Когда солнце было богом

Юнги смотрит на себя в отражении зеркальной поверхности моря. Чёрная рубаха, чёрные штаны, чёрные ботинки – и всё с отливом в глубокий зелёный, такой, что и не заметишь, пока не присмотришься. И глаза сегодня его – слепой тлеет углём, здоровый горит обсидианом. Солнце приближается к зениту – Юнги греет холодные руки в тёплых брызгах прибоя. А потом заходит дальше, по колено, по пояс, по грудь. И становится зябко, потому что вода там – ледяная, непрогретая, арктическая. Рыбы на повязке покрываются снежинками и забавно пучат стеклянные глаза. - Где же ты ходишь, глупый? – бормочет себе под нос Юнги. И тянет бледную, белую ладонь к ласкающим лучам. - Я здесь. Чимин стоит на берегу, укутанный в золотые, расшитые драгоценными камнями, одежды. Они струятся, облегая фигуру, и Чимин не идёт – плывёт по серо-коричневому песку босыми ногами. И не заходит в море. На шее у него меховой воротник, дорогой, пушистый, тёплый – Юнги улыбается, представляя, как он щекочет шею. - Наверное, было бы лучше, если бы ты не приходил, - Юнги отворачивается и смотрит на линию горизонта. Глаз начинает противно ныть, но Юнги не поддаётся на слабость. - Наверное, - Чимин пожимает плечами, и весь его наряд звякает, звенит, переливается в такт изящному движению. – Но я хотел тебя увидеть. - А я хотел… тебя коснуться. - Я тоже, - Чимин задумчиво накручивает длинную цепочку серьги на палец, увенчанный золотыми кольцами. Весь его вид по сравнению с Юнги так и лучится богатством. - Сегодня какой-то праздник? – спрашивает он, хотя знает всё наизусть уже несколько тысяч лет. - Прощание с Солнцем, - Чимин аккуратно заходит в воду по лодыжку, подбирая полы одежды. – Зима совсем скоро. - Значит, не увидимся ближайшее время. - Значит, не увидимся, - Чимин вздыхает. – Я не могу подойти ближе. - И я не могу. Ты замёрзнешь. - Глупый, я не умею. Юнги смеётся хрипло, немного простужено. Зима не идёт ему на пользу в южных регионах. - Посмотри на меня, - умоляет Чимин. – Я же знаю, что тебе хочется. Это ведь больно. И Юнги смотрит слепым глазом на одетого в золотой распахнутый ханбок Чимина. Глаза у него сегодня красные, с жёлтым ободком вокруг радужки – и печальные, добрые, в невыплаканных слезах, слегка воспалённые и опухшие. - Я передумал, - Чимин прячет лицо в ладонях, - не смотри. Или смотри, но не так. Юнги внимает повязку – она перестаёт быть тёмной и светится в его руках первыми солнечными лучами, согревающими землю. Но – не воду. Повязывает её на здоровый глаз, затягивает узел как можно туже, прихватывая чёрные пряди, и тлеющим бельмом разглядывает своего Чимина с головы до ног. - Ты прекрасен, - говорит он. – Я хочу к тебе. И Чимин идёт к нему навстречу. Мочит ханбок, шипит, кусает губу, теряется в клубах белого пара, но идёт. - Остановись! – кричит ему Юнги, бросаясь по волнам чёрной молнией. – Дурак, остановись сейчас же! Он касается его всего на секунду – и боль по всему телу невыносимая, и жар разъедает вены, кости, плоть. Но Юнги больше не кричит, лишь стискивает зубы и шепелявит прикушенным в агонии языком: - Вернись на берег. Немедленно. - Я не… Я хочу к тебе, - повторяет Чимин его же фразу, но, повинуясь, бредёт обратно. И его золотые одежды – горят. - Я соскучился по тебе так сильно, - бормочет он себе под нос, играясь с огнём в ладонях. - Поэтому тебе не стоило приходить, - Юнги подходит так близко, как только возможно, но это всё равно – далеко. - Мне нравится, как на тебе смотрится чёрное. Я не мог не прийти. И оба они это знают. - Без тебя холодно, - роняет Юнги капли слов. - Без тебя – слишком жарко. Когда-нибудь я сгорю. - Глупости. - Ну да. Зато ты улыбаешься. - Конечно, - говорит Юнги. Повязка на глазу пропитывается влагой. – Я люблю тебя. Чимин измученно кривит губы в улыбке: - Я тоже, хён. Хочу тебя поцеловать. Юнги снимает пояс со своего чёрного ханбока и осыпает его множеством поцелуев. Мелкие, поспешные, они мажутся по шёлку и серебряным нитям неровными мокрыми пятнами, и всё это – для него. - Забери, - просит Юнги. – Забери мою душу, бессердечный. - Только после того, как ты вернёшь мою, - Чимин подбирает с песка брошенный пояс, который в его руках загорается алым, за ним – повязку, которую Юнги поспешно срывает и бросает вслед. – Спасибо. – И прижимается своими губами туда, где были губы Юнги совсем недавно. Юнги его уже не слышит: он бежит в море, по колено, по грудь, по горло, пока не тонет в самой его пучине. Губы его горят солнечными поцелуями.