими рядами. «Надо бы отмечать ряды камешками, чтобы не проходить заново по одному и тому же месту…» — он оглянулся, но никакие камни поблизости не валялись. Он взял сумку и, положив её за собой, отправился по прямой, водя всюду металлоискателем.       Было кое-что, чего он не рассчитал. Во-первых, выкопать одну неглубокую ямку в четыре голые руки — плёвое дело. А вот перекопать в одиночку почти что половину луга, вынужденно останавливаясь чуть не на каждом шагу, потому что Дэнни в самом деле закапывал здесь, по всей видимости, вообще всё, что попадало ему в руки — совсем другая история. Уже спустя два ряда раскопок пальцы стёрлись в кровь. Спустя ещё пять рядов фаланги перестали подчиняться и только тряслись прямо вот так, в полусогнутом состоянии. Помимо того, начал накрапывать набивший оскомину дождь, и вслед за ним стали медленно опускаться сумерки, по благоуханию которых Чимин понял, что весь день провёл здесь безо всякого результата. Как по щелчку, о себе заявил и волчий голод. А ещё самим Чимином уже вовсю лакомились комары. Он оглянул луг, понял, что не перекопал и половины, и ничком повалился на траву, давая усиливающимся с каждой секундой каплям дождя накрыть его, точно одеялом. Он прикрыл глаза и в полудрёме гадал, что за странности с ним делаются. Как будто дух покидал тело. Вот так себя чувствуешь, когда сдаёшься? Или это был просто голод?       Кое-как Чимин всё-таки отыскал приличного размера камень и оставил его в том месте, где остановился. Пока ехал домой, собирая ещё больше взглядов, чем прежде, он старался выбросить из головы мельтешащие побрякушки. Золотая жаба, непонятно чья фотография в рамке, ещё галеты, всякая прочая еда в консервных банках, уйма цепочек, перстень с рисунком, серебряные вилки и палочки, монеты, монеты, ещё монеты — всё что угодно, кроме того, что было надо. Особенно много было закопано на окраинах лужайки, у деревьев. Чимин прилежно зарывал всё назад. «И не лень же ему было всем этим заниматься». — Где ты был? — спросила бабушка скорее удивлённо, чем обеспокоенно, как только он оказался дома. — Тебя так долго не было. Решил всё-таки сходить на тренировку?       Хан Сокгю дал ему отлежаться и велел не приходить до конца каникул. Бабушка слушала по радио футбольный матч. — Я гулял, — Чимин отставил металлоискатель, бросил сумку на кушетку и пошёл в душевую, чтобы отмыть руки.       Окостенелые пальцы запищали от боли, как только их коснулась горячая струя воды. После Чимин сдобрил их хорошей порцией дезинфицирующего средства и йода, шипя и жмурясь от боли. Из комнаты бабушка обеспокоенно прислушивалась. По радио было слышно, как кто-то забил гол. Комментатор ревел, словно ошалелый. Выйдя из душевой, Чимин вновь оказался в освещённой зеленовато-жёлтой лампой комнате и, сконфузившись, покосился в сторону кухни. Сумеречная улица казалась насыщенно-лазурной. На зелёной стене синел квадрат окна. — Я переключу канал, ба? — Чимин двинулся к радио. — Да мне и неинтересно, просто ничего толкового не ставят, — бабушка подтянула к себе свои ходули и поднялась, — давай-ка отужинаем, что скажешь? — Я сделаю рамён.       После пары круток колёсика заиграла музыка. Чимин двинулся к кухне, опередил бабушку и прежде всего завёл рисоварку. К счастью, на полках оставалась куча еды, так что о ней пока можно было не беспокоиться… если бы Дэнни дал работу в скором времени, то эта внезапно появившаяся дыра в бюджете была бы благополучно залатана. «А если не будет работы?..» — Чимин захлопнул полку, прихватив оттуда пару рамёнов. — Я сегодня был в одном магазинчике со всякой всячиной и видел там несколько аудиокниг. Они записаны на кассеты, представляешь? Это совсем недорого, там и магнитофон есть, на котором их можно будет ставить. Я куплю тебе какие-нибудь, чтобы ты слушала книги, а не этот бред по радио. — И откуда ты вздумал брать на это деньги? — рассмеялась бабушка, как раз дошедшая до стола, ловко нащупавшая стул и тяжело усевшаяся на него. — Техника нынче дорогое удовольствие. — Тфу. Да не такое уж и дорогое, у всех уже всё есть. Это же тебе не телевизор какой-нибудь.       Конфорка зажглась с первого раза, и Чимин опустил на неё ковш с водой. Пока тот грелся, он подошёл к столу и тоже за него уселся. — Помнишь, что доктор говорил? Тебе полезно чем-нибудь ум занимать. А то у тебя память барахлит.       После поездки в горы бабушка стала чувствовать себя значительно лучше. О Югём говорил, что его тётя ей читала. Бабушка часто была на открытом воздухе, там ей тоже нравилось. «Ей, наверное, и правда было бы лучше в доме престарелых…» — Ничего не барахлит, — недовольно прокряхтела бабушка, отворачивая лицо, — я вот, например, прекрасно помню, что у тебя совсем скоро день рождения. — Ничего себе!       Такого он и правда не ожидал. Совсем скоро ему исполнялось тринадцать. Но он об этом мало кому говорил, а на память бабушки не уповал и подавно, и собирался съесть глубоко-чёрный шоколадный торт в одиночестве. В самом начале второго семестра, в конце августа, незадолго до осенней школьной поездки всех семиклассников в Пусан, которая ему теперь не светила. Вообще-то, он не хотел ничего праздновать теперь, когда Пусан уплыл куда-то за горизонт, даже от идеи торта уже отказался. Он просто был рад наконец стать старше. — Ба, — позвал он. — М-м-м? Вода закипает, Чимин, — между делом ласково подсказала она.       Он обернулся. В самом деле, как раз только что пошли пузыри. И как она умудрялась так ловко это определять? «Ты ничего не подумай, я всё такая же зрячая, просто ушами, а не глазами», — порой выдавала она. Чимин подошёл к плите и принялся потрошить внутрь заранее открытые пачки лапши. Проклятые пальцы всё не хотели слушаться и не гнулись как следует. От каждого сгиба ранки на коже натягивались и щипали с новой силой. — Мама и папа же жили в Пусане, да? — проговорил Чимин, пока готовил. И мама ходила к морю, когда была беременна?       Бабушка за его спиной покряхтела, усаживаясь удобнее. — Твою любимую, внучок? — Да, давай её.       Она вздохнула и приступила не сразу, настраиваясь на тот мечтательно-печальный лад, в каком всегда рассказывала эту историю. — Да, она любила море. Пыталась приобщить тебя к нему. Её отец, да упокойся он с миром, и сам был моряком. С твоим непутёвым папашей она познакомилась в Сеуле, здесь же она с ним и осела, и у неё совсем не получалось деток. Да и сама она сильно занемогла. В конце концов ей пришлось встать в позу и заявить твоему папаше, чтобы просил перевода в Пусан, мол, ей хочется в Пусан, в Пусан и ещё раз в Пусан, и никаких отговорок она слушать не станет. Он, когда уж такое дело, согласился, и они поехали. И с первых же дней там она стала ходить беременная тобой.       Чимин выключил плиту, схватил ковш прихваткой и принялся палочками накладывать рамён по чашкам. — К морю она ходила чуть не каждый день, сама его слушала и тебе давала послушать, — самозабвенно продолжала бабушка. — И тебе нравилось. Нигде ты так не шевелился, как на пляже.       Это было странно, но он настолько ярко воображал себе шум моря, что порой ему казалось, будто он действительно помнил его. Чимин открыл рисоварку, и от готового риса его обдало облаком пара. В холодильнике оставалось немного тунца и кимчи из редьки, так что он двинулся туда. Бабушка тем временем умолкла, и он отлично знал, почему. — Перед самыми родами, — с надсадной скорбью произнесла она, — у твоего папаши случилась командировка здесь, в Сеуле, и он привёз её собой, слишком переживал оставлять одну. Тут она родила тебя, вдалеке от её моря. И тут же и умерла.       Только совсем недавно Чимин стал осознавать, как много вреда ему причинила эта история. С самого детства он обозлился на незнакомого отца за то, что тот увёз мать из Пусана в Сеул. Будто в действительности она умерла из-за этого. Теперь же он становился достаточно взрослым, чтобы осознавать: эта женщина погибла бы в любом случае. В независимости от того, выходили ли бы окна её палаты на Пусанский пляж или на внутренний дворик Сеульского роддома.       Они с бабушкой молча ели в шипении музыки по радио. Порой бабушка включала старые баллады, но их Чимин не признавал, и теперь играла третья симфония Брамса. Ничего, кроме классической музыки, он слушать не мог, да и к той привык исключительно из-за привычки слышать её на танцах. Третья симфония была хороша, но успела приесться: у этого канала был скудный список композиций. Песни, в которых были стихи, словечки, какие-то истории — действовали Чимину на нервы: он не мог ни расслабиться, ни уйти в задумчивость, и только вынужден был тяготиться чьими-то чужими заботами. По этой же причине ему было крайне тяжело читать то, что ему давал Дэнни.       Была только одна песня на незнакомом языке, которая нравилась ему, но он не знал ни её слов, ни её названия. Он танцевал под неё вальс вместе с Су Шиён, ещё будучи совсем маленьким, незадолго до того, как Хан Сокгю взял их обоих в свою группу. После он слышал, как под неё танцевали и другие, но рядом как назло никогда не оказывалось кого-нибудь знакомого, кто мог бы подсказать, что это была за песня.       После ужина бабушка вернулась к себе на кровать, а Чимин отправился в душ. Выйдя чуть погодя, он застал её спящей и решил последовать её примеру. Дэнни и сегодня не явился… и, наверное, не явился бы назавтра тоже. Чимин погасил свет, и комната погрузилась в полумглу. Через глухое окошко кухни захаживал тусклый свет фонарей. Бабушка мерно посапывала. Лежа на кушетке, Чимин задумчиво рассматривал ссадины на руках.       «Греческий огонь», — думал он. Дэнни заставил его вычитать кое-что про греческий жидкий огонь. Зачем? Им пользовались византийцы в войнах. Этот огонь нельзя было потушить водой. Дэнни говорил, что с самого своего младенчества и до нынешних дней человечество неустанно развивалось в пяти вещах, делавших их исключительными среди прочих млекопитающих: язык, религия, наука, искусство и способы изощрённо убивать друг друга.       «Эти столпы никогда не изживут себя, тяга к ним — исключительная особенность человека. Наши с тобой коллеги-бизнесмены, как легальные, так и нелегальные, зарабатывают на более низменных желаниях человечества: еда, какие-то элементы быта и роскоши, секс, алкоголь, наркотики. А вот мы…» Чимин попросту не понял, что это значило. Дэнни собирался продавать жидкий огонь?       «Он же был на войне… ну, скажем, вооружение, но как? Он поплывёт во Владивосток, это Россия. При чём тут она, если он был в Африке?» Чимин не поленился проверить: он пробрался к большой карте в одном из школьных кабинетов и убил полдня на поиск этого города. Был-ла-ди-бо-сы-тхо-кхы. У самого моря. От названия веяло неизведанными диковинными мирами, которые невозможно было постичь одним только воображением. Почему-то Чимину казалось, что ему загадывали загадку, ответить на которую было критично важно. Дэнни не позволял себе обмолвиться и словечком просто так. Всё было мозговым штурмом. И теперь он исчез… он предупреждал, что такое будет случаться, но исчез слишком уж основательно. Нет, это исчезновение тоже было частью обучения. Дэнни попросил его быть терпеливым и следом же испытал терпение? Или же Чимин сходил с ума и от скуки выдумывал то, чего не было?       «Я хочу тоже, — думал он; в груди становилось тесно, — я хочу тоже во Владивосток. А Белый, он, наверное, поплывёт? Конечно, поплывёт, он не заслужил, но он поплывёт, как миленький». Таким невыносимо одиноким Чимин себя чувствовал редко. Целыми днями его одолевала тоска. Он всегда хотел попасть в семью, но хотел для защиты, для места под крышей, для безопасности. Прежде он не задумывался об этом, но во всю его жизнь он вполне мог дни напролёт проводить в одиночестве. И его это не коробило. Однако в лице Дэнни он приобрёл друга, в их совместном деле — новый, быстро ставший незаменимым смысл вставать по утрам. И хотя почти сразу он прочувствовал, что дружба для Дэнни — всего лишь один из многочисленных инструментов ведения дел, сам он проникся этой дружбой до мозга костей.       Фонарь за окном помигал, и блики теней заполнили комнату. Глядя на ссадины на руках в полумгле и от нетерпения аккуратно трогая их пальцами, Чимин повторял, что должен набираться терпения.