История

      Всё рухнуло в один момент. Ноги подкосились сами собой, и теперь Третьякова сидела в тонких шортиках на мокрых от ливня дощечках, совершенно ни о чем не думая. Точнее – стараясь. В голове рой мыслей, от которых совершенно не избавиться. Она не плачет, и сердце ее бьется в привычном ритме.       Взяв волю в кулак, Мария с трудом поднялась, и быстрым шагом, стараясь не упасть, направилась в сторону домика Лауры. Постучав дважды, девушка услышала неторопливые шаги. Секунд пять – и Третьякова видит перед собой сонную Лукину, явно недоумевающую, что происходит.       — Ты чего? — наконец спросила Лаура, пропуская насквозь промокшую девушку в домик. Третьякова лишь молча опустилась на диван. Лукина, закрыв за нею дверь, томно вздохнула, укутывая ученицу в тёплый плед. Недолго думая, женщина отлучилась на кухню, и вернулась спустя пару минут, держа в руках чашку горячего чая, приземляясь рядом с девушкой. Протянув ей кружку и убедившись, что Мария действительно ее держит, Лаура заключила ученицу в свои тёплые, трепетные объятия, продолжая: — Расскажешь? — такой задумчивой и грустной Лукина в последний раз видела девушку в тот момент, когда родители торжественно объявили о двухнедельном домашнем режиме. Тогда из неё тоже слова клешнями вытягивать приходилось.       — Видимо, придётся, — Третьякова шумно выдохнула, едва подавляя подступившие к глазам слёзы. Лаура лишь сильнее прижала к себе ученицу, и Мария обняла в ответ, укладываясь головой на грудь преподавательницы. Размеренный стук сердца успокаивал, и сама девушка не успела заметить, как уснула, и, стоит заметить, надолго.       Утром ее будит не солнечный свет, проникающий в комнату, не будильник, и даже не навязчивое долбление в дверь, ставшее уже неотъемлемым элементом жизни Третьяковой. Она просыпается от прикосновений Лукиной, сжавшей тело ученицы в своих объятиях чуть сильнее, чем раньше. И, раскрыв глаза, девушка не сразу поняла, где находится, и в действительности ли здесь.       Просторная кровать с белыми, смятыми простынями, и солнечные лучи, еле прорывающиеся сквозь темно-коричневые шторы. Одеяло небрежно лежит в ногах, и лишь по той причине, что ночь в горячих объятиях и так была не холодной. Хоть сейчас картину пиши.       — Лаура… — полушепотом зовёт Мария, боясь в очередной раз прервать сон женщины, однако понимает, что без этого – никуда, и, перевернувшись набок, кладёт руку преподавательнице на талию. Нехотя открыв один глаз, и щурясь им от внезапного света, Лаура глядит на ученицу, а затем и вовсе прикрывает очи, хрипло отзываясь:       — Да? — женщина удобнее устраивается, немного ослабляя свою хватку, но не выпуская из объятий ни под каким предлогом. Сейчас девушка спокойна. Надолго ли?       — Я пришла к тебе вчера, да? Ничего не помню, — Третьякова потёрла пульсирующие виски, отчаянно пытаясь воспроизвести вчерашний вечер, однако кроме игры с одноклассниками и звонка матери вспомнить ничего не может.       — Неудивительно. Такая истерика, — Лукина наконец проснулась, таки осознав, что больше дремать не получится, и, высвободив руку из-под девушки, слегка помассировала конечность. Кровь прилила с неприятным ощущением, однако, не обращая на него никакого внимания, женщина поднялась с кровати, направляясь на кухню, и бросила вслед через плечо: — Пойдём завтракать.       — Только встали – уже завтракать? — возмутилась Третьякова, способствуя быстрому возвращению Лауры в спальню. Та, тепло улыбнувшись, сказала:       — Силы надо восстанавливать, Маня, — и развернулась, продолжая путь. Слова преподавательницы прозвучали, словно бальзам на душу, и девушка даже слабо улыбнулась в ответ. Мария, раскинув руки, легла, будто распятая, и прикрыла глаза, стараясь не думать о вчерашней трагедии.       Получалось откровенно плохо, виной тому воспоминания, связанные с отцом, не приводившие девушку ни к чему хорошему. Она то и дело сдерживалась, лишь бы истерично не закричать, подбирая под себя колени, и, уткнувшись в них, безостановочно рыдать, пока вода в теле не кончится. Физически и биологически это было невозможно, но кто знает… Такой родной. И так мало, чертовски мало времени, проведённого с ним.       Сжав ладонь в кулак, Третьякова собрала остаток едва восстановленных сил, и нехотя поднялась с тёплой постели, направляясь на кухню. Лукина ловко обращалась со столовыми приборами, и всего десяти минут хватило для того, чтобы перед ученицей стоял вкусный завтрак. Только аппетита не было, по весьма очевидным причинам.       — Маш, милая, хоть немного, — Лаура умоляюще взглянула на девушку, что ей совершенно не свойственно. Строгость – ее метод. А сейчас что? Любовь меняет людей, и это не сказки? Собственно, Мария поражается все больше и больше.       Вооружившись вилкой, Лукина наколола пару кусочков овощей, заставляя ученицу съесть их. Третьякова охотно подалась, медленно пережевывая, и бездумно глядя в одну точку. Лаура заботливо провела рукой по завивающимся от дождя волосам, перебирая их пальчиками, и невольно улыбнулась. Мария подхватила эту улыбку, поднимаясь со стула, и обвила руками шею женщины, целуя ее в щеку.       — Так, надо тебя растормошить. Давай, собирайся. Мне нужно в центр, забрать одну вещь, — приказным тоном отвесила Лукина, вновь превращаясь в деловую, статную леди. Взглянув украдкой на девушку, и узрев ее недопонимание, женщина расплывается в улыбке, невесомо накрывая губы ученицы своими, и размашистым шагом направляется в спальню. Показалось.       — А с Людмилой Александровной? Остальными? Что скажем? — спросила Третьякова, убирая остатки шикарного завтрака в холодильник.       Спустя пару минут Лаура всё же вышла из спальни, и уже в полной боевой: на ней чёрный деловой костюм, белоснежная рубашка под ним, и тёмный галстук, завершающий шикарный образ. Теперь все наконец-то встало на свои места, и непреклонной леди она останется до тех пор, пока не пройдут все переговоры. Мария дважды обводит ее очарованным взглядом сверху-вниз, произнося вслух лишь краткое:       — Красиво, — на что-то более эмоциональное она сейчас явно не готова.       — Давай, красавица спящая, иди, — усмехнулась Лукина, направляя ученицу в спальню, где уже лежали два подобранных для неё платья. Оба пришлись Третьяковой по вкусу, и, очевидно, приподняли настроение. Таки выбрав одно из платьев, девушка вернулась в зал, пару раз покрутившись перед преподавательницей. — Шикарно, Маня, — Лаура обняла ученицу за талию, целуя в висок. — Пойдём.       Представительницы прекрасного пола, взявшись за руки, вышли из домика, пытаясь незаметно уйти ото всех, и получилось. Самым сложным в плане оказалась часть с Людмилой Александровной – уж больно женщина переживала за состояние ученицы, однако убедить удалось. Сев в такси, Лукина сильнее сжала руку девушки, не отводя от неё взгляд. Третьякова, в свою очередь, глядела с абсолютно опустошёнными глазами. Доехали быстро, без пробок, и в этом огромный плюс НЕ столичных городов.       Какой-то небольшой ювелирный магазинчик, по которому явно не скажешь о нахождении в самом сердце города, внешне напоминающий что-то куда более… Странное. Однако, войдя внутрь, картина кардинально сменяется: приветливый персонал, яркий потолочный свет, белое помещение, усеянное довольными клиентами…       Лаура, подойдя к одному из свободных консультантов, называет какой-то код, и отлучается, пока Мария стоит в центре зала, оглядывая помещение. Встречают по одежке, как говорится. Женщина возвращается скоро, держа маленький пакетик в руках, и, взяв ученицу за локоть, выходит с ней на улицу.       — Держи, — Лукина протягивает девушке тот самый пакетик, слабо улыбаясь, и отчаянно пытаясь себя не выдать.       — Что там? — спросила Третьякова, раскрывая бархатную коробочку, найденную внутри. Добравшись и до ее внутренностей, обнаружила аккуратный кулон в виде ангелочка с цепочкой. — Вау, — в глазах девушки блеснул огонёк счастья. Впервые за, фактически, сутки. Лаура помогла ученице застегнуть цепочку, за что получила поцелуй в щеку, а затем и в губы. Мария улыбнулась. — Спасибо.       — Теперь ещё в одно место – и гулять, — Лукина взяла девушку, улыбаясь в ответ, и вместе с Третьяковой пошагали дальше, беззаботно болтая обо всем. Переживания Марии никуда не делись, скорее их углы притупились. Рядом с Лаурой действительно становилось легче, и динамика была, что говорится, налицо, однако где-то в глубине, в самом укромном местечке, Третьякова понимала: вечно женщина рядом не будет.       Дела Лукиной закончились и вправду быстро, а потому совсем скоро они вместе с ученицей неторопливо разгуливали по территории, располагавшейся неподалёку от собора, в котором, казалось, совсем недавно прошёл органный концерт, и уже этим вечером будет повторный.       Наступивший ноябрь уже успел вступить в свои права, и пожелтевшие листья облетали со слабыми порывами ветра. Едва не ударяет мороз, и гостям, безусловно, хочется улететь домой до тех пор, когда начнутся заморозки, ибо же осенне-зимние перелеты были, будут, и есть сущим адом. В особенности посадки, а про них лучше вообще не заикаться, мало того – не думать. Становится жаль не только капитанов воздушного судна, но и свои последние нервные клетки.       Телефон Марии, спустя долгое, казалось, время, завибрировал в сумочке, и от неожиданности девушка не сразу поняла, что вообще происходит. Лаура остановилась перед ученицей, вынуждающие смотря на неё сверху-вниз. Ох уж эта разница в росте (и не только в нем). Выудив устройство из сумки, Третьякова прочитала всплывшую на дисплее надпись, и закатила глаза, нехотя проводя пальцем по экрану, вызывая у Лукиной усмешку.       — Да? — ответила Мария, перебирая в пальчиках подол шелкового платья, едва выглядывающую из-под легкой курточки. Красота-красотой, а осень по расписанию, и в обратном порядке.       — Маш, ты где пропала то? Все нормально? — обеспокоено спросил Андрей, удивляя девушку. Явно она не ожидала услышать проявления такой… Заботы, что ли, от парня. Ожидала, вернее, и даже свято верила, что получит заботу, но не от Макаренко.       — Пойдёт. Я скоро вернусь, — бегло ответила Третьякова, сбрасывая вызов, и убирая телефон обратно. — Наверное, — добавила девушка, томно выдыхая, и покосилась на преподавательницу. По глазам не совсем понятно было, чего та ждёт: подробностей ночных явлений, или, все же, выяснения отношений насчёт настойчивого одноклассника?       — Давай сначала: как, что, почему, так далее, — начала Лаура, жестикулируя, и не отводя взгляд от ученицы. Чувствовало ее сердце подвох. По большой любви среди ночи не приходят. Не проходят сквозь ливни в пижамном комплекте, и неуютно не топчутся в прихожей, не решаясь зайти. А большая ли любовь? Тоже НЕ маленький вопрос.       — Папа умер, — с трудом произнесла Мария, опускаясь на ближайшую лавочку, и даже не беспокоясь о том, что доски все ещё влажные после дождя. Ноги уже физически выдерживать девушку не могли. Нет ни слез, ни бешено бьющегося сердца, и криков без умолку о том, как сильно его любит. Ни-че-го. Лицо Лукиной вытянулось от удивления, и она непременно села рядом с ученицей, обнимая ее за плечи.       — Ох… Как же… Моя девочка, — рука Лауры сместилась на талию, крепко прижимая девушку к себе. Третьякова уткнулась носом в грудь преподавательницы, прикрывая глаза, будто скрываясь в ее объятиях от всех стихийных бедствий, и действительно получалось. — Я буду рядом, слышишь? — сказала Лукина, целуя Марию в висок, и ещё крепче прижимая к себе.       — Слышу, — отозвалась Третьякова, и, томно выдохнув, продолжила: — Когда у нас обратный рейс?       — Завтра утром, — ответила Лаура, устремляя взгляд в голубое небо. Прекрасная погода. И физически хорошо. А на душе – гадко и больно, как ты ни крути…