История

      Едут долго, и Третьякова уже надеется поспать лишний час, однако, как только глаза ее закрываются, Лукина тут же весьма громко проговаривает:       — Приехали, — и, не дожидаясь ответной реакции, выходит из автомобиля, хлопая дверцей. Мария нехотя выходит следом, догоняя женщину.       Перед Третьяковой – старенький панельный дом, переживший гораздо больше исторических событий, чем знала сама преподавательница, и Лаура снова тянет Марию за руку, прямиком вглубь здания. Вместо железной двери с домофоном – деревянная, еле держащаяся на проржавевших петлях. Краска в подъезде оставляет желать лучшего, и тандем прекрасных дам приветствуют лишь облезшие стены. Страшно даже представить, сколько лет этому дому в лучшем случае. Освободив спутницу из крепкой хватки, Лукина нырнула рукой в карман, и ее в ладони, словно по волшебству, появилась связка ключей с каким-то потертым, искалеченным временем брелком, размашистые буквы на котором гласили: «Берн, 1997й». Провернув самым большим ключом в замочной скважине, Лаура с ловкостью открыла дверь, проходя в квартиру первая, оставляя Марию где-то позади. Девушка, не решаясь сделать ни шага, все же собралась с мыслями, и таки прошла за женщиной, захлопывая дверь.       Лукина щелкнула выключатель. Комната залилась желтым потолочным светом. Лампочка изредка моргала, накаляя атмосферу, и Третьяковой, с каждой минутой нахождения здесь, становилось все страшнее. Хотелось только домой, и это место, увы, не грело, лишь держало в напряжении, от которого хотелось избавиться как можно скорее.       Лаура села на стул. Тот издал характерный скрип, но на него женщина не о обратила никакого внимания, полушёпотом проговаривая:       — Собственно, мой глаз бури, — преподавательница развела руками, бросаясь весьма несвойственными ей терминами. Мария пробежалась изучающим взглядом по помещению, будто оценивая, и оно ей совершенно не по нраву.       — Как здесь может быть спокойно? — спросила Третьякова, не желая лишний раз оглядывать скромную кухню, на которой расположились дамы. Потраченных нервов и так… Достаточно. Отец, выпускной, экзамены... Всё отягощает, значительно ухудшая и без того не самый лучший расклад. — Лар, я тебя прошу, давай вернёмся в Москву, — умоляюще произнесла девушка, смотря на Лукину. Та в действительности спокойна, словно удав, лишь внимательно выслушивает ученицу.       — Нет, — категорично отвечает Лаура, абсолютно не собирающаяся идти на компромисс. Женщина поднимается со стула, делая несколько шагов по кухне, и Мария, наблюдая за всем спектаклем, что происходит вокруг, неожиданно осознает: столько всего девушка переняла от преподавательницы... Манеры, некоторые фразы, в целом взгляд на мир. Тяжело задумываться, что человек, обучивший тебя стольким вещам, сейчас просто напросто отрекается, не печалясь о последствиях. — Я не бросаю тебя на произвол судьбы, мне нужен отдых, — будто прочитав мысли ученицы, поясняет Лукина, и снова встречается глазами, полными боли. Она видела их, и, увы, уже не раз. На похоронах, каждый раз, когда преподавательница говорила о том, что уйдет раньше или не прийдет вовсе, когда не получалось встретиться по весьма веским причинам.       — А обо мне ты не подумала? — начинает Третьякова уже на повышенных от недовольства, льющегося через край, тонах. Слишком много тайн и слишком мало прояснений. Неизвестно, в данном случае, абсолютно ничего, очевидна только любовь, которой девушка придает, по-видимому, чересчур огромное значение. — Ладно, — Мария едва успокаивается, не желая расставаться на такой ноте, и спрашивает, надеясь получить желаемый ответ: — Ты... Разойтись хочешь?       — Нет, я... — запинается Лаура, удивляясь слишком прямолинейному вопросу, не находя подходящих слов. — Не совсем, просто...       — В чем тогда проблема? — бесцеремонно перебивает Третьякова, уже не в силах бороться с агрессией, и не испытывая на то особого желания. Встав напротив женщины, девушка улавливает ее взгляд. Глаза бегают туда сюда, и, зажмурив их, тем самым сосредотачиваясь, Лукина продолжает:       — Я...       — Послушай меня! — выкрикивает Мария, снова перебивая. Женщина, выйдя из-под контроля, обхватила лицо ученицы в свои крепкие руки, заставляя смотреть глаза в глаза, никак не мимо.       — Нет, это ТЫ меня послушай! — буквально шипит Лаура, явно устав от чрезмерного количества децибел в голосе девушки. — Я только и слышу, Маша, о том, как эгоистично поступаю, не думая о тебе. Не было ни минуты, ни одной хреновой минуты, когда бы ты была вне моих мыслей. Всё время думаю, как там моя девочка, хорошо ли ей без меня, тепло ли одета, да я про сына собственного так не думаю, как про тебя! И зря, — Лукина выпускает Третьякову из хватки, тяжело выдыхая. Открыв окно, сполна глотнув прохладного, свежего воздуха, Лаура продолжила: — Впрочем, это уже не имеет значения, — женщина усмехается и под обеспокоенным взглядом Марии скатывается спиной по стене вниз.       — Что? Плохо? — Третьякова садится рядом с женщиной, сплетая ее и свои пальцы рук в крепкий замок. Лукина расплывается в улыбке, второй рукой гладя девушку по шелковистым волосам, и еле слышно проговаривает:       — Я тебя люблю, Маш, — Мария улыбается ее словам, наклоняется ближе к уху преподавательницы и также шепотом отвечает:       — И я тебя, Лаура, — Третьякова целует женщину в щеку, не переставая улыбаться.       Лукина перехватывает уста девушки, жадно впиваясь в них, едва покусывая от нахлынувших чувств, но даже этого хватает, чтобы кровь сочилась из пухлых губ. Не обращая на красную жидкость никакого внимания, преподавательница все также покрывает желанные губы поцелуями, спускаясь ниже, к шее. Мария едва успевает отвечать, периодически хрипло постанывая от удовольствия. Решив, что так дело не пойдёт, и на холодном кафеле целоваться неудобно, Лаура поднимается, тянет ученицу на себя, и вместе они буквально бегут в спальню.       Комната, на удивление, отличается от других. Кардинально. Свет здесь совсем иной, солнечная сторона даёт о себе знать, однако сейчас не играет особо важной роли – солнце уже давно зашло, не даруя больше жаркие, согревающие лучи. Мебель абсолютно новая, особенно лакированный стол из тёмного дерева, за которым преподавательница, очевидно, проводила больше всего бесценного времени.       Аккуратно уложив Третьякову на постель, Лукина продолжила начатое, покусывая нежную кожу на шее девушки, оставляя за собой багровые засосы, всеми силами показывая, кому подвластна Мария и отчего сходит с ума. Лаура ловко расстегнула пуговицы на рубашке девушки, стягивая атрибут одежды, ставший вовсе ни к чему. Последняя далась с огромным трудом, а потому, не желая ждать и мучиться, Лукина с нитками оторвала пуговицу. Мария не возражала, лишь довольствуясь картиной, которую, очевидно, ждала очень долго и с трепетом. Отбросив верх в сторону, Лаура жадно оглядела тело девушки и стройную фигуру, ухмыляясь. Третьякова подалась вперед. Холодные, напряженные руки Лукиной сместились на спину ученицы, пытаясь расстегнуть неподвластный замочек на бюстгальтере, только никак не получалось. Усмехнувшись, Мария помогла преподавательнице, ловким движением избавляясь от нижнего белья. Лаура припала к груди, оставляя на ней влажную дорожку из поцелуев и красные следы от помады. Спустившись по телу ниже, Лукина добралась до брюк, и, расстегнув пуговицу, опустив молнию вниз, приспустила их к бедрам. Третьякова закинула голову назад, предвкушая наслаждение. Внизу живота уже все полыхало от возбуждения, заставляя девушку сдвигать ноги, подавляя наслаждение, но оно лишь усиливалось. Женщина аккуратно поцеловала пульсирующую запретную зону сквозь кружевные трусики, бесцеремонно срывая их. Облизав губы, Лаура с огромным удовольствием раздвинула складочки, делая аккуратные, плавные движения языком, словно выводя какой-то узор. Мария громко простонала имя преподавательницы, и спустя считанные секунды девушку захлестнула волна оргазма, забирая в свои приятные объятия.       Лукина легла рядом, облегченно выдыхая, и расслабленно улыбаясь. Третьякова сглотнула слюну, в надежде смочить засохшее от громких стонов горло, однако не получилось, и девушка, умоляюще взглянув на преподавательницу, сказала:       — Пить хочу, — и Лаура тут же поднимается с кровати, направляясь в другой конец квартиры. Метнувшись туда-обратно, женщина поставила стакан на прикроватную тумбочку, вновь ложась на смятую постель. Осушив стакан одним глотком, Мария прижалась к преподавательнице, обнимая ее за талию. Лукина обняла в ответ, целуя ученицу в макушку, и, улыбнувшись, сказала то, что Третьякова так долго мечтала услышать:       — Вот теперь я готова вернуться в Москву, — и Мария, счастливо улыбаясь, сильнее прижалась к возлюбленной, слушая размеренные, спокойные постукивания сердца. Лежат дамы еще очень долго, и Третьякова даже не задается вопросом о том, стоило ли проделывать столь долгий путь, тратить столько нервов, дабы просто оказаться в теплых объятиях любимого человека. Стоило. Безоговорочно.       Путь в столицу кажется ничем по сравнению с великолепно проведенной ночью, и перелет проходит буквально по щелчку пальца. Экипаж уверенно и без колебаний выполняет свою работу по определенному сценарию, и весь полёт по ощущениям гораздо приятнее, нежели чем тогда, на осенних каникулах, когда девушке и ее компании впервые посчастливилось увидеть Калининград.       Не успевает Мария опомниться, как они с Лаурой оказываются уже совсем близко к дому. Внезапно Третьякову охватывает чувство волнения, которое она, как не хотела бы, не в состоянии подавить, и остаётся с ним один на один, не желая нагружать преподавательницу своими пустяковыми проблемами. Сейчас ей и самой не сладко, однако внешне, как и всегда, Лукина спокойна, не подавая виду, что что-то идёт не совсем по плану. Таксист аккуратно заруливает во двор, приложение в телефоне выдаёт необходимую сумму, и Лаура, пересчитав купюры, протягивает их водителю, выходит первой из машины, подавая Марии руку. В следующую секунду Третьякова неуверенно дергает ручку двери собственной квартиры, и, пригласив за собой женщину, захлопывает, звуками пытаясь намекнуть, что пришли наконец-то. Спустя пару минут мать появляется в коридоре.       В следующий раз Мария "очнулась" на кухне, когда и возлюбленная, и мать непонимающе смотрели на неё, задаваясь одним и тем же вопросом: почему девушка ещё здесь, хотя попросили выйти? Неловко улыбнувшись, Третьякова встала со стула, закрывая за собой дверь на кухню, и удаляется в спальню, ложась на мягкую кровать. Проходит ещё некоторое время, когда Лукина, хохоча, входит в комнату, где Мария уже мирно посапывает, но, услышав громкий звук захлопнувшейся двери, подрывается. Лаура села рядом, улыбаясь.       — Ты чего? — спрашивает Третьякова, принимая сидячее положение, и потирает ладонями глаза, пытаясь пробудиться, но то, о чем говорит Лукина – работает лучше всякого кофе и энергетиков вместе взятых.       — У тебя прекрасная мама, — Лаура проводит тыльной стороной ладони по щеке девушки, вовлекая ее в нежный поцелуй. После всех пережитых страстей – заслужила. Мария отвечает, но удовольствие длится не особо долго, и ученица спешит разорвать поцелуй, спрашивая:       — Вам все же удалось найти общий язык? — Третьякова, склонив голову набок, с непреодолимым интересом оглядывает преподавательницу. Та, ложась на кровать, заключив девушку в тёплые объятия, отвечает:       — Да, причём никому не пришлось прикусывать свой, — острит Лукина, а значит, что все прошло слишком хорошо. И, не желая раскрывать карт и причин своего мастерского заговора матерей учениц, накрывает уста Марии трепетным поцелуем. Уже не страшно, как раньше бывало, что их застанет мать, они уверены в своих поступках, как никогда ранее, и готовы, кажется, заполонить своей безумной историей весь мир. Лаура уже и сама не понимает, почему вдруг стала такой сентиментальной, однако не собирается противоречить этому дурманящему, сладостному чувству. Третьякова, вдоволь насладившись компанией на вечер, и, кажется, на всю жизнь, все же спрашивает:       — А как с работой? Что делать будем? — не раздумывая ни секунды, Лукина ответила:       — Что-нибудь придумаем. Главное, что вместе, — и притянула ученицу к себе за талию, впиваясь в губы.