История

      День запомнился смутно, оно и понятно. Голова трещала так, будто вот-вот взорвется, и попытка увидеть дивный мир была не засчитана: белый потолочный свет ударил прямиком в глаза. Третьякова, недовольно поёжившись, укуталась в одеяло с головой, и пролежала так ещё минуты две. А затем, осознав всю тяжесть ситуации, резко откинула одеяло, и увидела пред собой рыдающую мать, и стоящего над нею нервозного отца.       — Милая, ты как? — оживился Владимир, увидев, что дочь пришла в себя.       — Я… в экстазе, — нехотя отвечает Мария. От собственного голоса бьёт в висках, будто в церковные колокола, и девушка вновь невольно ёжится. — А что, собственно, произошло? Ничего не помню…       — Неудивительно, — отозвался подошедший врач. Все внимание семьи вмиг переключилось на него. — Меня зовут Игорь Валентинович, доброй… ночи, — взглянув на наручные часы, выдал доктор. — Вы, Мария, потеряли сознание. Утром не ели, правильно понимаю?       — Да я и вчера то не особо ела… — Третьякова с опаской глянула на Игоря. Тот, в свою очередь, возмутился, закатывая глаза:       — Мария, вы в своём уме? Почему?! — врач сел на постель рядом, аккуратно сжимая ее руку в своей.       — Времени нет совсем. Одиннадцатый класс, сами понимаете, — пробормотала Мария, пожимая плечи, как ни в чем не бывало.       — Маня, милая, ну ты с ума сошла? — вмешался отец, поглаживая дочь по плечу.       — Я в порядке, — твёрдо ответила девушка, прикрывая глаза. — Оставьте меня в покое, я хочу спать.       — Вряд ли ваше состояние можно назвать порядком, — фыркнул Игорь. — Но с вами соглашусь, нужен покой, — врач аккуратно "выгнал" родителей, и удалился сам, дабы не мешать Марии. Та тяжело выдохнула, устраиваясь поудобнее.       Ночь прошла не лучшим образом: пробуждения каждые пять минут раздражали, едва ли не сводя с ума. Благо ничего не снилось, не хотелось особо задумываться над тем, к чему, зачем, как бороться. Да и Третьякова не верит в это, всему ведь есть логическое объяснение.       Часы едва пробивают шесть утра по московскому, когда Мария все ещё нежится в постели, птицы мало-помалу начинают распеваться, сонные водители пытаются не заснуть по пути на работу, а в больнице уже суета, когда в палату входит миловидная медсестра. Ее появления вполне хватило, чтобы Третьякова окончательно проснулась, и, приведя волосы в порядок, села на кровати.       — Доброе утро, — поздоровалась медсестра. — Я возьму у тебя немного крови.       — Доброе, — ответила Мария. — Надеюсь, не все мои пять литров? - девушка усмехнулась, закатывая рукава пижамной рубашки.       — Нет конечно, — медсестра усмехнулась в ответ, подготавливая шприцы. — Как самочувствие? — игла вошла в вену с неким хрустом, заставляя Третьякову прошипеть от боли. Алая кровь заполнила колбу. Выглядело эстетично, а красота, как известно, требует жертв.       — Пойдет, — бросила Мария, закрывая глаза. Медсестра, не желая больше тревожить пациентку, набрала еще две наполовину полные колбы, и удалилась из палаты, оставляя Третьякову наедине с самой собой. Та, в свою очередь, ввиду сильной усталости, уснула быстро.

***

      Вновь она не выполняет то, что было задано на этот урок. И вновь оказывается около кабинета, в который не войти, постучать страшно. Мария борется. Точнее пытается бороться. Внутренний страх и чувство того, что что-то обязательно пойдет не так, как должно, одолевает её, захлестывая с головой. Три легких, неуверенных стука. Дверь со скрипом открывается. Назад дороги нет.       — Можно? — робеет Третьякова. Голос едва дрожит, что вызывает у преподавательницы исключительно волну смеха.       — Ну раз осмелилась, то проходи, — безразлично бросает Лукина, окидывая ученицу оценивающим взглядом. Мария, выбросив все мысли, оставив только и вправду необходимые, входит в кабинет, захлопывая дверь. По привычке садится за первую парту, и усмехается где-то внутри: здесь она бывает значительно чаще, чем получает хорошие отметки. И смешно, и грустно.       — Готовься, я сейчас, — Лаура стремительно поднимается с кресла и быстрым шагом направляется к выходу из кабинета, оставляя девушку одну. Третьякова, конечно же, ничего не повторяет, будто пришла просто так, в гости, и, подойдя к столу преподавательницы, старалась как можно быстрее найти там что-либо... необычное. Однако, не найдя там ничего подобного, вернулась на место. Ничего, кроме... Одинокой, не подписанной тетради. Интрига берет верх, но, оценив свои шансы на успех, и как скоро вернется Лукина, девушка таки решает ничего не делать. А возвращается преподавательница, к слову, совсем скоро.       — Можем продолжать, — женщина вошла в кабинет, закрывая за собой дверь. В её руках – бледно-жёлтые орхидеи, обернутые в плотную бумагу. Лаура приближается к девушке, и аккуратно кладёт букет на парту, присаживаясь рядом.       — Красивые, — подмечает Мария, едва касаясь руками нежных цветов. Казалось, они до безумия хрупкие, и вот-вот рассыпятся под ее натиском.       — Нравятся? — спрашивает Лукина, наблюдая за разгорающимся огоньком в глазах ученицы, похожим на детский задор. Та лишь поднимает свои невероятной красоты очи на преподавательницу, чего-то явно не понимая. С чего вдруг такая теплота? Нежность? Что это? Лауру так сложно понять... — Это тебе, — сложив руки на груди, выдает женщина, окончательно выбивая девушку из колеи.       — Ч-что? — переспрашивает Мария, нервно усмехаясь. Чувства есть, и они, причем, гораздо сильнее, чем Третьякова думает. Они разрастаются день за днём, с новой силой, постепенно исчезает чувство окрыленности, и возникает боль. Боль от осознания, что не имеешь никакого права даже просто лишний раз посмотреть на человека, совершенно без повода на то. О каких прикосновениях может идти речь?       — Цветы, говорю, тебе. Глупенькая, — Лукина тихо усмехается, обхватывая лицо девушки в свои теплые руки, и... Заглядывает ей в глаза. Складывается впечатление, что женщина хочет залезть куда-то в душу, не иначе. Мария, не задумываясь ни на минуту, подается вперед, встречаясь с губами Лауры, однако та лишь усмехается, отстранившись. — Ну? Куда ты так торопишься? Теперь у нас впереди... Чуть больше вечности, — женщина улыбнулась, изучая черты лица девушки.       — Такие сладкие губы, — шепчет Третьякова, разглядывая исключительно то, что хочется целовать раз за разом, при том безостановочно.       — Неугомонная, — Лаура позволяет девушке сделать то, к чему она так стремится, и, подарив нежный поцелуй, прижимает Марию к себе, пытаясь "утопить" в любви.

***

      Подрывается Третьякова средь белого дня с досадным осознанием: всё было не по-настоящему, а лишь во сне. Да и вообще, какой толк начинать отношения с человеком, втрое старше тебя? Чувства, а особенно их взаимность – безусловно приятно, однако вечные слухи, необходимость скрывать… Не стоит оно того. И к тому же… Кто знает, что чувствует Лукина? Жаль, в голову ей нельзя залезть…       Повернув голову всего на десяток градусов, Мария видит целую корзинку различных фруктов: и бананы, и любимые мандарины, даже яблоки "правильного" сорта. А виновник пополнения витаминов в организме стоит лицом к окну, прямиком на холодном воздухе. Ветер едва развевает подол халата стоящей женщины, а та, в свою очередь, стоит в давно известной позе – руки на груди. И, почувствовав на себе взгляд, она оборачивается, направляясь к кровати. Сев, Лаура посмотрела в глаза девушке. Такой же пронзительный взгляд, как и во сне.       — Как чувствуешь себя? — спросила Лукина, аккуратно заправляя прядь волос за ушко ученицы.       — Я… нормально, — твёрдо ответила Третьякова, пытаясь не вспоминать о сне, даже не давать себе поводов.       — Не переживай. Я рядом, — Лаура взяла руки девушки в свои, пытаясь согреть. Надо же… Такие же тёплые… Как во сне.