История

      Проходит весьма внушительное количество времени с похорон, когда Третьякова наконец заново научилась быть счастливой, несмотря на жизненные трудности. Или, по крайней мере, пытаться выглядеть таковой, отодвигая чувства и переживания на самый дальний план, за что, безусловно, "Спасибо" стоит сказать Лукиной: обучила и не прочь практиковать.       Май близится к середине. На дворе погожий денёк, и, несмотря на подступающую жару, ему ничего не помешает быть хорошим. Мария уверенным шагом подходит к учебному заведению и, сохраняя свою напористость, входит вглубь здания, здороваясь со всеми, кто на пути. Лишь Лаура молча, не бросая даже элементарного взгляда, проходит мимо, решительно направляясь в кабинет директора. Третьякова не придает этому значения, ведь обговорено было сразу: знать никто не должен, подходить только по делу, а в лучшем случае - не делать этого вовсе.       Войдя в классный кабинет, Мария вынужденно, за нехваткой места, подсаживается к Андрею, готовясь к уроку. Первой, кажется, заветная история, а значит, сорок пять минут Третьякова будет любоваться любимой женщиной, не отвлекаясь ни на что, ведь персональных занятий ей вполне достаточно для того, чтобы изучить весьма подвластную науку вдоль и поперек.       — Маш, новость слышала уже? — спрашивает Макаренко, не сводя с девушки глаз. Она не обращает на него никакого внимания, продолжая поиски необходимого учебника в сумке, но задает встречный вопрос:       — Которую из? — и тихо усмехается, наконец выудив найденную книгу, положив ее на парту. В последнее время класс получил целый поток информации, которую запомнить не всегда реально, оно и неудивительно: выпускной на носу, подготовка, организация... И, безусловно, ужасающие экзамены.       — Альбертовна уволилась, — парирует Андрей, улыбаясь во все тридцать два. Мария наконец поднимает на него взгляд в изумлении. Долго даже, кажется, не дышит, а затем, тряхнув головой из стороны в сторону, всё же спрашивает:       — Шутишь? — вряд ли бы Третьякова простила ему подобную шутку, ведь она в действительности глупая и... Страшная в некотором плане, однако задает вопрос, надеясь именно на такой исход. Ответ не удовлетворяет:       — Нет. Но я рад, что она наконец уходит. Все четверти мне испортила своим предметом. А ты? — Макаренко вскидывает бровь, не сводя взгляд. Мария, не желая тратить на него свое бесценное время и нервы, вскакивает с места, направляясь к выходу, и уже в дверях сталкивается с Лаурой. Не обращая внимания на переполненный одноклассниками кабинет, Третьякова хватает женщину под руку, насильно выводя из кабинета, и закрывает за собой дверь, явно не желая, чтобы разговор хоть кто-то услышал. Девушка уже, кажется, готова заорать благим матом, однако, успокоившись, сдерживает и этот порыв, с презрением оглядывая преподавательницу.       — Почему я узнаю это от кого-то, а не от тебя? — негодующе спрашивает Мария, но, вопреки, спокойно, с трудом контролируя нарастающий гнев.       — Ваш учитель истории выздоровел, во мне больше нет смысла, — с раздражающим до дрожи спокойствием ответила Лаура, заглядывая в карие очи ученицы, наполненные только злостью, и даже ее преподавательница обосновывает у себя в голове. Сделать уже ничего нельзя, остается только без возражений принимать удары судьбы и, вероятно, Марии.       — А я? — растерянно спрашивает Третьякова, явно не желая услышать то, чего так боится и избегает подобных мыслей. Неужели она в действительности стала внеочередной игрушкой для преподавательницы, попавшись в цепкие руки? Только не это...       — Прости. Всему есть конец, — Лукина просто уходит, оставляя ученицу без ответа, лишь вкладывая в ее дрожащие руки маленький листочек. Мария скатывается вниз по стене, прикрывая ладонью рот, подавляя громкий, душераздирающий крик. Как только женщина выходит из поля зрения девушки, Третьякова сразу же разворачивает листочек. Почерк она узнала мгновенно, пробегаясь глазами по написанному тексту.       — Я буду там, где мне спокойно...? Опять игры? Черт, Лаура... — Мария разрывает листочек на две фактически равных части, не желая сейчас не то, что видеть преподавательницу, элементарно думать о ней. Из кабинета выглядывает Андрей, и, увидев девушку в весьма... Опрометчивом настроении, мигом подходит к ней, поднимая с холодного пола.       — Так, подруга, пойдем.       Подхватив одноклассницу под руку, Макаренко ведёт ее в женский санузел, где, к их общему счастью, нет целой толпы младшеклассниц. Третьякова приводит себя в порядок, но лишь внешне, для галочки. Девушка распахивает окно настежь, жадно вдыхая тёплый, успокаивающий в некотором роде, воздух.       — Это ты из-за… Неё? — таки решается спросить Андрей, скрещивая руки на груди. Его ревности и недопониманию, кажется, нет предела, хотя и поводов, как таковых – ноль. Даже не лучшие друзья, об отношениях и речи быть не может, уж особенно с учетом того, насколько парень противен внутренними ценностями и принципами.       — Какое твоё дело? — резко отвечает Мария, оборачиваясь к однокласснику лицом. Глаза снова заливаются кровью и гневом, поддерживая привычный для девушки ритм. — Ты мне брат, сестра, мать? За попытку – респект. Гуляй, мальчик, — Третьякова помахала рукой на прощание и, захватив сумку из кабинета, уверенно направляется было домой, но по пути встречает того самого Фёдора, с которым, казалось бы, недавно они вместе шли в храм знаний. Удивившись тому, как совпало их отвратительное настроение, Мария села рядом с заплаканным мальчиком, спрашивая: — Фёдь, ты чего? Что случилось?       — Мама с папой поругались, и… Папа ушёл, — Фёдор зарыдал с тройной силой, прикрывая глаза маленькими ладошками. Слёзы медленно капали в них, одна за другой. Мария еле коснулась рукой шелковистых белокурых волос мальчика, аккуратно проводя ею, невольно улыбнулась.       — Я тебя, к сожалению, понимаю. Мой тоже… Ушёл, — улыбка вмиг сползла с лица девушки. Третьякова замолчала, подавляя очередной поток слез. Слишком. Слишком много людей она потеряла менее, чем за год. И слишком уж эти самые люди были ей дороги.       — Надолго? — спросил Фёдор, наконец поднимая покрасневшие глаза на девушку, вглядываясь с неподдельным интересом. В его взгляде можно было утонуть. Такой потерянный, но уже осознанный.       — Навсегда, Федя, — Мария заботливо, по сестрински, погладила мальчика по белокурым волосам. Улыбка вновь просилась в краешках ее губ, и на сей раз передалась Фёдору.       — Ты скучаешь по нему? — вновь спросил Фёдор, смахивая слёзы с глаз.       — Даже не представляешь, насколько, — Третьякова томно выдохнула, прокручивая в голове исключительно счастливые моменты с отцом, никогда не думая с сожалением, ведь всё, что осталось живое, связанное с ним - лишь воспоминания, и девушка старательно их оберегала. — Не трать время на обиды, — Мария сжала руку мальчика в своей и, выслушав слова благодарности, убедившись, что тот действительно в порядке, Третьякова всё же направилась домой.       В квартире, на удивление, не пусто: мать по обычаю возится на кухне, гремя сковородками и приборами, попадающими под руку. Даже из коридора приятно пахнет вкусной едой, которую, безусловно, хотелось бы отведать, но не сегодня, или, по крайней мере, не сейчас. Повесив сумку на вешалку в прихожей, Мария присоединилась к матери, садясь на стул.       — Чего-то рановато ты, — подметила женщина, глядя на часы, и, поцеловав дочь в щёку, вернулась к готовке. — Кушать будешь? Я уже скоро.       — Нет. Не хочется, — ответила Третьякова упираясь взглядом в одну точку. Как Лукина могла так с ней поступить? Не предупредив и совершенно беспричинно... Или, всё же, причина есть? Но об этом, собственно, задумываться хочется меньше всего, и теперь внимание девушки сосредоточено на том самом месте, в которое направилась преподавательница, ничего не сообщив. А больше, чем об этом, Мария думала только об одном, задаваясь тем же вопросом: "Почему?". Мать оборачивается, спрашивая:       — А что случилось? — отвлекшись от готовки, женщина села перед дочерью на корточки, накрывая ее руку своей тёплой ладонью. Тёплые прикосновения мамы, уют родного дома, что ещё необходимо для счастья? Только Лукина…       — Да не, все нормально, — отмахнулась Третьякова, и именно сейчас она нагло врет единственному оставшемуся близкому человеку, глядя прямиком в глаза. Но, стыдливо опустив их вниз, девушка сознаётся: — Лаура Альбертовна уволилась. А я даже не знаю, из-за чего, — кулак Марии с грохотом встретился с деревянной поверхностью стола. Не искривив лица от боли, девушка поднялась, принимаясь расхаживать взад-вперёд по кухне, неровно дыша.       — Хороший преподаватель. Жалко, конечно, а тебе... Разница то какая? — спросила мать, недоуменно смотря на дочь. Их связь друг с другом можно было обосновать лишь совместным интересом к истории, или, по крайней мере, матери хотелось видеть все видеть так, не иначе. Третьякова остановилась, недоверчиво вглядываясь в черты лица матери. Она любит ее, но сможет ли доверить всё, что так волнует? Лукиной смогла…       — Тебе сразу сказать, как есть? — наконец спрашивает Мария, нервно сжимая кулачок. Костяшки побелели от натиска.       — Я начинаю догадываться, — мать опустила взгляд в пол, а затем тряхнула головой пару раз, пытаясь переварить информацию и собственные мысли. — Помоложе уже не вариант? И… Мужского рода?       — Я люблю ее, мама. Сильнее, чем ты отца, — абсолютно серьезно парирует Третьякова, томно выдыхая. Она точно знает, о чем говорит. Ее чувства оказались сильнее, чем она думала, и прочнее, чем хотелось бы. Мария разрушит всё на своем пути, даже то, что так дорого, лишь бы быть ближе к Лауре, банально держа ее за руку, не говоря уже о чем-то более серьезном. Просто чувствовать ее теплоту и размеренный стук любящего сердца, пережившего уже столько, что страшно задумываться. Помолчали. Третьякова продолжила: — А она... Уехала. А самое страшное, я даже не знаю, куда.       — Хорошо, — женщина тяжело выдохнула и дополнила: — Хотя, конечно, ничего хорошего, но мозговой штурм я устрою вам обеим, как только она вернется. Есть предположения? — Мария крепко задумалась. Они, вроде бы, общались вполне достаточно, чтобы знать друг о друге всё, даже больше, однако Лаура крайне редко распространялась о своей истинной истории, гораздо чаще - об истории России. Девушку мгновенно прошибает осознание, и она фактически выкрикивает:       — Калининград!       Блондинистые пряди, медленно, но верно начинающие седеть, развевает морской ветер. Воздух чист, и лёгкие радуются, наполняясь свежестью с внеочередным глубоким вдохом. Сложно даже подумать, сколько лет на ее глазах меняется побережье, сколько слез здесь она видела, расставаний, каждый раз будто самостоятельно проживая каждую услышанную историю. Сделав три шага вдоль берега, Лукина остановилась, чувствуя на себе тяжелый взгляд. Она, увы, знает наперед, как всё будет и отдает себе отчет о том, что разговора не избежать, как бы ни хотелось. Третьякова неторопливо направляется в сторону женщины, раздумывая, с чего начать диалог.       Не хочется вспоминать о том, какой ценой девушка попала в Калининград, предварительно выслушав миллион, если не больше, молитв матери, слез, и, осознав, что вновь пропустит некоторое количество учебных дней, таки полетела одна, не желая лишний раз беспокоить близкого человека. Сейчас она волнуется за двоих, умножая, а стало быть, гораздо сильнее, чем сама Мария.       — Я готова к полной нецензурщине, — начинает Лаура, оборачиваясь к девушке лицом. — Только не спрашивай...       — Почему? — перебивает Третьякова, будто прочитав мысли женщины, чем напрочь отбивает у нее желание говорить. — Всё? Диалог окончен? Хорошо, тогда продолжу я. Ты в кратчайшие сроки стала самым дорогим, самым сокровенным, что у меня когда-либо было. Заменила мне родительскую любовь, помогла обрести самую чистую, в самом лучшем ее проявлении. Только бросила на финальной стадии, когда я осознала это всё, наконец то смогла признаться себе в этом. И то, что ты сказала мне на кухне... Бесценно. Но уже не имеет веса, — выдала Мария на одном дыхании. Лаура ещё долго смотрит на неё, будто взвешивая все "за" и "против", а затем, схватив девушку за руку, ведет в неизвестном направлении. Третьякова пытается вырваться из сильной хватки, но не получается. Сдавшись, она покорно идет за Лукиной, проклиная в эту секунду всё и вся. Затем на горизонте появляется автомобиль, отчего становится только более беспокойно. Мария ворчит, когда преподавательница с огромным усердием заставляет девушку сесть в салон, буквально впихивая ее туда, ворчит, когда Лаура решает просто игнорировать все вопросы, а затем, не выдержав, Лукина бесцеремонно впивается в губы ученицы, затыкая ее хотя бы на несколько секунд. Третьякова протестующе стучит кулачками в грудную клетку женщины, но от сладких уст отрываться желания не испытывает, неосознанно углубляя поцелуй.       — Что, нравится, да? — усмехается Лаура с некой издевкой, с тенью самодовольства оглядывая девушку. Мария лишь молча отводит взгляд на окно, проклиная себя за эту взаимность, пусть и неосознанную. А кому докажешь? — Потерпи немного, моя неугомонная, скоро всё узнаешь, — Лукина вновь устремляет внимание на руль, сосредотачиваясь на дороге.