История

      Дело близилось к глубокой ночи, и Лукина с Третьяковой, вдоволь насладившись объятиями и поцелуями друг друга, вдобавок вкусной едой из ресторана, который всю сознательную жизнь Марии советовал её отец, и теперь то Третьякова, трижды прикусив щеки от того, насколько это вкусно, поняла, к чему всё было. Таки решили заняться тем, ради чего женщина, собственно, пришла.       — На чем мы остановились? — спросила Лаура, листая учебник. Ее лицо мгновенно приобретает серьёзность, даже несмотря на то, что буквально несколько минут назад она улыбалась, едва ли не срываясь на смех.       — Мы остановились на приятном, — прошептала Мария на ушко женщине, целуя ее в щеку.       — Полный разбор Второй мировой, так? — уточнила Лукина, желая сейчас сосредоточиться на своём предмете, а не девушку. Обязательно, но позже.       — Да, так, — разочарованно вздохнула Третьякова, отстранилась, поправляя платье, уже окончательно потеряв надежду на взаимность. И, внутренне удивившись внезапному холоду со стороны преподавательницы, сосредоточилась. Женщина продолжила:       — Хорошо. Первого сентября 1939го года…       Объясняла Лаура долго: слишком уж долго девушка отсутствовала, многое пропустила, но Мария, кажется, схватывала всё налету. Недаром ведь она прозвана отличницей. Были, безусловно, непонятны некоторые моменты, однако спасало одно – замечательный педагог и ее навыки. И когда логическое завершение стало казаться совершенно нереальным, Лукина, заметив усталость Третьяковой, закрыла учебник, покосившись на часы. Без двадцати одиннадцать ночи. За такие выходки в больнице уже бы давно отхлестали всем, чем только возможно. А это, в свою очередь, очень напоминало какую-нибудь колонию, при том явно не самую лучшую. Завтраки, к слову, тоже там были похожи на пищу заключённых, хотя, можно было даже поспорить, что и у тех они лучше.       — Припозднились мы с тобой что-то, — заключила Лаура, посмотрев на наручные часы, и даже сверив их для достоверности с настенными кухонными. — Родители где?       — В гостях у знакомых, — устало отозвалась Мария, нехотя поднимая глаза на женщину. Забавно: раньше могла смотреть, не отрываясь, пытаясь выискать в ней хоть один недостаток (и не находила!), а сейчас… Эта самая женщина ее и утомила. Однако утомила не собой, а своими рассказами, и не то, чтобы её было неинтересно слушать... Скорее истории обо всех военных переворотах утомляли. А так... Всю жизнь бы слушала.       — Досадно. Я поеду, — Лукина принялась энергично вставать, собирая в сумку свои оставленные на столе вещи, и с трудом растормошила девушку, дабы та открыла ей дверь. Третьякова вдруг резко очнулась, спрашивая:       — А досадно то почему? — ученица зевнула, с трудом перебирая ногами.       — Познакомиться хотела, — Лаура накинула пальто, самостоятельно проворачивая ключ в двери. В голове девушки возник вопрос, нужна ли она здесь вообще, коль преподавательница так прекрасно справляется одна.       — Вам это зачем? — возмутилась Мария, наблюдая на себе удивленный взгляд женщины.       — Ты с ума сошла? Мы на "вы"? — Лукина едва ли не перешла на крик от негодования, заставляя девушку окончательно проснуться.       — Не злись, — Третьякова поцеловала женщину в губы, прижимаясь к ней. Сейчас хотелось только ощущать тепло близкого человека и ничего более, однако усталость все же брала верх.       — Иди спать, — Лаура провела рукой по спине девушки холодными руками, отчего та пустила целую волну мурашек, невольно ёжась. Женщина усмехнулась, целуя ученицу в щеку, и наконец ступила за порог, перед уходом бросая тихое: — До завтра. Сладких снов... — после чего, закрыв дверь, Мария галопом понеслась в спальню, понимая, что родителей она сегодня не дождется, и с этой мыслью заснула, уже не в силах просто глаза открыть, что уж говорить о телефоне. Тот, кажется, и подавно ночевать остался на кухне.       Не услышав утром будильника, Третьякова проспала, порядком, около четырёх занятий, и открыла глаза, когда солнце уже сполна проникало в её комнату сквозь светлые шторы.       Облака неторопливо плыли по голубому небу, солнце сияло ярче, чем следовало бы в этот период московской осени, и природе оставалось удивлять, людям, соответственно, задумываться: почему нет дождей? Где снег? Что вообще творится? Синоптики лишь неловко улыбались, прогнозируя ужасающие ливни в столице и области, а на следующий день видя, как всю Москву заливают не дожди, а солнечные, греющие лучи. Впрочем, москвичи пока подвоха и не чувствовали. Снег в октябре еще никто не отменял.       Распахнув шторы, и, кажется, осознав масштаб трагедии сполна, Мария завозилась, пытаясь найти хоть одну тетрадь, однако её остановил внезапный стук в дверь. Не раздумывая ни секунды, прямо с карандашом в зубах, девушка понеслась ко входу в её цитадель сумасшествия. Уже приготовившись возмущаться на родителей за столь длительное отсутствие, всё еще держа орудие убийства листов бумаги в зубах, Третьякова открыла дверь, удивляясь:       — Андрей?! — на лице одноклассника заиграла идиотская улыбка, и тот, держа целую корзинку фруктов в руках, произнёс:       — А кто еще? — Макаренко вальяжной походкой, свойственной ему, исключительно по которой девушка его и узнавала - слишком уж часто любил менять прически: то с каре, то вообще налысо побреется, мол всё, Маня, в армию, то вообще в блондины заделается; направился прямиком в квартиру, рассматривая её, и критикуя всё, что встречал на своём пути. — Ждешь кого-то что ли? — спросил Андрей, заметив на столе бокалы, и повернулся к девушке лицом, вскидывая бровь. Парень взял со стола один бокал, пытаясь вынюхать содержимое, и остановился на каком-то, очевидно, очень вкусном фруктовом вине. Мария лишь мысленно стукнула себя по лбу, с горем пополам выкручиваясь:       — Тебя и жду, — выпалила Третьякова, отнимая бокал, и поспешив убрать со стола до того, как Макаренко всё поймет. Но тот лишь по-детски, что ему, кстати, тоже свойственно, усмехается, выдумывая различные сценарии у себя в голове, и садится за стол, ставя туда корзинку. — Слушай, Ондрик, — продолжила Мария, вымыв посуду, и закрывая кран. — Ты ведь знаешь, я человек прямолинейный.       — Ну и? — спросил Андрей, явно не понимая, к чему девушка клонит.       — Так какого ты, извини меня, приперся, Макаренко? — вскрикнула Третьякова, абсолютно теряя более-менее уравновешенное состояние. Ещё бы - с ее графиком на две недели, горой заданий, которую можно сравнить с Эверестом, ну или, в крайнем случае, с Эльбрусом, так еще и возможности видеться с Лукиной оставляли желать лучшего. Достаточно веский повод, чтобы выплеснуть на кого-нибудь свои эмоции. Уж особенно на того, кто бесцеремонно врывается в твоё личное пространство и собирается в нём доминировать.       — Анастасия Георгиевна жаловалась, что тебя на занятиях нет, вот и пришел тебя проведать. А тебе, оказывается, не до меня, свидание же, — терпеливо ответил Андрей, сжимая челюсть едва ли не до хруста, дабы не сорваться на девушку. Слишком уж сильно проникся, и слишком уж сильно не хотел терять её по пустяку. Одним словом - повзрослел, но она, кажется, предпочитает постарше, и без внушительного достоинства меж ног.       — А мне, конечно же, очень интересна эта ее геометрия, — фыркнула Мария, игнорируя колкость с его стороны, и медленно остужаясь. Незначительно, но всё же.       — Да знает она, что тебе по барабану. Не кричи, прошу тебя, — Макаренко, поднявшись со стула, приблизился к девушке, приобнимая ее за плечи. Где-то на этом моменте должна была из неоткуда появиться Лаура Альбертовна, громогласно заявляя: «Детский сад, подготовительная группа», сопровождая действо громкими хлопками в ладоши. Однако этого не случилось, и, взяв инициативу в свои руки, Третьякова отстранилась от парня, поймав его взгляд, и поспешила объясниться:       — Тебе, кажется, пора? Давай, очередная твоя подстилка ждать явно не будет, — девушка горько усмехнулась. Всё же воспоминания о девятом-десятом классах оставили мощный отпечаток, особенно когда Мария застала их целующимися в кладовой, куда по несчастливой случайности зашла. Плакала. Долго. Даже дни не могла сосчитать, сколько прорыдала. А потом прошло – Лукина заменила.       — Я теперь многое осознавать начал. И подстилок больше не хочу. Ты – единственная причина моих грёз, — выдал Андрей, в надежде заполучить хоть одну слезинку в ответ на шикарную, пусть и недолгую, речь, однако девушка лишь усмехается, отшучиваясь:       — Ага. И мастурбации, — ущипнула Мария, выпроваживая парня за дверь. И, услышав победный хлопок, девушка скатилась по ней, томно выдыхая.       Делать абсолютно ничего не хотелось, но всё же надо было – конец четверти близко, а насечку прогулов больше, чем самих оценок. Бегать по преподавателям на каникулах не хотелось, от слова совсем, поэтому, взяв себя за руки, Третьякова поднялась, обретая боевой настрой, но, стоило ей сделать один только шаг от двери, как в нее постучали. Разогревшись до состояния кипения за долю секунды, Мария развернулась, дергая за ручку.       — Привет, Машуля, — мать сразу полезла к дочери с распростертыми объятиями. Остыв также быстро, как и разгневавшись, Третьякова расслаблено улыбнулась, обнимая в ответ. К ним присоединился отец, до того стоявший за спиной матери.       Обменявшись парой слов о своём состоянии, Мария выяснила причину столь длительного отсутствия родителей, и направилась к себе в комнату, желая как можно быстрее закрыть свои пропуски. Вскоре семья, уже в полном составе, села ужинать. Мать про корзинку с фруктами не допытывала, а отец, кажется, и подавно внимания не обратил, однако зашел к девушке, когда она уже собиралась спать. Это входило в привычку.       — Спишь? — уже по обыкновению задал Владимир столь глупый вопрос.       — Прокрастинирую, — отшутилась Третьякова, украдкой глядя на отца. Он усталый, но не так, как обычно: прямо на лбу написано, что тот валится с ног, и еще чуть-чуть - и всё, туши свет, сдал позиции. Зажмурив глаза, Мария слегка мотнула головой, и заметив это, Владимир выпрямился, улыбнулся, но получилось всё же вымученно, как ни крути. — Всё в порядке? Пап?       — Нет, Маша, всё в порядке. Просто на работе завал, — мужчина едва коснулся руки дочери, задумываясь, как грамотно сформулировать то, зачем пришел. Прошло с минуту времени перед тем, как он всё же начал: — Я знаю, что у нас дома кто-то был. Пакеты видел в мусорке. Это ведь не Андрей, правда? — спросил Владимир, переводя взгляд на дочь. Та стушевалась, неуверенно отвечая:       — Верно, — всё же ответила Третьякова, боясь, кажется, самой себя. Что он ей сейчас скажет? Что видел их целующимися в окне? Выгонит к Лауре жить? Она бы, конечно, рада, но не при таких ведь обстоятельствах. Неизведанность всегда пугает. Сейчас больше всего.       — Знаешь, Маша... Я прожил долгую жизнь, кроме твоей матери у меня было... Кхм... Много женщин, но нашел счастье только в ней. И в тебе, — мужчина, усмехнувшись, ткнул дочь в нос, улыбаясь. — И хочу спросить только одно: ты уверена в том, что этот человек - твоё счастье? — и Мария, не раздумывая ни единой секунды, моментально твердо ответила:       — Да, — и Владимир вновь улыбнулся, заключая дочь в теплые объятия. В последнее время они стали поистине близки, как и следовало все эти годы. Не повод ли для радости? Повод, безусловно...       Недели летели, словно сумасшедшие, не зная полноправности времени. Лукина по-прежнему приходила по вечерам, они занимались историей (или не всегда только ей), а затем еще долго болтали о жизни, бессмысленно валяясь на большой, мягкой кровати. И вот наконец настал один из дней X - день, когда Третьяковой наконец предстояло выйти на учебу спустя, фактически, полтора месяца отсутствия.       Подготовка началась еще задолго: сначала моральная, ведь предстоит столько раз выслушать, что девушка чрезвычайно долго отсутствовала, столько раз рассказать историю своей пропажи, скрывая самое главное, и, наконец, влиться в учебный процесс, коим являлась заключительная неделя. Затем всё же физическая: учебники, форма, внешний вид, и всё прилегающее.       И, когда девушка встала за три часа до начала учебного дня, полностью собралась, проверяя сумку едва ли не каждые десять минут, поймав на себе ощущение, будто она - тот самый первоклашка, которого Мария не так давно провожала в его класс, мать пожелала ей всего самого наилучшего, и пазл окончательно сложился: Третьякову можно было официально поздравлять с первым учебным днем в её жизни. С дебютом.       Владимир лично вызвался отвезти дочь в учебное заведение, покуда ей в действительности нужно было сопровождение: мало ли, от эйфории потеряет рассудок? И, на удивление, по дороге они не собирают ни одной пробки, будто весь мир сжалился над ними в этот торжественный день.       Улыбка не сползает с лица Третьяковой, и, попрощавшись с отцом, она забегает в здание, уже на пороге встречаясь с не менее радостным лицом вахтерши, однако и удивление играет важную роль. Они обмениваются лишь несколькими словами, девушка обещает оставить диалог на потом, и старушка, смирившись, провожает ее добрым взглядом.       До начала занятий, кажется, еще целая уйма времени - пятнадцать минут (для их класса, по крайней мере), однако Мария уже оказывается в кабинете, и все ребята, присутствующие там, объединяются, обнимая девушку, едва ли не ломая её. Третьякова усмехается, и к ней подходит Макаренко, целуя в щеку. После чего, абсолютно случайно, Мария встречается с явно неодобрительным взглядом Лауры.       Женщина аккуратно, дабы не заметил никто из класса, указывает девушке на входную дверь кабинета, и спешит его покинуть. Третьякова выходит в коридор лишь спустя минут семь, когда одноклассники нехотя её отпускают, и теряется, не наблюдая женщину, но, взглянув на дисплей телефона, видит СМС, и направляется туда, куда написала Лукина. Странно. Проучившись здесь одиннадцать лет, хватило всего полтора месяца, чтобы совершенно забыть расположение кабинетов, а уж тем более раздевалки, доступ к которой есть только у завучей. Уже даже Лаура успела получить этот статус, а Мария всё на больничном...       С трудом найдя нужное место, Третьякова аккуратно толкнула дверь, наблюдая весьма внушающую картину: Лукина, стоя спиной ко входу, разглядывала, очевидно, очень интересную стену. Но, услышав протяжный скрип, женщина обернулась, неподдельно улыбаясь, и прошептала:       — Иди ко мне, — Лаура протянула руки, подзывая девушку к себе. Мария, улыбнувшись в ответ, закрыла дверь, быстрым шагом направляясь в сторону преподавательницы. Третьякова, буквально, упала в объятия женщины, растворяясь в них от теплоты родных рук. — Ма-а-нь...       — Ау? — отозвалась Третьякова, поднимая на преподавательницу взгляд. Всё же рост имел большое значение. И возраст... Только это волновало меньше всего.       — Я скучала, — Лукина впилась в губы девушки жарким поцелуем, прижимая ту к одному из шкафчиков. Мария с грохотом впечаталась в него, но даже на это уже было глубоко плевать. Сейчас она полностью отдалась эмоциям и ощущениям, едва успевая отвечать на нахлынувшую страсть. Лаура, обвив руками талию девушки, спустилась к шее, постепенно расстегивая её блузку, однако остановилась посередине, разрывая поцелуй, и прислушалась.       — Ну что-о? — недовольно протянула Третьякова, рассчитывая явно не на такое продолжение, однако женщина поспешила её заткнуть:       — Тш, — Лукина поставила палец к губам девушки, отчего та моментально замолчала, и теперь уже обе напрягли слух. Услышав стук каблуков где-то в середине коридора, Мария, не теряя ни минуты, начала застегивать блузку, поправляя блондинистые локоны и смазанную помаду. Лаура ловким движением руки поправила спадающие пряди, пряча объект своего обожания в душевую. Девушка, фырча от недовольства, всё же залезла туда, и в следующую минуту на пороге раздевалки показалась Людмила Александровна.       — Ой, Лаура Альбертовна, здравствуйте. Хорошо, что вы здесь. Я Машу Третьякову ищу, не видели? — спросила женщина, обводя взглядом помещение.       — Доброе утро. Не видела, — соврала Лукина, нисколько не стесняясь.       — Ладно, не провалиться же ей сквозь землю, правда? — усмехнулась Соболева, не замечая подвоха: дверь то в душевую всегда открыта, кому она нужна в школе? После изнурительных уроков физической культуры не в душ хочется, а в гроб. Ну или, в крайнем случае, домой. — Кстати, раз уж мы встретились. Надо обсудить нашу поезд...       — Ээ… Давайте позже, — перебила Лаура, не желая, чтобы девушка слышала подробности.       — Хорошо, как скажете. У вас все в порядке? — спросила Людмила, обводя завуча недоуменным взглядом.       — Да, все хорошо, — Лукина натянуто улыбнулась, после чего Соболева все же удалилась, закрывая за собой дверь. Третьякова вышла из душевой, окидывая женщину осуждающим взглядом.       — О какой поездке речь?       — У вас классный час после шестого, там и узнаёшь. До встречи, — Лаура поцеловала девушку в щеку, уходя вслед за Людмилой, оставляя Марию в ужасном смятении. Однако, недолго помявшись, Третьякова все же направилась на занятия, стараясь не забивать себе этим голову.       Учебный день прошёл удивительно продуктивно, и Мария в очередной раз убедилась, что для неё лучшее лекарство от отягощающих мыслей – собственная занятость. Однако важную роль для неё играет ещё и окружение. До безумия раздражало раз за разом ловить на себе осуждающий взгляд Андрея, мол: «Ага, попалась, всё я знаю. Сдам тебя с потрохами». Отвлекаться получалось не так уж быстро…       И, под конец дня, Соболева, во главе с Лукиной, всё же удосужились зайти в кабинет, дабы сообщить прекрасную весть:       — Прошу всех занять свои места, — монотонно заговорила Лаура. Мгновение – и все вновь оказались на стульях. Уже извлекли урок, что с этой женщиной пререкаться не стоит. — Хотим сообщить вам одну весть, и я доверю дело Людмиле Александровне.       — Класс, вы уже взрослые у меня, и, честно говоря, очень трудно осознавать, что мы с вами последний год, — Соболева заметно стушевалась, едва сдерживая слёзы. Лукина провела рукой по спине женщины, заглядывая ей в глаза, и та во мгновение успокоилась. — Я хочу, чтобы вы его запомнили. До каникул осталось ровно пять рабочих дней, и… Мы летим в Калининград!