Любовь с привкусом моторного масла

Это было вечером, в середине недели. Дождь только перестал, и в окне отражались городские огни, будто расплывшиеся в тёплой воде. В комнате пахло табаком, апельсиновой кожурой и чем-то кожаным — запах куртки Эджи, брошенной на кресло. Папирус стоял у шкафа, перебирая какие-то тряпки, в лёгкой домашней майке, которая почти ничего не скрывала. Эджи смотрел на него от дверного косяка. Молча. Долго. — Чего уставился? — Папирус бросил взгляд через плечо. — Считаю, сколько ещё раз ты можешь пройти мимо, прежде чем я тебя схвачу. Папирус фыркнул, но когда в следующий раз повернулся, Эджи уже был рядом. Губы встретились резко. Не поцелуй — нападение. Притяжение, накопленное за день, сорвавшееся без предупреждения. Эджи вжал Папируса в дверцу шкафа, ладонью прижимая его за талию, вторая — в волосы, сильнее, чем нужно, но именно так, как тот любил. — Медленно, — выдохнул Папирус, — мы никуда не спешим. Эджи хрипло усмехнулся. — Ты говоришь это как человек, у которого поджилки дрожат. — А они и дрожат. Они не разрывали одежду. Не спешили. Это был тот случай, когда ты хочешь прочувствовать всё — каждое прикосновение, каждый выдох. Папирус стянул с Эджи футболку, проводя пальцами по животу, по рёбрам, по татуировке, которую знал уже наизусть. Целовал в шею, ниже, ниже… пока тот не зашипел и не вцепился в него, не выдержав. — Чёрт, ты меня убьёшь… — Только если медленно, — мурлыкнул Папирус, вжимаясь бедром. Постель скрипела, но не громко — ритмично. Их движения были то медленными, как волны, то резкими, как электрические разряды между телами. Папирус стонал тихо, запрокидывая голову, когда Эджи ловил чувствительные точки, зная его лучше, чем он сам. Пальцы, губы, дыхание — всё было вовлечено. Это не был просто секс. Это была связь. Контакт. Танец. — Скажи, что ты мой, — прошептал Эджи, прикусив ухо. — Уже тысячу раз говорил… — голос у Папируса дрожал. — А я хочу тысячу первую. — …твой. И когда они кончили вместе — в сплетении, срываясь с дыханием, с ногтями на коже и тёплыми стонами в темноте — мир сжался до одного простого ощущения: Никого больше нет. Только они. Только сейчас. И всё правильно. Позже, лежа в темноте, Папирус спросит: — Мы вообще когда-нибудь наиграемся друг другом? — Никогда, — пробормочет Эджи, поглаживая его по бедру. — Ты слишком охренительный, чтобы наскучить. — Ты тоже, кстати. Хотя и грубиян. — Для тебя — всегда.