История

      Мягкая посадка без вреда здоровью, и вот – гостей встречает родной аэропорт «Домодедово». Зла и боли. Встреч и расставаний. Беглых и долгих, изучающих взглядов. Не счесть, сколько здесь проливается слез, и сколько раз сквозь них пробивается счастливая, но вымученная улыбка.       Только перед этой самой посадкой, москвичей и калининградцев, жаждущих попасть на столичную землю, ждало полное разочарование. По погодным условиям рейс перенесли на неопределённый срок, и позже вечером стало ясно: вылет в ночь, чему, собственно, ни члены экипажа, ни также сами пассажиры не рады.       Третьякова, войдя в здание, быстрее всех забирает свой багаж и утопает в объятиях встречающей ее матери. Женщина уже выглядит довольно реабилитировано, но, несмотря на ту самую улыбку, бессонную ночь, проведённую за слезами в обнимку с подушкой, выдают покрасневшие глаза.       — А где Лаура Альбертовна? — спрашивает мать, ища преподавательницу дочери взглядом. Лукина появляется из ниоткуда, аккуратно кладя руку на плечо женщины.       — Здесь, — отвечает Лаура, слабо улыбаясь, и сонно потирая глаза. Спать за всю ночь и перелёт довелось минут двадцать, но даже в этом была своя прелесть: отсутствие сна не грело душу вовсе. А виной всему, безусловно, Мария. Точнее неоправданный страх за ее самочувствие, а потому девушка оказалась в домике преподавательницы уже к половине третьего ночи. Снова. Женщина оборачивается, улыбаясь учителю истории в ответ. — Как вы? Маша сообщила мне о том, что произошло, — пояснила Лукина. — Соболезную.       — Спасибо. Я… позвоню вам, когда выдастся возможность, — проигнорировав вопрос, сказала Третьякова, поспешно направляясь к выходу из аэропорта. Мария, оставив преподавательнице на прощание воздушный поцелуй, догнала мать, подхватывая за руку. Лаура выдохнула, провожая ученицу взглядом, и, забрав багаж, направилась в ту же сторону.       Последующие несколько дней Третьякова не посещала занятия по весьма веским причинам: то организация, то помощь матери, то просто выслушать очередную ее истерику о том, как всё плохо, и они не справятся. «Справимся!» — в очередной раз твердила Мария, обнимая женщину за плечи, и заботливо стирая с глаз слёзы. Та лишь отмахивалась, не веря уже самой себе, однако девушка и не думала сдаваться. Лукина, как и прежде, приходила к Третьяковым домой, пытаясь заниматься с ученицей историей, но получалось ею далеко не всегда.       — Завтра. На Троекуровском, — внезапно выдала Мария прямо посередине написания эссе, отвлекаясь, и заглядывая преподавательнице в глаза.       — Буду, — четко и без колебаний ответила Лаура, зная, что именно там она будет нужнее всего. Директор не оценил рвения со стороны завуча, однако, как бы там ни было, Лукина добьётся своего любой ценой. Особенно ради Третьяковой. — Пиши давай, — преподавательница лучезарно улыбнулась, поднимаясь со стула и направляясь к окну. Уперевшись взглядом на улицу, женщина то и дело слушала, как отчаянно ударяются капли дождя о стекло.       На следующий день фактически ничего не переменилось. Лишь дождь перешёл в жуткий ливень, оставляя за собой не только слякоть и неприятное "мокрое" ощущение, пока пытаешься добраться до машины, но и беспросветные пробки. Жители столицы даже не возникают – привыкли, а вот приезжим приходится совсем нелегко.       Лауры нет на отпевании, и Мария всеми силами пытается ее найти, невзирая на негодование по стороны матери. У той, собственно, вообще возникает вопрос о том, что Лукина должна здесь делать. Но, позабыв о ворчаниях, девушка ринулась на улицу, и, не увидев автомобиль преподавательницы, разочарованно произнесла:       — Ну где же ты? — и Третьякова вернулась обратно в здание, где церемония шла уже полным ходом.       Явилась Лаура уже на Троекуровское, и, на удивление, даже без опозданий. Проведя рукой по спине девушки вне чьих-либо глаз, преподавательница наклонилась к ушку Марии, шепча:       — Прости, цветы покупала, — обжигающий шёпот Лукиной, отчего у Третьяковой бегут мурашки, и, аккуратно вложив свою ладонь в руку женщины, сплетая их пальцы, девушка также тихо ответила:       — Главное, что ты рядом, — Мария произносит это абсолютно спокойно, ведь теперь ее, кажется, ничто не пробьёт – она под надежной защитой преподавательницы. Лаура аккуратно кладёт цветы рядом с деревянным крестом, когда все пришедшие начинают расходиться, и садится на лавочку, невзирая на дождь и капли, неприятно ударяющие прямиком в лицо. Третьякова садится рядом, обхватывая себя руками, и озирается по сторонам, не замечая матери. Та, поняв, что дочь под надёжной "охраной", решила уехать домой, и это отчасти правильное решение.       Мария не плачет, не кричит, и даже в более-менее нормальном настроении, отчего Лаура настораживается. Но девушка либо ещё не осознала всё происходящее, либо просто приняла, как данное, что, по сути, само по себе странно.       — Что ты чувствовала в тот момент, когда… — Третьякова замялась, пытаясь сказать хоть слово, при том не полоснув ножом по чувствам, однако преподавательница прервала, отвечая:       — Безысходность и чувство долга, — Лукина посмотрела на девушку, мягко поглаживая ее по вьющимся волосам. Иной раз казалось, что они понимают друг друга с полуслова, и стоит одному заикнуться – другой тут продолжит, словно прочитав мысли. Звёзды сошлись, карты нагадали. Женщина продолжила: — У каждого по-разному.       — Я понимаю, — Мария выдохнула, всеми силами избегая случайного взгляда на крест, и, прикрыв глаза, обхватила лицо руками, смотря на сырую землю.       — Поплачь, — скорее приказала, чем подсказала Лаура, проводя рукой по спине ученицы, отчего та пустила волну мурашек. — Легче будет, правда, — личный опыт женщины позволял убеждать Третьякову в тех или иных фактах, а потому она безоговорочно верила практически всему, о чем твердила преподавательница.       Сначала слез нет, и слышатся лишь тихие всхлипы, однако вскоре всё перерастает в целую паническую атаку. Глаза Марии краснеют, прожигает неприятное ощущение, и Третьякова, обхватив руками колени, смотрит вплотную на крест, истошно крича:       — Я люблю тебя, — девушка попадает в объятия Лукиной, и та успокаивающе проводит руками от макушки до талии, целуя в светлую голову.       — Всё хорошо, Маша. Все закончилось, — шепчет Лаура, прижимаясь к Марии. Они ещё долго сидят под дождем, мокнут, но, невзирая на непогоду, не уходят. Истерика Третьяковой ещё долго не заканчивается, но спустя некоторое время все же находит в себе силы успокоиться, поднимаясь с лавочки, и стремительно направляется к выходу. Лукина, недолго думая, догоняет девушку, с трудом усаживая ее на заднее сидение машины. Изнурение Марии берет верх, и она засыпает фактически сразу, погружаясь в царство Морфея до конечной остановки. Лаура, аккуратно завернув во двор дома, оглянулась, видя мирно посапывающую девушку, и вымученно улыбнулась, проговаривая:       — Маш? — Третьякова лишь недовольно поёжилась, поворачиваясь на другой бок, однако нежные, аккуратные прикосновения женщины пробуждают ученицу. Лукина выходит из автомобиля первой, и, подав руку девушке, тянет ее к себе, заключая в тёплые объятия.       — Я так рада, что ты рядом, — Мария уткнулась носом в плечо преподавательницы, хватаясь за неё, как утопающий – за соломинку. Лаура, не желая больше ничего говорить, как и, впрочем-то, слышать, впилась в губы девушки, запуская руку в блондинистые волосы, второй обвивая стройную талию. — Спасибо.       — Молчи. Я не могу быть не рядом. Просто помни об этом, — парировала Лукина, не отводя взгляд от карих глаз. Таких родных, таких глубоких, которые она, кажется, уже никогда не разлюбит, и готова утопать в них день за днём. Третьякова молча обняла женщину, вкладывая в этот жест всю свою благодарность, и ещё некоторое время они в обнимку стоят под дождем, никак не желая расставаться, пусть и ненадолго.       Дни летели с неимоверной скоростью, притупляя боль, заглушая её. Мать уже почти восстановилась после столь тяжёлой потери, в то время как Мария давно влилась в обычный, привычный ей темп жизни, пусть и вынужденно, однако на уроках предпочитает больше сидеть на задних партах, погружаясь в собственные мысли. После занятий домой идёт не сразу, а проделывает долгий путь до кладбища, задерживаясь там на пару часов. Завершив рассказ об очередной умопомрачительной неделе, Третьякова кладет руку на памятник из чёрного мрамора, вглядываясь в очертания лица отца, так хорошо видимых на портрете.       — Мне жаль, что ты не рядом, — Мария едва коснулась губами холодного мрамора, сдерживая поток нахлынувших слез. Воспоминания переполняют, и с ними девушка, к сожалению, бороться уже не в силах, но придётся. Ради него, за него… За всех причастных.       — С днём рождения, Машенька, — знакомый, буквально въевшийся в корку мозга, голос выдергивает Третьякову из астрала, заставляя резко обернуться. Лукина оглядывает ученицу, затем памятник и, подойдя ближе, кладёт к земле букет банальных, но прекрасных темно-красных роз.       — Спасибо, — Мария невольно улыбается, наблюдая, с какой заботой преподавательница освобождает букет пленительных цветов от бумажной обертки, насквозь пропитанной водой, в которой они недавно, казалось, стояли. — Даже не представляю, как можно отмечать без него. Ни разу не обходились, а сейчас… Ты случилась в моей жизни.       — Мне лестно, — поднявшись, Лаура улыбнулась, заглядывая в глаза девушки. Они, на удивление, не опустошены, наоборот – полны любви, но потеряны от незнания, как дальше жить без напутствий родимого человека, что поддерживал, даже когда сам был в глубокой… — Посидим ещё немного? — указав на лавочку кивком, спрашивает Лукина.       — Нет. Я всё сказала, — отвечает Третьякова, направляясь к припаркованному автомобилю преподавательницы. В том же месте, в том же положении. Казалось, для Марии сейчас нет человека более предсказуемого, нежели возлюбленная. Лаура, покачав головой в знак согласия, оглядывает участок и догоняет ученицу, садясь за руль.       Вскоре дамы добираются до дома Третьяковых, и Лукина, осознав, что без чая с тортиком не обойдётся, поднимается в квартиру, раздумывая, как бы объяснить матери своё постоянное мелькание в жизни ученицы. К счастью, делать этого не приходится, потому как женщина решает немного задержаться. Мария, усадив гостью за стол, налила ей горячий чай, попутно отрезая небольшой кусочек торта. Одно неосторожное движение – и девушка задевает палец, откуда сразу проливается алая кровь. Лаура реагирует моментально, сжимая палец ученицы руке, немного приостанавливая поток.       — Едко, но метко. Поздравляю, артерию задела, — торжественно заявляет Лукина, протирая боевое ранение спиртом. Третьякова недовольно прошипела от неприятного ощущения жжения, слегка прикусывая язык, свято веруя в то, что одна боль заглушает другую. Завязав аккуратный бантик на бинте, Лаура усадила девушку за стол, однако Мария протестантски вскинула бровь, негодуя. — Сядь, сказала, — отрезала Лукина, грозно смотря на ученицу, и та, усмехнувшись, таки приняла сидячее положение, наблюдая за плавными движениями преподавательницы. Вооружившись другим ножом, поскольку тот был в следах от преступления, Лаура ловко отрезала пару кусочков: один поменьше – себе, и побольше – спутнице. Поставив перед Марией блюдечко с тортиком, женщина быстро управилась с испачканной посудой, усаживаясь рядом.       — Какая заботливая, — подметила Третьякова, улыбаясь и осматривая бантик, завязанный преподавательницей. — Кому расскажешь – не поверят.       — Вот поэтому лучше молчать, — Лукина улыбнулась в ответ, отпивая уже остывший чай, и, положив свою тёплую ладонь поверх руки девушки, кивнула на кусочек торта. — Ешь, а то голодный обморок будет. У вас отвратительная столовая, — преподавательница недовольно цокнула. Сколько бы раз не пыталась заставить ученицу поесть нормально – ни в какую, хоть с ложечки корми.       — Что ты во мне такого нашла? — спросила Мария, проигнорировав просьбу женщины. Лицо девушки вмиг приняло серьёзное выражение, и она не на шутку задумалась над собственным вопросом, волновавшего ее уже в действительности довольно долго.       — Необъяснимое словами чувство. Чувство, что тебе есть, ради кого жить, ощущать, что ты действительно нужен. Не так, ради галочки или личной выгоды, а всерьёз. Мне нравится приходить к вам домой, твоя забота, даже то, как ты пытаешься залезть мне в душу, чего я категорически не переношу. Ты меняешь меня, Маша, — Лаура сжала здоровую руку девушки ещё сильнее, не отводя взгляд ни на секунду. Третьякова расплылась в довольной улыбке, поднимаясь со стула, и нежно поцеловала женщину, передавая в поцелуе всё свои чувства к ней. Лукина ответила, обвивая руками ее талию, усаживая к себе на колени, и провела рукой по блондинистым волосам, запуская в них свои пальцы. Мария разорвала поцелуй, улыбаясь, и прошептала на ушко:       — Я люблю тебя, моя леди, — а затем поцеловала Лауру в щеку, наслаждаясь своим днём рождения. Вероятно, одним из самых лучших…