Я не боюсь жить

Октябрь заглядывает к нему всё реже, и если заглядывает, то постоянно молчит. Даже не интересуется, поел ли Гюстав и все ли таблетки выпил. По идее, его самого не должно волновать состояние рыжего. Но его волнует. Он не может перестать думать о том, что же всё-таки могло настолько изменить жизнерадостного парня, и невольно в нем прорезаются черты старого Гюстава: безразличного, уставшего, вымотанного. Он не должен быть таким. Потому что он всегда веселый и добрый. Но если так подумать, то он все время утешал его. Но никто не утешил его самого. В очередной раз он садится на край кровати, устремляя свой полумертвый взгляд на черноглазого, тот не выдерживает и, насколько это позволяет аппарат Илизарова, поддается вперед, обнимая того двумя руками. В его глазах читается непонимание и даже в некоторой степени смущение, но это намного, намного лучше, чем холодное безразличие. Рыжий сидит пару минут в ступоре, а затем также, но намного робее, обнимает того в ответ. — Ты прав, я сам не свой, но тебе пока не о чем волноваться. — И все же ты должен сказать, что с тобой происходит. — Все хорошо, а вот с тобой тоже что-то не то: обычно тебя не интересовало то, что происходит со мной, верно? — Ты переводишь тему. — Я перевожу тему. И все же тебе не нужно беспокоиться. — Поверить тебе на́ слово будет сложно. — А ты попытайся, — одной рукой кареглазый поглаживал собеседника по спине, а второй прижимал к себе. — Скоро закончится моё время, так что я, пожалуй, пойду. — Угу. Удачи. Дверь за ним захлопнулась, но он так просто сдаваться не собирался. Поспешно взяв костыли в руки, он направился к двери, тут же приоткрывая ее. Октябрь стоял посреди коридора. Он стоял не один. Более того, он обнимал кого-то. Это вообще не его дело, но почему-то от увиденного резко защемило в груди, а в горло стремглав поднялся словно из ниоткуда ком, не дающий вдохнуть. Они отходят друг от друга, а Гюстав молниеносно прячется в палату, торопливо ковыляя к своей койке. Резко отставив костыли в сторону, он сел на край мебели. Мысли срезали одна другую, и было сложно сориентироваться на чем-то одном, но при каждой из них в голове звучала только одна фраза, сказанная при звездах: «Ты мне нравишься» А теперь он обнимается с кем-то в коридоре. Вероятность того, что это была сестра или знакомая, очень мала, так что в душу закрадывались самые худшие варианты развития ситуации. В наихудшем это конечно же его попытка умереть. Ну, смотря для кого наихудший. Голос в голове кричал, срывая голос, о том, что так ему и надо; он никому не нужен, это был лишь обман. И все, что ему приходилось делать — молчаливо признавать его правоту. А он ведь и не мог сказать что-то против. Это было чистой правдой. За мыслями незаметно протекли еще сутки. К нему снова зашёл Октябрь. Снова такой же угрюмый. — Ты ничего не хочешь мне сказать, Октябрь? — Ты о чём? — Почему ты все время что-то скрываешь? Я хочу знать правду. Хочу, чтобы ты доверял мне так же, как и я доверялся тебе. Но почему-то вместо этого ты только и делаешь, что отмалчиваешься! Скажи хоть что-нибудь! — Я говорил тебе, что объясню чуть поз- — Когда позже? Когда я умру? Скажи же сразу, тебе трудно? — Да, мне трудно. Я просто хочу- — Я тоже может чего-то хочу. Но почему-то у меня этого нет. — Что же, я могу предоставить тебе целых два варианта на выбор: либо ты ничего не узнаешь и я отстаю от тебя, а там хоть помирай, или же ты даешь мне хоть каплю времени, чтобы- — Первое. Я уверен. Спасибо за помощь, она мне не нужна была. Катись отсюда. Удачи в жизни, всего самого наилучшего, — Гюстав говорил это с нескрываемым сарказмом, — а теперь можешь уходить. Дверь там. Ничего не сказав, рыжий вышел, громко хлопнув дверью.

И это все, ради чего они так старались?